Благословение свыше

Всё возвращалось на круги своя. Наступила календарная зима с обещанным холодом и первыми минусовыми температурами. Жизнь внутри церкви — что удивительно — становилась ещё активнее, чем в тёплые времена года. Прихожане с особым трепетом готовились к Рождеству. В помещениях висели сосновые венки с украшениями, пёстрые дождики были развешены тут и там вокруг подоконников, скамеек. Главная ёлка стояла чуть сбоку от трибуны для служений, ещё не украшенная. Запах её окутал пространство, и настроение близкого праздника заражало абсолютно всех, в независимости от того, как было вне стен дома молитвы. Очередная проповедь достигала сердце каждого присутствующего. В отличие от всего, что было прежде, Эбигейл заняла место в основном зале с передних рядов. Так она могла без труда разглядеть ставшую привычной бабочкой в вороте рубашки, белокурые волосы и нежный взгляд, который пастор то и дело обращал в её сторону. Прихожане не обращали внимания на попытки скромного флирта, а даже если замечали, то не смели выступать против. Уже всем стало очевидно, что между этими двумя что-то возникло. И оно не собиралось угасать. — ... и вот с одной стороны это всё, как неблагодарная работа скульптора, чей труд осыпается острыми облаками пыли в глаза. Но и скульптура молит о том, чтобы действие продолжалось, потому что ради своего творца она готова меняться. Лилиан тронула её локоть, привлекая внимание. — Что? — шепнула Коллинз, но взгляд не отвела. — Сможем поговорить после? Серые глаза метнулись к округлому лицу по соседству. — Конечно. Мы же всё равно идём в одну сторону. — Я думала, вдруг захочешь уйти с пастором. Щёки девушки с завидной скоростью покрылись краской смущения. Она вновь посмотрела на мужчину за трибуной. Уголки губ поднялись в необычайно трогательной улыбке. — Сегодня пойду с моей дорогой подругой. Ривз радостно подпрыгнула на месте, но, вспомнив, где находится, стеснённо оглянулась по сторонам. До конца служения они не говорили. И даже по дороге домой Лилиан не сразу открыла то, что её действительно беспокоило. Долгие минуты говорила лишь о рабочих буднях и том, какой интересный рецепт нашла. Коллинз не выдержала, спросила прямо. — Лили, я знаю, что ты тянешь время. Просто скажи, что хотела — станет легче. Она выдохнула, словно ждала этой фразы всё время. Впрочем, так и было. — Эбигейл, знаю, это деликатный и смущающий вопрос, но я спрошу. — Давай. — Вы с пастором уже целовались? Девушка впала в ступор всего на пару секунд. — Нет. А должны? — Не хотелось бы торопить, но вы ведёте себя, как голубки, уже не один месяц. Думаешь, стоит ещё подождать? — Ну, я просто не знала, что у каждого шага есть что-то вроде конкретного срока исполнения. Мы ходили в кино, держимся за руки во время прогулок, Ричард целует мою ладонь на прощанье. — И тебе не хочется, чтобы он поцеловал тебя по-настоящему? Вопрос казался настолько же очевидным, насколько смущающим. И Эбигейл соврала бы, если бы ответила, будто не представляла, как губы мужчины обхватывали её. Как они забвенно сливались в моменте, разрешив себе то, что являлось таким личным. — Я... конечно мне хочется. — Тогда зачем тянуть? Приготовь ему свой фирменный яблочный пирог, пригласи домой и возьми инициативу в свои руки. Уверена, он не устоит ни перед десертом, ни перед такой красоткой. — Ахах, скажешь тоже. — Я серьёзно! Если будете так тянуть, я изведу себя негодованием, что два прекрасных человека никак не могут прийти к серьёзным сдвигам. — Конечно. Сама отыграла роль сводницы, вот и не можешь успокоиться, пока не будет результат. Верно я говорю? — Кто ж раскрывает все карты сразу? Ну грешу заботой о подруге, не вижу ничего дурного. — Я тоже не вижу. Наоборот, благодарна, что ты очередной раз показала свой любопытный носик. Иначе зачахла бы твоя подруга по дороге из магазина домой, на работу и обратно. Спасибо тебе. — Тонкие пальцы накрыли чужую ладонь. Перчатки Эбигейл благополучно забыла, так что Ривз поспешила накрыть её своими. — То-то же. Чувство благодарности это то, чего недостаёт современному миру. Но к тебе мои претензии не относятся. Они обменялись улыбками, минуту шли в тишине. Коллинз заговорила первой. — Лилиан. — Да? — Поможешь выбрать платье на вечер? Круглые глаза подруги загорелись искренней радостью. — Боялась, что не спросишь! Взяв спутницу под локоть, повела её скорее к дому. Объём работы предстоял немалый, и слава Богу, что сегодня выходной. *** Выбор пал на иссиня-чёрное платье прилегающего кроя. Эбигейл долгое время крутилась перед зеркалом, думая о том, не слишком ли откровенный наряд. Конечно, время поддержания траура закончилось давно, но потребность в отыгрывании роли осталась. Девушка настолько прикипела к нему, что стать вольной птицей оказалось сложнее, чем закрыть себя в той клетке. Пальцы гладили атласную, приятную