Фарфоровые сны

Я буду искать тебя в тысяче миров

и десяти тысячах жизней,

пока не найду…

47 ронинов ©

И настал самый темный день в году. И пришла самая долгая ночь. Ночь перед Дунчжи. Сияла на чернильно-черном небосводе полнобокая луна. Жемчужный свет ее заливал золотые пагоды необъятного дворца, что служил домом Сыну Неба, освещал укрытые снегом сады и скованные толщей алмазного льда воды Золотых каналов. Лучи бледного света танцевали в вихре снегопада, а снежинки напоминали россыпь блесток, — и вместе свет и снег превращали мир в феерию зимней сказки. В ту лунную снежную ночь гулял по коридорам и покоям дворца Императора, как истинный хозяин Поднебесной, ледяной ветер: проникал в спальни, едва заметно развевал тяжелые ткани пологов, за которыми скрыты были широкие резные кровати из темного дуба. Особенно сильные порывы грозили затушить и без того тлеющие угли в каменных каминах. Холод, исходящий от самих стен, сковывал стражников, что стояли у каждой запертой на засов тяжелой двери. Ледяными иглами пронизывал тела мужей, пробираясь под тёплые ткани зимних ханьфу, и заставлял дрожать их от колких мурашек. Но даже тот холод не мог бороться с мороком декабрьской ночи, что и самых стойких воинов манил в миры Морфея. Морозная ночь, пахнущая студеным небом и далекими звездами, словно захватив в плен Запретный город и его жителей, теперь неспешно прогуливалась по своим владениям. Будто сама Чан-Э, ночь одаривала снами — яркими и красочными картинами прошлых жизней, возможных жизней, будущих жизней. Кто-то спал с улыбкой на устах, медленно, равномерно выдыхая молочный пар в кристально-прозрачную свежесть комнат. Кто-то укутывался в пуховые одеяла с головой, словно прячась от неведомых кошмаров. А в одной из спален, если прислушаться, тишину разрезало сбивчивое рваное дыхание, неразборчивый шепот, бормотание, шорох сжимающихся меж пальцами простыней и скрип кровати от тревожно мечущейся по ней юной девушки. Тот сон… Тот проклятый сон приходил к ней не первую ночь! Но лишь теперь, когда тьма над Поднебесной царственно захватила пески времени, а Ночь и не думала уходить, Принцесса словно падала, тонула, глубже и глубже утопала в сновидении. Уносясь в фантазию, все явственнее чувствовала каждое, до разрывающей грудь боли о ком-то напоминающее прикосновение, отчетливее слышала бархат знакомого голоса. А во сне ее все пылает огнем! Во сне воздух цвета киновари, и привкус раскаленного металла и соли на покрытых каплями пота потрескавшихся губах. С затянутых серо-оранжевым дымом небес невозможно медленно летят на выжженную землю крупные хлопья снега. Нити кроваво-красного зарева, хрупкий звук дыхания и мертвое безмолвие рассветного часа ткут паутину мира из пугающих темных песен и легенд, что тихо шепчут под покровом ночи. Меч выскальзывает из ослабевших рук, беззвучно падая у ног. Безупречная холодная сталь больше не отражает ни лучи восходящего солнца, ни лик девушки-воина. За запекающимися разводами — следами самой смерти — не видны выгравированные у рукояти заповеди. 忠 武 義 погрязли в крови врагов. Долина у подножия гор превратилась в братскую могилу для тысяч искалеченных душ и тел, что уже никогда не окажутся в землях родовых кладбищ и храмов. Мулан опускается на колени перед кем-то совершенно незнакомым. Берет из окоченевших рук его маленький кинжал и аккуратно разрезает черную нить на шее. Снимает деревянный жетон, что носил каждый солдат императорской армии. Хлопья снега валят и валят. Укутывают долину, заметая следы кровавой бойни. Принцесса, не сдвигаясь с места, прожигает взглядом грязную ладонь с амулетом, сохранившим ценное для кого-то имя. Чи Фу — так его назвали отец и мать. Доспехи давят на грудь. И средь гор, средь уснувших навечно солдат, сжимаются ладони в кулаки. Края деревяшки впиваются в кожу слабым укусом, а судорожно-рваный выдох рвется наружу. Закрываются глаза. Жгут веки соленые слезы, грязными ручьями стекающие по липким щекам. И разносится над ущельем пронзительный крик, полный отчаянной боли, граничащей с безумием безысходности. Голос ее хрустальным эхом отражается от гор, разносясь похоронной песнью под высоким небосводом ущелья. Прощальной песнью, полной