Баллада большой Медведицы

Звереет Вебьерн, вскрикивая яростно. Сужаются его глаза настойкой опьяненные, и скалится он, зубы желтые обнажает: — Твари! Снять с вас шкуру! — плюется он, мечом ткань телеги разрезая. Удар следующий по черепу волчьему попадает, и скулит животное, хвост трусливо поджимая — хищники по запаху Хосока за повозкой бежали, не обнаружив вовремя, что давно уж альфа в лесу скрылся. Усмехается Тэхен задумке хитрой, но недолго его насмешка длится: Вебьерн обозленный нападает на него с яростью новой, как только смешок его слышит. Выставляет меч перед собой гестур, с опаскою на Кэйю глядя: сгибается айла, порыкивая. Топор в спине ее цепко сидит, и не чувствует она уж силы былой: подрагивают ее колени, когда ощущает она струйки крови на спине. Волк с места рыпается, и тогда наклоняется она, в землю грязную глядя. Знает Кэйя, что сделать это нужно — потому, зубами скрипя, выдыхает протяжно. С криком острым, сгибаясь, она за топор хватается, и бусинами крупными брызгает алая кровь ее, на хищников попадая. Разворачивается айла, замахивается — падает волк бездыханно, и радуется воительница тому, что пастей клыкастых все меньше становится. Спешит к ней Тэхен, чтобы смогли они спиною к спине встать: не слишком их положение выгодно — лишь вдвоем они против свиты Бьерна и Вебьерна. Видит Кэйя, что окружают их воины другие, но узкая дорога и пролесок лысый лишь в помощь им: сколько б ни было здесь людей сейчас, не смогут они разом напасть на них — от каждого по очереди им нужно отбиваться. Но сын второй, яростью окутанный, не дает им передышки. Вновь он вперед рыпается, желая с Тэхеном лично разделаться — замечает это Кэйя, резко заслоняя гестура, а потом местами с ним меняясь: когда не только сражаться с человеком приходится, но с яростью его, то страшное произойти может, а этого маленького человека ей хочется уберечь. Не успевает возмутиться гестур, как блеск серебристый видит: тоже Бьерн дурным сделался, сущность свою сознательную растеряв в напитке мухоморовом — нет в глазах его проблеска разума, но зато сила есть мощная, которая почти разламывает руку гестура на части. Прикрывает Тэхена телега позади, но если не отойдет он вбок, то Бьерн напросто придавит его массой своей; за телегу выйдет — спину свою волкам откроет. Не успевает Тэхен решения принять: снова Бьерн атакует его, заставляя на колено пасть — так силы в нем дурной много. Стискивает воин зубы, сдерживая удар этот, но чувствует, что распнут он скоро будет. — Ну и стоило этого того, а? — хохочет Бьерн, язык высовывая, — столько лет учился, а все зря! Первый гестур — всегда последний из господ! Зато мои волки полакомятся мясом предателя! Я сниму с тебя скальп и повешу в Доме Длинном! Чтоб все знали! — Кэйя! — выдавливает из себя Тэхен, силе такой поражаясь, но не отвечает айла рядом: бой их с Вебьерном горячий и жуткий — и ей пришлось за телегу отступить, потому сейчас рукой одной она от волка отбивается, второй Вебьерна сдерживать пытается. — А великаншу мы сами сожрем! Рыкает Бьерн громко, но теряется смех его в топоте грома тяжеловесного. Сверкает небо от вспышек небесных, когда трястись земля начинает. Видит сначала Тэхен ярость кусающуюся, которая из глаз выскакивает, только потом вторую айлу замечает. Увидев Кэйю раненную, Фрита и сама зверем необузданным делается. Райок Фриты землю под копытами разламывает — сотрясается она так, что всем телом своим гестур приближение ее чувствует. Застилает дождь глаза Тэхеновы, когда не капли воды он видит — капли крови, которые из воина падающего брызгают. Рассекает Фрита тело человеческое, к телеге приближаясь, и стелется за нею рубиновый ковер на траву. Кэйя, выждав, вперед подается, Вебьерна атакуя — тот, Фритой отвлеченный, не сразу движение это замечает и потому получает ранение в бок. — Как смеешь ты айле вызов бросать! Я раздавлю тебя! — вдруг