на ощупь ткань, пока в голове пробегали самые разные мысли. Поцелуй его. Сейчас самое время. Будешь тянуть — состаритесь, держась за ручки. Разве это предел твоих мечтаний? Оно стоило долгих мучений и месяцев ожидания? Не заметила, как стала кусать нижнюю губу. Несильно, в простой задумчивости. Пришла в себя, когда пальцы ущипнули запястье в попытке привлечь внимание. Ещё раз поправив складки платья, спустилась на первый этаж. В скором времени пришёл и гость. Эбигейл помогла с пальто, провела в столовую. Завязалась ненавязчивая беседа. Конечно, девушка не готовила один лишь пирог. В тарелках соблазнительно испускал пар запечённый картофель с мясом, пиалу наполнил сочный салат, а бокалы — сок, поскольку оба не приветствовали алкоголь. Когда с основным блюдом закончили, на очереди остался десерт. Коллинз почти ощутила, как от волнения пальцы начали дрожать. Нет, вовсе не из-за страха, что мужчина не оценит готовку. А из-за того, что она собиралась сделать после. От одной лишь мысли кончики пальцев начинали неметь. Чтобы отвлечься, перевела взгляд на человека напротив. Сегодня он надел чёрную рубашку и бордовый галстук-бабочку. Всего на секунду в голове возникла ассоциация с семейкой Аддамс. Они, точно Мортиша и Гомес, в тёмных одеяниях, говорили взглядами больше, чем словами, а в груди трепетало чувство, о котором так неловко думать. Молчание прервалось комплиментом. — Пирог выдался изумительным, Эбби. Сердце пропустило удар, глаза распахнулись. — Нет! Крикнула — и сама испугалась. То был отчаянный возглас, переполненный болью душевной и моральной. Конечно, пастор понятия не имел, какие чувства вкладывала женщина в односложный ответ; не знал, что связано с такой формой имени. — Я сказал что-то не так? — Не называй меня так никогда. Прошу. Только не ты... Ричард удивился. "Только не ты". В подобную фразу вкладывался определённый смысл, и он не до конца понимал, стоило ли радоваться особенному отношению или же девушка имела в виду лишь болезненность сравнения с кем-то из прошлого. И всё же выспрашивать не стал. — Хорошо. Прости меня. Больше не назову тебя так. Они перешли на "ты" какое-то время назад, и всё же в воздухе парила неловкость. Казалось, что её можно коснуться, сжать достаточно сильно, чтобы она лопнула. К сожалению, никто не решался сделать первый шаг. Напряжение разгоралось с каждой секундой, твердело в лёгких, не давая сделать вдох. Поцеловать его? Как я могу целовать, если он не знает, с кем имеет дело? Это нечестно, несправедливо по отношению к нему. Коллинз долго думала над тем, можно ли рассказывать пастору о деталях её прошлого. Всё началось с момента их сближения, когда стало понятно, что двоих взрослых людей тянет друг к другу. Её грызло чувство страха, что он оттолкнёт, как только узнает. С другой стороны, если не расскажет сейчас — пока между ними нет официальных отношений, пока ещё можно отступить — то в будущем будет в разы больнее. Эбигейл не хотела причинять боль другому человеку, когда тот пробуждал в ней что-то светлое и приятное. Когда тишина затянулась на третью минуту, сжала салфетку на коленях и подняла голову. В глаза она не посмела смотреть. Не нашла сил. — Ричард. — Да? — Что ты знаешь о моём муже? — Только то, что его зовут Альфред, и он погиб в автокатастрофе. Есть что-то ещё, что мне нужно знать? — Более точные обстоятельства его смерти. Ты должен знать, чтобы понять, хочешь идти дальше или лучше уйти, пока на поздно. Он отложил вилку в сторону, брови сомкнулись на переносице. Очевидно, разговор предстоял не из простых. — Не понимаю, о чём ты. — Скоро поймёшь. Помнишь, где находится его комната? — Конечно. — Я оставила кое-что на столе. Ты поднимешься, прочитаешь, а потом скажешь, что думаешь. Ладно? — Это обязательно? — Да. Я не хочу начинать отношения с секретов. Сердце мужчины забилось чуть быстрее — от переживания и трепета одновременно. Он встал, подошёл к Коллинз и тронул её запястье. — Если для тебя это так важно, я сделаю. Тоже не хочу тайн. Поднялся на второй этаж, без труда нашёл комнату, в которой не так давно переодевался. В тот же день нашёл первое необычное послание. Тогда он не имел права читать его, однако сейчас девушка сама просила. Ричард мог лишь смутно догадываться, что обнаружит на столе, ещё меньше он догадывался о том, какое открытие последует после. Ответственность момента настигла в полной мере, когда ручка двери опустилась. Пальцы вдруг задрожали, но он поспешил успокоиться. На столе лежал дневник, открытый — очевидно — на нужной странице. Мужчина приблизился к столу, сел в кресло и придвинул находку, чтобы прочесть то, что предназначалось для его глаз. ... 