скорби, — такой, какой не должен испытывать человек. Боль! Крик такой громкий, рождающийся где-то под левым ребром. И крошатся кости. И разрывается грудь. Воин — воительница, Небо! — кричит изо всех сил. А боль все не проходит. Как надрывающая сердца Хуанхэ, бурные воды которой каждый сезон весеннего равноденствия выходили из берегов, боль бушует и рвется наружу. И когда боль полностью накрывает волной её тело, когда дышать становится невозможно, тогда с криком выходит из нее весь воздух. И становится пугающе темно. Жарко и темно. Здесь, в этом мире, Мулан раненной птицей бьется, мечется по огромной кровати, не ощущая холода спальни. Жар охватывает. Жар — такой настоящий, такой опаляющий! Лишь ветер за стенами дворца тихо завывает раненным зверем, вторя ее чувствам, что разрывают грудь. Там, во сне, она вдруг просыпается. И вот уже нет поле боя. Видит знакомый навес шатра над головой. Да-да! Она снова в шатре, на походном ложе из мягкой рисовой соломы, укрытой несколькими слоями льняных простыней. Прохладный воздух касается разгоряченных плеч. И огнем заботливо объята каждая частичка, каждая клеточка в этот миг воистину хрупкого тела! И двинутся невозможно! Боги, как больно! — Прошу, не двигайся, Мулан! — Отчаянно, как отчаянно имя ее звучит. — Иначе придется звать лекаря. Сон в этот миг каждую ночь менялся — словно бы время там ускорялось. Словно бы до утра Ночь хотела ей что-то показать, но всегда рассвет наступал раньше, чем она успевала. Но не в этот раз. В ночь Вершины зимы сновидение не спешит заканчиваться. Оттого Мулан явственно проживает всю боль — а ветер уж оглушает своим пугающе тихим заунывным свистом коридоры дворца. Пытка кажется бесконечно долгой, пока что-то прохладное не остужает опаленную пламенем кожу. Да, да — лекаря нельзя. Нельзя же? Почему нельзя? Мулан старается кивнуть, но не уверена, выходит ли. Отчего же во сне никогда нельзя двинуться, когда хочется? Ее руку отпускают, и тут же что-то прохладно-мягкое снова касается рваной кровоточащей раны под ребрами, даря восхитительнейшее, долгожданное умиротворение. Она терпеливо лежит, стараясь не шевелиться. Непослушное дыхание выравнивается, и Мулан понимает, что чувствует аромат свежей мяты и горечь сока толченых трав, и плавящийся сладковатый воск свечей. — Вот так. — Со взмокшего лба аккуратно убирают прилипшие пряди, а она уже сознательно поворачивает голову чуть набок, следуя за мимолетным касанием. — Ты молодец. Словно укротил поглощающий ее смертельный огонь, — и нужно лишь открыть глаза, чтобы увидеть! — А теперь поспи. — Убаюкивая, ее накрывают прохладной мягкой тканью. Противиться тихому властному голосу и ставшему вмиг расслабленному потяжелевшему телу невозможно. — Нет-нет-нет… — По драгоценному персиковому шелку иссиня-черные волосы рассыпаются, мокнут к горячим липким вискам пряди, голова ее по подушкам мечется, дыхание сбивается сильнее, в галопе сердце заходится. — Не уходи-не уходи… — бьется-бьется в груди, стучит сердечко, выступают бусины-капли холодного пота на лбу, сжимаются до побелевших костяшек руки в кулаки, а тонкие пальцы с силой впиваются в простыни. Жар и холод сменяющими друг друга волнами обрушиваются на тело. — Не уходи… И хочется кричать ей: «Не оставляй! Кто бы ты ни был, не оставляй, прошу! Почему ты уходишь?!» Но он всегда молча бросал ее в этот момент. — Мулан… Ты можешь слышать меня? Страшно! Боги, как страшно! — Я здесь, Мулан. Страх глушит его голос, страх сводит внутренности, страх леденит кровь и заставляет уста судорожно вторить и вторить: — Не уходи… не уходи! — И уж не разобрать, во сне ли, наяву ли, но генерал так нужен ей! — Я никогда тебя не оставлю. Услышь, пожалуйста! Я найду тебя… — Юн! Грохот! То сильный порыв ветра, что разбушевался за стенами замка, вдруг постучал в ее окно — но дребезжание стекла заглушил вскрик вмиг вырвавшейся из пут сна девушки. — Юн! И имя генерала императорской армии горящим, дерущим горло криком остается на ее устах. Имя полыхает, опаляет губы, сердце все еще заходится в бешеном ритме, а Мулан быстро откидывает легкое одеяло, спускает босые ступни на каменный пол, устланный циновками и ткаными коврами, и дергает ткань золотого полога в сторону.