свирепеет Кэйя, будто бы от присутствия Фриты храбрясь. Кровью истекая, отстраняется Вебьерн, но наступает на него Кэйя, волка одного в пасть ногой ударяя: удар этот челюсть звериную ломает — скуля, животное под телегу забирается. Запинается альфа о корягу в земле, но удерживается на ногах, пригибаясь. Скалится он и плюется, глаза щуря, но вдруг струя крови в лицо его брызгает, и в ужасе он почти оборачивается: — Бьерн! Но цел его брат — он с гестуром Тэхеном сражение продолжает; то великанша крупная, к нему приближаясь, с одного из воинов голову сняла: — Пади на колени, плешивый! — приказывает грозно айла, меч над ним занося, — иначе и тебе не носить головы! Поклонись мне, если жизнь дорога! — Шлюхе я кланяться не буду! — Я сама с ним справлюсь! — вперед Кэйя выходит, меч поднимая, — помоги человеку! Оборачивается резво Фрита, но не гестура перед собою видит — нескольких воинов, бегущих на нее: для нее не угроза это, но может это время драгоценное отнять. Всматривается она в белую голову за силуэтами нападающими, рычит тихо. Волки, райком испуганные, хвосты поджали, отступили; почти на равных теперь Тэхен битву продолжает — кусая губы, убеждает он себя в том, что все же может он ранить сына ярла. Прав был Бьерн: всю жизнь гестуры учатся жизни господ защищать, но не отнимать их. Хоть и наносит он удары острые, но чувствует все же, что дрожат его пальцы. — Что станется с прирученным псом, когда хозяина он лишается? — хохочет Бьерн, мечом с ним цепляясь, — он от голода дохнет! — Закрой свой рот! Замолчи! — замахивается. — Но это ведь правда! — уворачивается он от свирепого удара гестура, смеется, — ты решил, что волен выбирать свою судьбу, но такой выбор совершил, после которого у тебя ничего не остается — только сгинуть! Позволь облегчить страдания! Отправишься в Вальхаллу на колеснице, как настоящий воин! Пусть и паршивый! Не хочет Тэхен слушать его, но все же слышит. Закипает кровь в нем альфийская, и с ревом он наступает на Бьерна, решая доказать и себе, и ему, что не просто он плевок слабый. Знает гестур, что всякие о нем слухи в деревне ходили — и впрямь он странным мог казаться, но лишь потому что всегда чувствовал, что не хочет он чужие приказы выполнять и быть оружием в руках ярла и сыновей его. — Прекрати это! — вдруг Фрита за спиной его кричит, но не слышит ее Тэхен. И видит воительница, и ощущает, что гестур со своими чувствами не справляется — накаливается его запах природный, а движения все более размашистыми и необдуманными становятся. Не осознал Тэхен, что ему она кричала, потому повторяет айла: — Возьми себя в руки, гестур Тэхен! Сражайся головой, а не эмоциями своими! Ты — воин. Так будь воином! — Воин? — передразнивает Бьерн ее, — какой же воин это? Не достоин он этого звания носить! Это он или я годы жизни своей подготовке отдал? Так почему я все еще цел? Разве такой не должен был меня на куски разрезать? Не только меч острый у Бьерна, но и слова его: ранит гестура это, а мысли его против него же восстают — во всем он неудачник, не знающий, куда шагать! И приказы он плохо выполнял, а когда сделаться свободным решил, то даже в этом прогадал! И даже Юнги… Кричит Тэхен, мечом размахивая: желает всю свирепость он свою показать, всю силу необузданную, которая в нем таится. Решает гестур: не носить Бьерну больше головы — не уйдет он из битвы этой живым! И это он, Тэхен, его в Вальхаллу отправит! Кровь рекою будто льется, и не видит поначалу Тэхен, чья рана это. Выскальзывает меч из руки его, и на колени он падает от внезапной боли стреляющей: с поражением признает альфа, что это его, кажется, ранили. Не видит он на теле своем ран, за мечом сразу тянется — когда голову опускает, чтобы выпавшее оружие отыскать, то видит, что все еще сжимают пальцы рукоятку. Но пальцы эти не принадлежат ему больше — ниже локтя больше нет ничего: отсек Бьерн руку Тэхенову.