17 декабря 20** года "Я всё чаще думаю о смерти. Скорее, как о самом процессе, и том, что следует после. Задаюсь разными вопросами. Будет ли кто-то скорбеть после моей смерти? А если да, то какая часть не относится к родственникам? Через неделю люди вспомнят обо мне. А через год, два? Когда случайно услышат такое же имя, вспомнят чувство утраты, как на похоронах? Конечно, ответы я не узнаю, потому что буду мертва. Но это только в том, что касается меня. Стоит поменять объект размышлений — и на вопросы находится ответ. Я буду скорбеть после смерти Альфреда, как подобает хорошей супруге. Через неделю вспомню о нём, через год, и два. Когда случайно услышу его имя, не вспомню чувство утраты, как на похоронах. Потому что мне больно. Мерзко, отвратительно, брезгливо от его имени. Всё в нём вызывает лишь негативные эмоции. Если в жизни появится человек с таким же именем, я предпочту оборвать все связи, и плевать, насколько хороший человек кроется за недостойным упоминанием. Чувство тошноты всё ещё накатывает, когда он касается меня. Мне страшно, плохо. Невозможно в полной мере описать чувство отторжения, которое я ощущала, лишь находясь рядом с Альфредом Россом. Росс... Отвратительная фамилия. Когда пять лет назад брала двойную, и помыслить не могла, как вторая часть будет мозолить мысли. Хочу избавиться от всего: от фамилии, от касаний этого человека, от самого его присутствия". Ричард с опаской перелистнул. Брови его стали хмурыми уже со второй строчки, но то, что шло за ними холодило кровь в жилах. 8 января 20** года Утро началось не с завтрака. Альфред ушёл на работу до того, как я проснулась. После водных процедур спустилась на кухню, чтобы приготовить что-нибудь. Взгляд зацепился за сложенную записку на столе. На секунду подумала, что там можем быть нежное напутствие для нового дня. Всего на секунду, потому что разум мигом отсеял такую глупость. Времена нежностей остались в прошлой жизни — в жизни наивной, неопытной Эбигейл Коллинз. Сглотнув слюну, открыла бумажку. Текст в ней оказался до того неприятным, что я досконально запомнила его. И буду помнить через десять лет, и двадцать, и на смертном одре процитирую. (Lana Del Rey — Happiness is a butterfly) "Сегодня я очень устану на работе. Надеюсь, к моему приходу у тебя между ног будет влажно, потому что мне плевать. Я вставлю и на сухую. Постарайся хотя бы для себя, Эбби-бейби..." Прилагаю саму записку к дневнику, чтобы не возникло сомнений в правдивости моих слов". Ричард перевернул страницу и обнаружил упомянутый клочок бумаги. Открыл — слово в слово было исписано рукой другого человека. Ладонь сама тронула напряжённые губы. Пастор всё сильнее ощущал, как его мысли сдавливали тиски чужой боли. Читать дальше казалось мазохизмом, но Эбигейл не спешила к нему в кабинет, а мозг лихорадочно желал узнать, чем закончился кошмар. Впрочем, он знал, и всё же не от лица основного свидетеля, что заметно меняло ситуацию. Другой рукой осторожно перевернул страницу. "... я предполагала, что он может сделать. В своём больном проявлении собственничества Альфред не отличался оригинальностью. Методы его чередовались друг с другом, но чего-то нового он не мог придумать. Знаю, что с моей стороны неправильно столько терпеть. Нельзя давать ему вытирать о себя ноги, или позволять так обращаться с моей гордостью, моим телом. Когда я вспоминаю, что это животное делало, ненависть рвётся наружу. Мне жаль, что прежде решимости недоставало. Жаль, что некогда любимый человек изменился до неузнаваемости, а мне не хватило стержня/жёсткости/разума, чтобы исправить ситуацию. Но я не сожалею о том, какие мысли заполняют мои головы вот уже не один месяц. Решено... Если Альфред после работы поведёт себя привычным образом, я убью его. Мне всё равно, сколько времени это займёт, как много денег придётся заплатить, что надо будет сделать. Плевать. Я убью его собственными руками, даже если затем меня будет мучать совесть". Запись закончилась на середине страницы, глаза лихорадочно воткнулись в следующую. Хилл знал, что не успокоится, пока не дойдёт до конца. 9 января 20** года Он не изменил себе. Пришёл после работы так поздно, что я уже несколько часов спала. Разбудил меня, когда специально громко переодевался. Сквозь полудрёму поняла, что дела плохи, когда вместе со штанами он снял бельё. У меня в тот день начались месячные, однако Альфред проигнорировал мольбы о том, чтобы подождать хотя бы пару дней. Он был так жесток в процессе, что пришлось записаться к врачу, чтобы избавить себя от риска кровоизлияния в брюшную полость. Какого-то чёрта его хватило на дольшее количество времени. Обычно всё происходило за семь минут, но в ту ночь он истязал меня не меньше пятнадцати. И вновь без презерватива. Как только урод свалил на работу, купила в аптеке средство экстренной контрацепции. В таком вопросе нельзя полагаться на удачу. От жалости к себе я заплакала. Потому что больно. Противно. Страшно. Гадко. Но в голове грелась счастливая мысль о том, что супруг сам подписал себе смертный приговор. Когда я осознала это в полной мере, то перестала плакать. А после засмеялась так громко, что простой прохожий подумал бы, что незнакомка рехнулась. На щеках остались влажные следы рыданий, а уголки губ болели от растянутой до ушей улыбки. Совсем скоро я буду свободна". После этой записи следовал долгий перерыв, как будто владелец дневника правда занимался приготовлениями. Пришлось перелестнуть не меньше семи страниц, чтобы найти то, что же произошло в итоге. Взгляд замер на самой короткой записи. 