***

В ту ночь генералу Тунгу не спалось. В сапфировых сумерках за окном завывала диким волком разбушевавшаяся вьюга, что скрывала звездное небо, стеной валил уже совсем не блестящий, но крупный, пушистый снег. Белоснежные хлопья облепляли золото статуй и красное дерево резных скамеек в садах, пушистыми мантиями укутывали невысокие деревья и сугробами собирались на маленьких кустах роз. Там, за стенами его спальни, должно быть, жутко холодно. Да и во дворце не лучше: рукотворный дом Сына Неба покорял необъятностью и просторами, золотом и шелками убранств, жемчугами и россыпью драгоценных камней, что украшали каждый предмет мебели. Но роскошь и богатство, что и не снились смертному, увы, не могли согреть даже сотни каминов. Лишь само Солнце за честь почитало возможность одаривать дворец теплом. В здании же, где размещался генерал и солдаты, не бывшие евнухами, опочивальни были куда более скромными, а окна не такими огромными. Балдахины не из золотого расшитого бисером шелка, что дозволено было иметь лишь семье Императора, а из темно-бордового бархата, постели из плотного винного льна с вышитыми золотом Драконами, и камины, наполненные углями, дарили спальным комнатам больше тепла, чем им, наверное, дозволено было иметь. Несколько больших свечей на низком столе у его кровати уже догорали, отбрасывая пляшущие тени на аскетичное для мужа его чина убранство комнаты, состоящее из кровати и топчана для ног, прикроватного столика и письменного стола с резным стулом, небольшого сундука и комодов. Свечи таяли, расплываясь в хрустале лампад горячим воском, а утро совсем еще не приближалось. В груди ныло тревожное предчувствие, как если бы вот-вот должно было что-то случиться. Но, видят Боги, он сделал все, чтобы это «что-то», имя которому он даже мысленно отказывался давать, не воплотилось в жизнь! Юн ведь давно уже смирился с самым своим главным страхом. Научился с ним… Жить? Спать. Дышать. Скрывать мысли и прятать взгляды. Не замечать, не слышать, не ощущать — нет, не жить, наверное. Существовать, чтобы только жить могла она. Нюйва не всегда дарует крылья. Порой госпожа, тихо и нежно посмеиваясь, играючи режет их наживую, оставляя у лопаток две вечно кровоточащие раны. И все, о чем он смел мечтать и молить богиню — быть милосердной к невинному дитяти, что не заслужила мук в этой жизни. Что по глупо-жестокому замыслу Небес была предначертана ему и связана с ним в каждой из эпох. Мужчина тяжело вздыхает и бросает попытки уснуть. Поднимается с кровати, дергает полог и спускает ноги на каменный пол. Трет ладонями лицо до красноты, только бы избавиться от гнетущего, давящего чувства растущей, словно травы в садах дворца после дождя, тревоги. Нет-нет! Это невозможно! Невозможно! Она ничего не знает и не узнает! Ничего не поняла ни в те ночи, что якобы являли ей кошмары, которыми она непременно делилась с ним каждое утро перед тренировкой по стрельбе из лука, не поймет и в эту. Юн поднимается на ноги. Пара шагов до камина — хватает вазон с углями. Одно движение — и искры летят из камина во все стороны, красными крошечными огоньками светятся в сумерках комнаты. Он упирается ладонями в каменную кладку, склонив голову вниз, жмурится. Надо бы вызвать наложницу, пусть и претит до спазма мерзкой тошноты сама мысль о прикосновении не к желанному до одури телу. Небо, помоги ему! Ибо битва с демоном проклятой страсти выматывала и иссушала с каждым днем все сильнее и сильнее. И если обуздать запретную любовь он мог, то губительное в своей силе желание с легкостью скидывало поводья