Фарфоровые сны

Горстью ярчайших рубинов светятся раскаленные угли в камине. Догорают свечи, отдавая свой тусклый свет небольшой комнате, рассеивают мрак, что неминуемо сгущается вокруг Принцессы, сидящей на кушетке у камина, и генерала, что устроился на циновке на полу подле ног её. Друг напротив друга, но с подчеркивающей разницей их положений. Только вот вытянутые руки его покоятся по бокам от ее бедер, сокрытых плащом, что маняще очерчивает девичий силуэт. Ладони упираются в теплый бархат кушетки, и Мулан оказывается в ловушке, коей стало его тело. Но миллиметры меж ними, меж их телами, превращаются в огромную пропасть. А генерал не позволяет им ничего более, чем лишь запахом друг друга наслаждаться. — Госпожа, — снизу вверх глядит в блестящие глаза и, кажется, камнем на дно в них идет, — я обязан, давно уже был обязан объяснить, а не пытать вас незнанием и догадками, но… Мулан совсем не нравится то, как они сидят, не нравится видеть его на коленях, но сейчас, когда впервые за год Тунг позволил им быть так близко друг к другу, она боится и шевельнуться. Она старается лишь не так судорожно дышать, но хочется через рот вдыхать тот запах, что принадлежит лишь ему. Тяжелый и пряный, мускусный, с примесью благовоний, что уж затлели рядом со свечами. Так никогда не пахло в ее комнате! — Вы правы, это не сны. — Голос его словно тот воск, тягуч в этот миг. Бархатом обнимают разум его речи. Черные, как ночь, глаза и кожа, что темнее золота, ярче и притягательнее драгоценного металла — так и манит ее коснуться острых скул. — Мы видим картины прошлых жизней. Одни называют это Красной нитью судьбы, другие — родственными душами, союз которых скрепило само Небо, но нет важности в словах для того, что описать словами почти невозможно. Главное — то, что мы чувствуем и видим… — О да! Я видела, видела нас! — Меж их головами расстояние меньше, чем один цзянь, а от резкого вдоха через рот вкус пряности почти чувствуется на языке. И от его близости, от камина и плаща впервые за ночь она чувствует разрастающееся в ней самой солнечное золотое тепло. — Что вы видели? — Видела, что вы также генерал. Я — воительница. Я облачилась в доспехи отца и пошла на войну. А после видела свадьбу и детей. Мальчик и две девчонки, похожие меж собой как капли росы. Видела, что я Принцесса, а вы — генерал. Вы вернулись с победой и дедушке не оставили выбора. Видела, как солдаты готовы были поднять восстание за вас, если ж вас велели бы казнить. Видела, что вы тоже Принц. Что сначала ненавижу вас, когда весть о женитьбе свахи приносят, а потом… Потом вижу вас, узнаю… Влюблёнными очами на него взирает, а Тунг растерянным выглядит. Бегает его взгляд по ее личику. — И все? Уста девичьи приоткрываются, и тут же щеки совсем уж яркий жаркий румянец заливает. Мулан пытается сказать что-то, но не может выдавить и слова. Принцесса, потерявшая дар речи? Это зрелище стоит всех шелков Поднебесной! Но … Дьявол, она видела, как они занимались любовью? Если бы ему пришло подобное виденье… В ту же ночь к демонам были бы посланы и Боги, и Династия вместе взятые. Только вот Тунг Юн в своих снах увидел нечто другое. Нечто, отчего в душе его уже год царили страх, сомнения и вина, что медленно пожирали его изнутри, обгладывали сердце так, что меж ребер вот-вот могло стать холодно и пусто. — Мулан, знаешь, что видел я? То, что чувствует Мулан в душе Юна, вмиг тушит огонь от воспоминаний их близости, их переплетённых тел на молочных шелках. Что-то темное, ледяное, нехорошее в душе его поселилось. — Каждую ночь, Мулан, я видел, как ты страдаешь. Из жизни в жизнь ты… Ты всегда ищешь меня там, где тебе быть не положено. — Не понимаю… Все же хорошо… — Нет, нет, Мулан! Вспомни… Ты — воительница. Ты бок о бок со мной сражаешься на войне. Разве не видела, как ранили тебя? Как ты едва не умерла у меня на руках? Как кричала от боли, а я ничего не мог сделать?! Да, Мулан это и видела сегодня, но… Отчего, зачем он все так переворачивает? — А позже… Свадьба, дети, счастливая жизнь? — он криво, болезненно ухмыляется. — Помнишь, как ты просыпалась от кошмаров, что преследовали тебя до конца дней? Как ночами порой рыдала в подушку, вспоминая всех, кто не выбрался оттуда живым? А помнишь ли ты, как будучи такой же Принцессой, едва не лишила себя жизни, откупорив яд? Когда чуть не оставила