10 февраля 20** года "Я убила Альфреда Росса". ... Единственное предложение, что растянулось на всю страницу. Никаких деталей, малейшего описания, слов сожаления или искренней радости. Абсолютно ничего. Впервые с начала чтения брови расслабились, рука оставила в покое пересохшие губы. Несколько секунд он водил глазами из стороны в сторону, вспоминая, находился в реальном мире или это такой правдивый сон. Пальцы сжали кожу на запястье — не сновидение. Он не стал лишний раз прикасаться к дневнику, встал и покинул злосчастный кабинет. Всё время девушка смиренно ждала его в столовой. Сидела со сцепленными руками, не поднимала голову. Лишь уловив шаги на лестнице, подняла взгляд в сторону гостя. Через десять секунд, которые тянулись, точно вечность, встали друг напротив друга. Глаза в глаза, открытое сердце к открытому сердцу. Пастор смотрел на человека перед собой, а во взгляде не было и тени ненависти, что могла возникнуть в сложившейся ситуации. Густая зелень его радужки выражала лишь смятение и толику страха. Он пребывал в замешательстве, но не в отторжении. Глядел в серость чужих глаз и явственно ощущал, как хозяйка ждала ответной реакции. Взор бегал от одного глаза к другому, пока ладони не взмыли вверх. Эбигейл коснулась бабочки, пригладила ткань на плече. — И что ты решил? Оттолкнёшь меня? Девушка поднялась на цыпочки, чтобы вернуть его к реальности. Подбородка коснулось тёплое дыхание, веки напротив стали опускаться. Взгляд мужчины, наконец, обрёл осознанность. Тогда крепко сжатые губы приоткрылись, перед ответом он сделал вдох. — Чтобы принять решение, нужно время. Удержал Коллинз за плечи, не позволил приблизиться. Чтобы сгладить собственную нерешительность, поцеловал в щёку на прощание. Горячее касание несколько мгновений грело кожу. Девушка не сдержала тихий выдох, и когда пальцы едва сжали ткань чёрной рубашки, мужчина отодвинулся. Слабо улыбнулся, накинул пальто и закрыл за собой дверь. Эбигейл осталась стоять на месте ещё несколько минут, думая, правильно ли поступила. *** Ричард Хилл был человеком обыкновенным. Спокойный характер и трудолюбие помогли ему получить сан и добиться назначения в небольшой приход. Жизнь отличалась размеренным течением, пока в неё не ворвалась милая незнакомка. Буквально вбилась в его грудь при первой встрече, стеснённо отводя взгляд. Она не смела глядеть на мужчину, а сам он не мог отвести взор от того, что видел. Такие мягкие черты лица, ухоженные, тёмные волосы и серая радужка, которой позавидуют дождливые тучи. Впрочем, имелась необычная деталь: полностью чёрное одеяние. С головы до ног хрупкое тело покрывала ткань цвета траура. Девушка казалась достаточно взрослой, чтобы не относить себя к личностям, которые носили только чёрное, чтобы выглядеть "круто", но была слишком молода, чтобы потерять, например, любимого. Значит, родственник или близкий друг. Лицо её выражало смирение и покой такой глубины, о которой многие люди веры могли только мечтать. Если бы Ричард знал, по кому в действительно незнакомка держала траур. Он не верил в судьбу, но отчего-то был уверен, что та встреча не станет последней. И совсем скоро оказался прав. Эбигейл Коллинз ворвалась в его жизнь, подобно неудержимому вихрю. Он не мог думать о проповедях, служении так часто, как делал до встречи с ней. С тех пор в голове всё чаще возникали вопросы вроде: "Она придёт на службу?" "Как пообщаться с ней подольше?" "Что сделать, чтобы пребывание в церкви стало приятным?" Замечал за собой, как искал Эбигейл глазами во время выступления — она занимала место на пристроенном балконе, и всё же взор серых радужек он ощущал явственно. Когда узнал, что девушке нездоровится, позабыл о правилах приличия и сам навестил. А затем ещё раз, под бесконечный ливневый поток. Она помогла ему с одеждой, и когда в больших глазах собрались слёзы от нахлынувших воспоминаний, не остался в стороне, коснувшись руки. К тому времени он уже знал, по кому скорбела молодая вдова. А длительное ношение траурной одежды делало любое взаимодействие ещё более непростым, обязывающим к уважению того, чьё тело погребено в земле. Затем он узнал нечто странное. Та, что заставила его сердце трепетать впервые за долгие годы, та, что покорила мысли своей чуткостью, нежностью характера, стала причиной — и всё же