контроля, стоило лишь покрову ночи укрыть Империю. А может… Надо бы убраться из Запретного города? Выпросить, вымолить у Императора поход к Северным границам? Да только мысль о том, чтобы оставить ее одну здесь еще хуже. Ты жалкое слабое ничтожество, Юн, ради собственного спокойствия помышляющий бросить самое невинное, самое чистое дитя Неба на растерзание императорским собакам. Они сожрут ее, как кусок мяса. С потрохами. И не подавятся. Ни в одной из судеб, являвшихся ему во снах уже несколько лет, не были они с Мулан так близки и так далеки одновременно. Изо дня в день, семнадцать лет подряд была она на расстоянии вытянутой руки, но невозможно далеко от него. Ибо помыслы о дочери Императора для такого, как он, для смертного подданного — путь к казни. И жизнь отдать за то, чтоб узнать ее вкус — легко! Но вот обречь ее на жизнь без себя — неимоверно тяжело. Дьявол! Что делать?! Радостное возбуждение, сияющее светом тысячи солнц вмиг его ослепляет, врывается в пучину темных чувств и мыслей, что засасывают его, как северные болота в самых глухих деревнях Поднебесной. И словно сердце пускается в бешенную скачку! То Мулан! Не спит! И в тот миг, когда он отталкивается от камина, выпрямляется, не успев понять, что хочет сделать дальше, дверь в его опочивальню распахивается. От ворвавшегося в спальню порыва ледяного ветра по обнаженной спине проносится табун мурашек, а несобранные в привычный пучок волосы едва заметно развеваются. И легкие с первым вдохом полнятся запахом хрустящего снега, свежего мороза и нежных роз, покрытых инеем. Голова генерала тут же снова опускается в учтивом поклоне. — Ваше Выс… — Перестаньте, пожалуйста. Никого же нет. Юн поднимает голову, и взор его агатовых очей оказывается прикован к невысокой хрупкой фигурке юной Принцессы, укутанной в черный плащ, кои надевали в холода наложницы. Глубокий капюшон и плечи покрыты мерцающими снежинками, что на глазах превращаются в капли чистейшей воды, украшают ее одежды подобно драгоценной россыпи бриллиантов. Когда, Боги, и где его взяла, ежели эта несносная девица не оставалась одна ни на миг? Или же кто-то из девушек гарема помог? Фарфоровая кожа ее изящной шеи на фоне бархата плаща кажется ему совсем тонкой, порозовевшие с мороза щеки и приоткрытые уста нежнее лепестков роз, растрепанные, наспех перехваченные лентой длинные локоны чуть вьются после сна, а взгляд очей, что напоминает взор невинного оленёнка, с бесстыдным любопытством изучает его торс. То, что видит она сейчас, ей следовало бы впервые увидеть в спальне мужа после ритуала венчания. Принцесса не впервой сбегала из дворца, но никогда еще не набиралась столь откровенной дерзости, смелости и наглости, чтоб заявиться к нему посреди ночи! И хвала Небесам за это! Ведь прямо сейчас мышцы живота напрягаются, и словно он чувствует ее пальцы на себе, ее невинное смущение и дерзкое желание дотронуться. Мулан же, словно очарованная, околдованная полутьмой спальни и отблеском теплого света на темной бронзовой коже, не двигается, не моргает, не дышит. Время, как зыбучий песок, медленно, но верно затягивает их в ловушку столь неуместной чувственно-прекрасной пытки, от которой кончики пальцев его покалывают. И хочется чего-то, о чем и помыслить нельзя! Нет-нет! Генерал громко сглатывает. Быстро отворачивается, усилием выдрессированной за годы войны воли вырывая себя из плена ее глаз, и в два шага оказывается у кровати. — Вам не следовало приходить. — Юн накидывает на себя спальную рубаху, опоясывает талию, пока она стоит у порога. И грубые слова, словно камни, бросает. — Вы