самовольно этот мир, думая, что больше мы не встретимся? И все это… Мулан, не будь мы так крепко связаны, сколько жизней без боли ты могла бы прожить?! Так вот оно что! Наконец-то все встает на свои места. Обнажая пред ней душу, стоя на коленях, так близко подпуская к себе, вихрь чувств он в Мулан поднял. Но в центре того вихря крутилось светящееся «Люблю!». Принцесса легко, нежно улыбается и, теперь уже зная, что он не оттолкнет более, не воспротивится, с трепещущим от волнения сердцем вдруг, в одно движение, обхватывает лицо его ладонями, наклоняется и лбом ко лбу прижимается. Сбивчивый шепот, слова которого рождаются в ее сердце, обжигает его губы. — Юн… Ты говоришь о том, чтобы прожить без боли, а я слышу — без любви. Я люблю вас. Тебя люблю, понимаешь? Отчего ты не видишь, как счастливы мы там вместе? Как счастье перевешивает все то, о чем ты говоришь. Отчего ты теперь борешься со мной, с собой, а не за нас? — Я не могу больше видеть… — Юн изо всех сил сжимает обивку сиденья, впивается в несчастный бархат. В ее губы боль свою, вину свою, что жжет его адовым огнем, выдыхает. — Не смогу еще раз, Мулан… Ее аромат, что пронес он в памяти души сквозь века, все так же напоминает о весенних цветах, но с нежностью ее не сравнятся ни розы императорского сада, ни магнолии у берегов Золотого канала. — Да что же это с вами?! — Чувствует Мулан, как его словно затягивает в такое болото, из которого уже и не выбраться. — Посмотри на меня, пожалуйста! Юн! И в том порыве, что накрывает ее с головой, зернами паники прорастает в душе, Мулан легко прижимается к его горячим, пылающим, как в лихорадке, губам своими. И взрыв золотых искр во тьме закрытых глаз ослепляет! Мулан! Принцесса его! Во всех веках лишь его! И губы его под ее губами загораются совсем другим пламенем. Живительным, как огонь Дракона, красные языки которого неумолимо расползаются дальше и дальше, вниз по всему телу, сгущая кровь в венах подобно лаве. Огонь тот заставляет Тунга представлять и вспоминать, чувствовать и ощущать, и неистово хотеть большего и настоящего! То поцелуй самой жизни, должно быть. Но вопреки бушующей внутри огненной буре, генерал замирает. Лишь короткие вдохи-выдохи выдают его с головой. — Nǚshì, — выдохом в губы ее, — wǒde. А огонь, что следует за ее дрожащими пальцами, ласкающими уже черты его лица, — подушечки скользят от висков к скулам, по линии челюсти вниз, к уголкам его губ — пробирается под кожу и вот уж греет в груди в эту холодную ночь заледеневшее от страха сердце. — Не надо. — Она легко целует уголок губ. — Не называй меня так. — И другой уголок. Хочется поймать каждую подушечку, так же легко обхватить губами и целовать-целовать-целовать. Руки ее, губы, плечики и шею, грудь и животик, ноги ее! О, шелк кожи на бедрах ее горел бы под его языком! И вот уже вторя горячим фантазиям, что рождаются в его голове, Юн, оживая, аккуратно прикусывает ее нижнюю губу, втягивает и едва не рычит от вкуса, тающего расплавленным сахаром на его языке, — и тут же слух ласкает тихий, удивленно-восторженный выдох. Он истинный глупец, если хотел отказаться от нее! Его судьба. Его Солнце, Луна и Звезды. Без нее свет в его жизни потух и весь этот год в душе царил мрак. Глупец, за которым она снова пришла. Из-за которого пришлось ей одной сражаться за любовь! Прости, Мулан! Молю, прости, любовь моя! И чувствует он, что нет в ней ни капли обиды и злости. Что горит внутри неё пламя чистейшей любви. И глаза мужчины наконец-то распахиваются.

***

И во мрак погружается спальня генерала императорской армии, укрывая Дочь Неба в его покоях. Догорают свечи. Тлеют угли. И шорох плаща, слетающего с плеч, черной лужей расплывающегося у их ног, и шелк его ханьфу, что летит на бархат, и сладкий шепот девичьих признаний, и мед его голоса, вторящий и вторящий, как мантру, как молитву, ее имя, складываются в чарующую песнь любви, заполняющую собой спальню. — Мулан… И жар разгоряченных тел, и вкус терпкого желания, что крепче вина, соленого пота, испариной покрывшего виски, и пряность влажных поцелуев витают в воздухе их маленького мира. — Мулан… В ту ночь рождались мечты сбежать из Поднебесной навсегда — несбыточные, искрящиеся и совершенно глупые. Ведь в ту ночь — к утру — за дверью спальни генерала уже слышен был стройный шаг стражей самого Сына Неба. — Хуа Мулан!