момент спорный — гибели другого человека. Хилл не соврал бы, если сказал, что в умиротворённой жизни пастора такого развития событий сложно ожидать. Однако всё случилось: правда раскрыта, дневник прочтён. Несколько дней после мужчина пытался собрать полученную информацию в кучу. Пускай версию второго участника он никогда не узнает, но даже крошек, которыми делилась Эбигейл, оказалось недостаточно. Он хотел знать детали. В один из вечеров собрался в магазин, а там — судьба, не иначе — встретил нужную девушку. Как и в первую их встречу, она выбирала яблоки. Тщательно, подолгу, не зная, что за ней наблюдала пара глаз. Через время всё же обернулась. Теперь смотрели друг на друга: в грозовых радужках мелькнула готовность к любому исходу. Пастор сократил расстояние и сказал коротко: — Если не занята, хотел бы поговорить. На этот раз у меня дома. Она не отрывала взгляд, кивнула в ответ. Дорога к чужой обители прошла в осязаемом молчании. В доме мужчина помог гостье с верхней одеждой, провёл на кухню. Они негласно собрались пить чай, а время закипания воды решили скоротать за разговором. Хилл начал первым. — Я благодарен за оказанное доверие. Уверен, ты не каждому дала бы почитать столь личную вещь. — Верно. — Хотя в моей голове не складывается цельная картина. Я бы хотел услышать больше деталей, если позволишь. И если вообще хочешь говорить. На секунду в голову закралась паника. Вдруг он оставил где-то диктофон, камеру, разговорит меня, а затем пойдёт с заявлением в полицию? Что, если вся вежливость — не больше, чем прикрытие, чтобы не спугнуть откровенность? Но сразу после разум обволокло холодом. Нет. Ричард бы так не поступил. Не тот характер, не те условия. Уголки губ нервно шевельнулись, улыбка так и не родилась. Чайник как раз закипел. Хозяин дома разлил кипяток в чашки, подал гостье на подставке. — Спасибо. Я расскажу. Всё-таки сама начала, а поделилась лишь обрывками истории. Надеюсь, тогда белых пятен станет меньше. — Она глубоко вдохнула, собралась с силами. — Мы были знакомы меньше года, расписались довольно быстро. Я тогда только закончила университет и не задумывалась, что события развивались чересчур стремительно. Наша супружеская жизнь началась прекрасно. Настолько, насколько вообще возможно, лучше в самих сказках, пожалуй. Альфред был заботливым, внимательным ко всем моим капризам и желаниям. Я старалась ему угодить, отвечать любовью на самые незначительные моменты. Идиллия продлилась чуть больше четырёх лет. Мы притёрлись друг к другу, погрязли в работе, но в моменты отдыха всё равно старались насладиться обществом друг друга. Пока его не повысили. Думаю, всё изменилось ровно в тот момент. Сам он о работе не говорил, а я не хотела интересоваться, ведь боялась новой порции гнева. Альфред начал подолгу задерживаться на работе, иногда вовсе ночевал в офисе. На мои попытки узнать, всё ли в порядке, нужна ли помощь, отвечал сперва отстранённо, а затем — агрессивно. Стал выпивать. Часто. Не было выходных, чтобы он не употреблял алкоголь. Меня это пугало и нервировало, но муж сильнее, и всякий мой недовольный кивок в сторону заканчивался если не разбитой посудой, то продолжительными криками на весь дом. Соседи стали посматривать в мою сторону, когда шла на работу, впрочем, меня не задевало их внимание. Задело то, что случилось позже. Ненадолго замолчала. Несколько глотков чая обожгли горло, разогнали кровь. Ногти тихо стучали по чашке, однако Ричард не торопил. Смотрел внимательно, с готовностью поддержать. Рассказ продолжился. — В один из вечеров я сказала, что меня беспокоит его пристрастие к алкоголю. Тогда же он впервые ударил меня по лицу. Так сильно, что утром перед работой пришлось замазывать синяк слоями тонального крема. Но кроме того он взял меня силой. Как животное. Позже это повторилось не один раз. Все надежды на исправление ситуации разбились, как разбилось моё сердце в первый раз, когда он сделал больно. Тогда же поняла: в том человеке не осталось моего супруга. Пришлось долго идти к осознанию, терпеть унижение и истязания, однако я рада, что всё же решилась действовать. Вполне возможно, в ином случае в гробу покоилась бы я сама. С самого начала знала, что действовать стоит аккуратно: супругов часто обвиняют в убийстве партнёра. Вариант с ножом или пистолетом сразу отсеила в сторону. Да и не смогла бы я его так жестоко убить, сколько бы боли не принёс. Подошла к вопросу с другой стороны. Я спрашивала у знакомых фармацевтов, какие препараты будет сложно выявить при вскрытии. Пришлось флиртовать с одним несколько недель, но из-за моего статуса и его неуверенности, благо, ограничились только этим. Он не из болтливых, но для спокойствия доплатила ему сверху. Купила несколько наименований, а потом оставалось только ждать подходящего момента. Благо, с этим проблем не оказалось. Чувствуя, как