могли наткнуться на то, что юным Принцессам видеть не положено, госпожа. Мне нужно приказать высечь стражу? Генерал чувствует, как острым уколом обиды отзываются в ней слова. В груди его бьется, трепыхается «Прости!», но упрямо сжатые губы не дают мысли воплотиться в звук. — Юным Принцессам не положено многое из того, что я делала. Вас не волновала прилежность моего воспитания, пока я была ребенком, генерал. Его маленькая, упрямая, прекрасная, как роза с шипами, Принцесса. Юн вздыхает, стараясь скрыть ненужную улыбку, всякий раз норовящую расцвести на губах, стоит ей, наплевав на все заветы и добродетели, проявить недозволенную дерзость. — Снова сны? — голос его смягчается. Мулан топчется у двери, не решаясь скинуть плащ, и крамольная мысль о том, что если же она так торопилась и волновалась, то под тяжелой тканью скрывается лишь шелк ночной сорочки, медленно горячит кровь в его венах. — Нет! То есть да… Почти. Я не… — совсем запуталась. Он мог бы ей помочь, мог бы объяснить, но боится, что этим только сделает хуже. — Я думаю, это не сны. — И что же это? — генерал обходит кровать и останавливается в нескольких шагах от гостьи. — А вы… Вы разве не чувствуете ничего? Вот смех! Она смелее, чем бравый генерал, пару лет назад одержавший победу над армией кочевников! Мулан борется за них, в то время как он с легкой улыбкой произносит сущий бред: — Я чувствую, что пол холоден. Что от углей в камине и от свечей в лампадах идет жар. И что от твоего запаха пьянею быстрее, чем от опиума, — оттого держусь, как могу, далеко и близко одновременно. Что от одного взгляда, по первой же просьбе, готов отречься от клятв, подвергнуть сомнениям постулаты, сжечь, убить! Что из последних сил пытаюсь сохранить ту твою жизнь, которую ты заслужила. — Нет! Нет-нет! — Девушка головой отчаянно трясет. — Все не то! Вы говорите не то! Помните… Помните, я сказала, что люблю вас? Люблю вас… Люблюлюблюлюблю! В голове его мантрой голос ее звучит. Если бы знала, насколько сильно желание ответить… Оно до боли сдавливает сердце раскалёнными путами металла под названием «Невозможность», и вот уж воздух застревает в горле! Никто и никогда, ни в одной из сотен легенд, не сражался за жизнь любимой так, как боролся он с самим собой. — Мулан, хватит! — в отчаянном гневе голос на нее повышает, руки в кулаки сжимает. И она должна, обязана осадить его! Обязана! Но Мулан с детства легко и непринужденно рушила дозволенные границы: когда ребенком кидалась в его объятия под возмущенные возгласы нянюшек, а он был настолько очарован крохотным созданием с заливистым смехом и непоседливым нравом, что и помыслить не мог об отказе в катании ее на руках. Когда, чуть повзрослев, переодевалась в одеяния братьев и прибегала на тренировки для мальчишек, и только он мог отличить ее от дворового сорванца, но не мог прогнать, ведь умоляющий ее взгляд уже тогда имел силу столь пугающую, что надо было бы понять еще в те далекие года… Надо было! Но даже позже, когда уже девушка, но совсем еще юная, с детской искренностью и непосредственностью заявляла, что любит его, что станет он ей мужем, и сбегут они из дворца в далекие страны, откуда привозят заморские гости драгоценные камни и парчу для двора, — даже тогда счел он это очередным ее капризом. Посчитал, что это были лишь ее странные, но несбыточные мечты. Ведь брошенная всеми: матерью-Императрицей, почившей при мучительных родах, отцом, что и смотреть на дочь не желал, воспитываемая наложницами и солдатами, выросшая в тени братьев, Мулан являла собой совершенно не ту