откровение развязывало язык, она вновь отпила чай. Мужчина, как и прежде, охотно слушал и не смел перебивать. Чашка я его руках всё ещё была полна жидкости — до того он забылся в чужом рассказе. Коллинз специально расставляла паузы на самом интересном моменте, как будто не признавалась в преступлении, а — подобно Шехеразаде — делилась сказкой. — Агрессия Альфреда сама сыграла с ним злую шутку. Когда в очередной раз, придя домой пьяным, он застал меня дома и не увидел послушно приготовленного ужина, то буквально вскипел от злости. Мы сцепились в громкой перепалке, а я тем временем незаметно подсыпала нужный порошок в его бокал, ведь даже в ходе ссоры Росс умудрялся выпивать. Он пил жадно, бросался в мою сторону оскорблениями. Тогда я стала выпроваживать его, чтобы ушёл из дома и не возвращался, пока не протрезвеет. На удивление, послушал меня. В таком состоянии мужу нельзя было садиться за руль, но я всучила ключи от машины в руки, буквально вышвырнула из дома. "Надеюсь, ты сдохнешь по дороге!" — крикнула напоследок. Последнее, что я сказала. Из соседских домов не горел свет, вспомнила, что они уехали к родственникам в другой штат. Конечно, Альфред  не стал шататься по улицам, а сразу поехал к какому-то бару. Я очень нервничала, не могла даже думать о том, чтобы пойти спать — всё равно не усну. А через пару часов услышала, как машина резко повернула на нашу улицу. Сомнений не было: за рулём мой муж. Выбежала на крыльцо и увидела, как автомобиль на полной скорости врезался в ствол дерева. Крик вырвался из самой груди, хотя в глубине души хотелось смеяться. Наконец, он избавил меня от своего присутствия. С минуту мужчина не решался заговорить. Чай перестал источать пар от высокой температуры, он отложил чашку в сторону. Обхватил девичьи запястья, поймал слегка растерянный взгляд. Её губы приоткрылись в опаске излишней правдивости. — Спасибо, что рассказала. Белых пятен и правда стало меньше. — Большие пальцы погладили кожу плавными движениями, чужая грудь не вздымалась в лихорадочной попытке сделать вдох. — Я видел записку, где он называл тебя "Эбби-бейби". Ты поэтому не выносишь, когда слышишь это обращение? Потому что оно связано с тем, кто причинил боль? — Да. Ты видел записку, но не знаешь, что он сделал, когда пришёл с работы в тот вечер. — Догадываюсь, хотя... — Он надругался надо мной, — выпалила на выдохе. — Изнасиловал, пока я кричала и плакала, придавленная его телом. Он молчал. Долго. Взором изучал лицо напротив, пока мысли бегло подбирали реплику для ответа. Наконец, голос зазвучал, надломленно и сочувственно. — Мне жаль, Эбигейл. Нет слов, которыми я мог бы описать, насколько страшно осознавать, что тебе пришлось пережить с тем ужасным человеком. — Разве Бог не учит нас любить ближних, как самих себя? — Едва ли Он мог представить себе что-то такое. К тому же, ты долгое время прощала супруга. Думаю, этой жертвы достаточно. — Вижу, ты узнал не всё, что хотел. Спрашивай, я отвечу. — Да, не без этого. Ты поведала, как пришла к решению, однако... что было после? Почему так долго носишь траур, если человек не заслужил и половины твоей скорби? — Понимаю негодование. Дело в том, что мне стоило больших усилий создать образ скорбящей вдовы. Делать вид, будто я правда сожалею о его смерти, будто не я стала тому причиной. Носить чёрное и плакать всякий раз, как кто-то упомянет его. Вдали от всех, за закрытыми дверьми я радовалась, что он наконец умер. Но со временем образ въелся слишком глубоко. В голове засела ядовитая мысль: я обязана продолжать спектакль. Потому что если буду недостаточна искренна, то другие заподозрят неладное. Таким образом, стала заложницей собственной роли. — Понимаю, — нашёлся в ответе. — И что ты скажешь, Ричард? После того, что узнал, я тебе омерзительна? Зелёные глаза воткнулись в светлое лицо. — Конечно, меня удивило, что ты имеешь такую сторону, но я бы не посмел сказать, что это меня отвернуло. Прошу, дай мне день — всего один день — и я приму окончательное решение о том, как поступить дальше. — Раз ты просишь, я подожду. Но только один день, иначе не смогу спокойно спать. — Она переплела их пальцы между собой. Холодные и тёплые, тонкие и жилистые, они идеально подходили друг другу. — Твоё решение важно для меня, и я хочу, чтобы после ты не жалел о чём-то. Прошу, не торопи себя, Ричард, но не заставляй ждать и меня. — Один день, Эбигейл. Я приду к тебе — и мы поставим точку в этой истории. *** Пастор оказался на распутье. После провожания Эбигейл он неспешно двигался к своему дому. Слишком много мыслей в голове переплетались между собой. Той ночью он не ложился. Мог и хотел, но не вышло. Время подстёгивало его к скорейшему принятию решения, от которого зависела дальнейшая жизнь двух человек сразу. Шаг в любую сторону означал кардинальные изменения в привычном порядке: либо слова уничтожат эту незаурядную девушку, либо ему придётся менять привычный уклад, чтобы остаться с ней. За всё время Ричард сменил с десяток поз, впрочем, ничего путного не решил. Как законопослушный гражданин он должен был заявить в полицию о совершённом преступлении, несмотря на очевидную симпатию к преступнице. "Она убила мужа! Пусть не своими руками, однако посодействовала случившемуся. Если бы не вещество в его алкоголе, если бы не ключи, которые она спокойно вручила человеку в его состоянии — скорее всего, Альфред Росс остался бы жив". Впрочем, как христианин смотрел на ситуацию с другой стороны. Скорее всего, но не факт. Он всё равно был пьян, и всё равно бы сел за руль. Разве не помнишь, что этот монстр творил с Эбигейл? Страшно подумать, какие ужасы она пережила, находясь в браке. Уже забыл, как он над ней издевался? Как унижал её, истязал? Господь никогда не одобрил бы насилие в семье, пусть даже жена обязана подчиняться своему супругу. Не ценой жизни ведь! В сознании мелькали откровения, которые ещё недавно звучали в ушах. Кровь стыла в жилах мужчины от воспоминаний, которыми делилась раненая душа. Такая хрупкая, мягкая, заложница собственной боли и необоснованного чувства вины. Его сердце сжалось, когда он понял, что никак не мог помочь. Они тогда не были знакомы. Она страдала в браке с некогда любимым человеком, он вёл служения в церкви, не подозревая, что совсем рядом молодая девушка нуждалась в спасении. Не столько в спасении Господа, сколько в его — простом мирском. Почему-то аппетит совсем пропал. С утра кусок не лез в горло, и тогда пастор решил наполнить себя пищей духовной. Направился в дом молитвы, где ранним утром по будням почти никто не приходил. Он огляделся по сторонам, убедившись, что покой не нарушат, и опустился на колени, собрав ладони для молитвы. — Господи, я обращаюсь к Тебе, как смиренный раб. Вся моя жизнь — есть служение Тебе. Ты направил меня в эту церковь, чтобы я наставлял других людей на путь истинный, чтобы заботился о пастве, как Ты заботишься о своей. Я благодарен за то, что Ты оберегаешь меня на пути учения, что не оставляешь в трудные времена и даёшь силы их пережить. Благодарен, что церковь растёт и крепнет с каждым днём, принимая новых людей в Твои объятия. Благодарен за крышу над головой, что есть еда на столе, а ненастья и болезни обходят стороной. За каждый прожитый день я воспеваю Тебе хвалу, и за каждый час, за каждый удар сердца, что в груди. Господи, хочу попросить совета. Наставь на путь, который сочтёшь для меня лучшим. Не встречал я человека, который мог нарушить покой душевный. До недавнего времени. Но она... Боже, она озарила мою жизнь почти также, как вера много лет назад. Эбигейл — цветок жизни, нежности и почтения, который трудно найти в нашем мире. На сердце её лежит тяжкий грех, но я знаю, что Ты учил нас прощать чужие грехи, ибо нет безгрешных людей. Учил любить ближних, как самих себя. И я люблю! Люблю всем сердцем, Господи! На глазах выступили первые слёзы. Они хранили в себе сладость признания и освобождения. Наконец, потаённые мысли прозвучали во всеуслышанье. И Ричард не жалел о том, что признался в том небесному слушателю. (Lana del Rey — Born to die) — Чувство это способно сравниться лишь с любовью к Тебе, Отче. Потому ещё сложнее принять решение. Если поступать, как велит сердце, придётся отказаться от сана. Больше я не буду пастором церкви, не надену традиционное одеяние, зато смогу быть с Эбигейл. Сделать её счастливой, и самому стать таким подле любимой женщины. Пусть мой скромный доход не обеспечит жизнь в роскоши, хотя уверен, что для Эбигейл это не главное. Ради неё буду стараться изо всех сил. Однако, если поступать, как велит совесть, я должен... сдать её полиции? Даже представить страшно. Будь на моём месте другой человек, вряд ли стал бы раздумывать, и всё же иначе не могу. Если доложу органам, жизнь сильной девушки обрушится в момент. При том, что на самом деле она являлась жертвой долгое время. Во мне борются две стороны, но ни одна не способна перевесить чашу весов. Дай мудрости, Боже: мне следует обвинить Эбигейл...? Мужчина не успел договорить. С задней стены просторной комнаты упал портрет Мадонны с младенцем Иисусом. Хлопая ресницами, Хилл быстро наделил значением — казалось бы — случайное действие. В глазах его мелькнула осознанность, уверенность в происходящем божественном провидении, и тогда он склонил голову к полу. — Спасибо, Господи! Спасибо, что не оставил в трудную минуту. Я пойду путём, который Ты избрал для меня, ведь знаю, что он лучший. Он бежал, едва разбирая дорогу. Хотел как можно скорее поделиться счастьем с той, что стала дороже всех на свете. Перед глазами уже мелькали её серые озёра, полные невыразимого трепета. Наконец, за очередным поворотом показался знакомый дом. Время