Принцессу, что желали бы видеть в ней многочисленные достопочтенные министры и советники, уже подыскивающие ей выгодную партию средь высокородных Принцев соседних островов. Не замечал, как все эти года в нем зарождалась, набухала пышным бутоном и, наконец, расцвела та любовь, о которой слагали легенды лучшие певцы Поднебесной. А год назад пришли и сны — и оказалось, что любовь та жила в нем каждую его жизнь. Как и в ней. Но только в этот раз Мулан не его. Не в этой судьбе. Она — дочь Империи. Наследие и будущее страны, на верность и служение которой обречена по праву и долгу рождения, а он — всего лишь страж. Пусть и добившийся успеха в военном деле, но все еще цепной пес, что принес клятву защищать ее от врагов и недругов, от нее самой и от себя ценой собственной жизни. — Будет вернее, если вы сейчас же отправитесь в свои покои, Принцесса. Тем же путем, что пробрались сюда. — Вы, что же… — девушка, напротив, делает шаг вперед, — гоните меня? Тунг Юн разговаривает с ней, как с непоседливым ребенком, нарочито медленно произнося слова, что, должно быть, сотни раз вторили ей наставницы, заставляя заучивать тексты добродетельных писаний наизусть. — Вы более не дитя, Мулан. Вы не можете врываться в покои мужчины, не можете говорить все, что вам вздумается, не можете делать… О, этот огонь! В глазах ее вспыхивает чистейший огонь, что пунцовым румянцем тут же хватает щеки, оттеняя идеальную белоснежную кожу, а голос звенит и отражается от стен спальни. — А вы с недавних пор стали одним из тех, кто так и норовит мне что-то запретить! Когда мне должно к вам подойти, если весь последний год вы только и делаете, что уходите?! А на занятиях и по стрельбе, и по владению копьем, и даже во время поединков на мечах откуда-то появились вечные надзиратели! Вы бы еще весь полк привели, прячась от меня! Что, Боги?! Что мог ответить он, когда она наносила невидимые глазу удары-пощечины, озвучивая тщательно скрываемую им правду? Неужто… Она тоже может ощущать его? Давно ли? — Принцесса… — Принцесса… — она горько усмехается. — Оттого, что я заперта в этом несчастном теле, вы готовы отступиться? Да что с вами произошло?! И лишь громкий стук его сердца слышен в этот миг в тишине спальни. Тунг не отвечает. Смотрит на нее, оглушенный величайшим поражением в своей жизни, потерянный и незнающий, какой же путь вернее избрать. Как же объяснить ей, что именно сломалось в нем и, кажется, больше никогда уже не починится? — Посмотрите! Вы не снимаете перчаток при мне, вы не подходите ближе вытянутой руки, вы просто… Вы будто исчезаете! Знаете, что я не могу без вас, что вы сами не сможете без меня, но все равно уходите! Или прогоняете! Или вы думаете, я глупа? Или слепа? Не вижу взглядов? Не знаю вас и ваши истинные чувства? Думаете, не знаю, чего страшитесь? Яркой вспышкой перед глазами мелькает воспоминание: то пожелтевший, сухой, как осенний лист свиток, что нашел он в императорской библиотеке. Священное писание времен Драконов, на пергаменте которого красными выцветшими чернилами начертана их судьба. Генерал Юн — сущее проклятие, что каждую жизнь тянуло Мулан в пропасть. На войны, на измены, на жертвы. В сотни тысячах жизней она шла к нему и за ним, даже если тропа та была устлана трупами и залита реками крови. — И души, что были предначертаны друг другу на Небесах, найдут друг друга сквозь времена и эпохи. И связь эта нерушима, нерукотворна, крепка настолько, что и сами Драконы не сожгут ее в своем пламени, — полушепотом произносит Юн, охрипшим вмиг голосом, глядя в раскрывшиеся в удивлении глаза.