едва перевалило полдень, но Ричард понимал, что до вечера ждать просто не сможет. Проделал остаток пути, зажал дверной звонок. Секунды бежали с молниеносной скоростью, когда мужчина услышал оборот ключа в замке. — Ричард? Ты быстро. Что-то случилось? Вместо ответа быстро чмокнул её в губы. Смотрел за реакцией — не напугал ли? Серые глаза округлились от удивления, но паники в них не мелькало. — Это воспринимать за ответ? — Нет. Ответ выйдет дольше и серьёзнее, чем кажется. — Сам закрыл дверь, растегнул пару пуговиц на зимнем пальто, потому что от бега стало жарко. — Эбигейл Коллинз, мне очень жаль, что тебе пришлось терпеть такое отношение в бывшем браке. Признаться, немного пугает тот факт, что ты убила человека, но это ничто в сравнении с его действиями. Не могу поверить, что действительно говорю такие вещи. Мне не снится происходящее? Он взял её руку в свои ладони, заглянул в глаза, в которых застыло изумление. Кончики его пальцев подрагивали, а её ощущались холодными, словно лёд. И не было в мире ничего приятнее и правильнее такого контакта. — Ты озарила мою жизнь своим присутствием. Тот день, когда врезалась в меня в магазине, не был случайностью, и теперь я осознаю это в полной мере. Ты стала моим пробуждением от сна наяву, внесла эмоции, которых раньше не испытывал, вдохновила на действия, которые прежде не совершал. Мне сложно подобрать слова, однако я совершенно точно знаю, что рядом с тобой мне будет лучше, чем в одиночку. Жизнь без тебя я хорошо запомнил — теперь хочу узнать о жизни с тобой. Не как с подчинённой, но как с партнёром. Секунды, что обратились вечностью, отбивались в обоих сердцах учащённым ритмом. Девушка бегала взглядом по лицу мужчины, старалась убедиться в искренности его слов и — самое главное — чувств. В глубине зрачков сияли белёсые искры, уголки губ оттягивались в неприметной улыбке, а брови трогательно свелись друг к другу. Сейчас он походил на золотистого ретривера, и светлые волосы в том содействовали. Не заметив лицемерия, Эбигейл поднесла свободную руку к гладкой щеке. Медленно, чтобы партнёр успел передумать и отпрянуть. Не передумал. Позволил коснуться. Обоих пронзило коротким ударом тока. — Твои слова согрели моё сердце. И ты действительно готов принять вдову с таким непростым прошлым? — спросила иронично. Когда слабая улыбка начала распускаться, Коллинз вся сжалась. На улице напротив громко сигналил автомобиль. Секунду, две, пять — каждая отзывалась болью в голове и груди. Мужские руки выпустили её ладонь, она шагнула в сторону. Глаза с силой зажмурились, пальцы потянулись к вискам. Но на сей раз девушка не осталась наедине со своим страхом. Как заботливый отец, Ричард встал перед ней, коснулся лба, чтобы убрать волосы и успокоить. Внимание немного сместилось, Коллинз открыла глаза. Увидела перед собой дорогого человека, но не сразу поверила, что он правда здесь. Убедилась, лишь когда Хилл пригладил волосы за уши, возвращая в реальность. — Я с тобой, Эбигейл. Больше нечего бояться. Я стану твоим щитом, крепостью, защитником. Никто и ничто не посмеет тебя обидеть. Разместил ладони поверх её ушей, закрыл от внешнего мира. Как будто купол опустился над головой — тревога исчезла. Эбигейл не знала, всё ли дело в чувствах или вмешалась сама магия. Приём сработал: сигнал исчез и не действовал на нервы, будто его и не было. Наконец, позволила себе едва улыбнуться. Положила ладони поверх мужских, погладила пальцами. — И, отвечая на вопрос, меня при знакомстве не смутил статус вдовы. Думаешь, я откажусь от тебя после всего, что узнал, и тех чувств, которые ты во мне пробудила? Ну уж нет, госпожа лисица. Ведь если мы рождены, чтобы умереть, я хочу знать, насколько сладок грех. Слова потеряли необходимость. Губы встретились в долгожданном поцелуе. Первые секунды место заняли нежность и аккуратность. Оба познавали друг друг впервые так близко, крепко, как никогда прежде. Запоминали вкус чужих губ, ставших в одночасье родными. Лёгкий поворот головы — характер сменился. Рты синхронно приоткрылись в немой просьбе углубить ласку. Девичьи руки обняли сильную шею, мужские обвили стройную талию. Грудь к груди, сердце к сердце. Они стучали набатом в ушах, перекрывали посторонние звуки. Поцелуй стал жарче, непристойнее, и в мыслях невольно закрадывались мысли, едва имевшие право назваться приличными. Касания чужих пальцев даже сквозь одежду подстёгивали фантазию, а сбитое дыхание подтверждало удовольствие обеих сторон. Эбигейл оттолкнула смущение и кончиками пальцев отодвинула ворот пальто, чтобы освободить мужчину от лишнего элемента одежды. Они не посмели разорвать сладостный контакт губ, потому осторожно разобрались с тканью. Мысли путались, сознание пьянело под натиском долгожданного разрешения на счастье. А за окном, в тени совершенно иного мира, показались первые снежинки.