ᛠ

Холодом пальцы Скога скованы, когда, раскачиваясь, проводит он ими по глади воды в чаше. Окружен он плащами багряными — Видящие посохом в пол каменный бьют так, что выскакивают оттуда искры шипучие; Тир песнь заводит, через которую Ског в Бевис проваливается, и в тумане плотном Медведицу разыскивает. Сгибается он над чашей — глаза бездонные в отражение глядят, и шипит он низко: — Час Молодого Медведя наступает… — Где Матерь сейчас? — со строгостью грозной его Видящий Валкнур спрашивает — не в этом мире Ског сейчас, и проводник человеческий нужен для видений его. — В Берлоге… — рассеивает алфатер дымку, над чашей появившейся. — С кем? — С Избранником. Ее избранник должен последнее испытание пройти. Если пройдет, то должны мы будем для него трон освободить… Ускоряются удары уверенные о пол, и все быстрее Тир слова Песни распевает; куклой тряпичной Ског становится, из стороны в сторону качаясь — только сильнейшие во владения Медведицы проникнуть могут.

Сыпется град, воет гроза,

Медведь раскрывает глаза.

Сыпется град, воет гроза,

Медведь раскрывает глаза.

— Этот избранник — будущий король страны Маннелингов? — Да… Достойный. Тот, кто сдержит Ночь Темную. Кровь ахилейская бурлит. Станет он сильнее всей этой крови. Извивается Ског от боли, которая по позвонку его бежит, за постамент чаши хватается. Бьет его сила невидимая по коленям, и падает он вниз, голову к потолку черному поднимая. Глаза голубые молочным туманом окутаны, сквозь который алфатер два мира друг с другом связывает. Подрагивает подбородок Видящего, когда замирает он сводах видений кровавых, и только едва уловимое мычание с губ его падает. Песнь громче становится:

Медведица шагает — врата открывает. Медведица шагает — врата открывает.

Мы держим врата — идут господа.

Мы держим врата — идут господа.

— Последний час перед Темною Ночью идет… и Темная Ночь души людей с любовью пожрет, — кряхтит Ског, ужасаясь, – Предатель Ормарр сидит в слепой стороне — воцарится на троне идущий по зоркой тропе. — Назови имя того, кому мы служить теперь будем? Ударяет терпкий голос Валкнура кнутом, и падает алфатер Ског на колени, в кашле заходясь — по слогам он долгожданное имя произносит, силясь самого себя не выплюнуть. Вышивают Видящие эти имена в сердцах своих, прекращая посохами бить; в подземельях под дворцом королевским тишина протяжная наступает, только кашлем прерывающаяся — в кашле этом в себя Ског приходит, желая смыть с глаз ту кровь, что в Бевисе он видел. — Здесь ты? В мире людей? — Валкнур над Скогом склоняется, руку подает. Кивает алфатер, поднимаясь. Холод тошнотворный Верховного Видящего обвивает, и трет он переносицу, мысли на места расставляя. — Все мы слышали твое послание, алфатер, — Валкнур перед ним становится, руки на плечи укладывая, — теперь долг наш… от короля избавиться? Но мы давали ему клятву верности — власть ему от Медведицы дана… Не будет ли это… предательством? — А теперь она власть свою обратно от Ормарра требует. Уж не всякий готов добровольно возвращать такое могущество — теперь это обязанность наша. Не мы первыми предательство совершили — Ормарр уже это сделал, от Медведицы отказавшись! Мы должны подготовить место для Избранника Матери! Таков долг!.. — выдыхает он, от головной боли подергиваясь, — имя вы слышали его. Но… только если он испытание решающее пройдет. — Как поймем мы это? Усмехается Ског, руку от лица отстраняя. Боль весь череп его обхватывает, и желает он лишь только лечь на постель и погрузиться в темноту вековую: потому не всякий в земли Медвежьи проникнуть может — тяжело зайти туда, но еще труднее вернуться; не любит Матерь вторжений лишних. Ломится тело Видящего, и каждую кость свою он чувствует, когда разрывает круг Видящих, скрыться с их глаз желая: — Кто угодно поймет это. Он и будет причиной… — отсекает он небрежно, оставляя братьев из Ордена. Плутает он в боли накатывающей и в мыслях своих, которые все еще пеленой забытья покрыты; решает Ског не выбираться из легких видений этих и подглядеть у духов то, что для людей обычно сокрыто. Тошно Видящему: суждено ему стать тем, кто нити судеб подрежет, если же свершится испытание Избранника. Распутывается клубок коридоров подземельных под ногами Скога, когда рукой морщинистой он по стенам холодным ведет, слыша зов отдаленный — многое под дворцом сокрыто и многому еще предстоит свершиться. Никогда солнечного света не бывало здесь — растет в тени паутина, в которой мушками беспомощными истории судеб человеческих застревают. Движением легким своим срывает Ског паутину, в пальцах ее раскатывая: тот, кто когда-то на троне восседал, теперь не больше праха без имени — так стоит ли ему беспокоиться из-за чего-то настолько скоротечного, как человек? Шумят коридоры подземелий, голосами призраков наполняясь, но не может алафатер услышать хоть слово одно — не вычленить ему из массы один-единственный голос, и потому больше он в своем намерении укрепляется: ценность одной жизни человеческой не слишком высока сама по себе — куда важнее, как эта жизнь с душами других сплетается, на мир влияя. Не думал Ског, что когда-то придется стать ему тем, кто против короля встанет, но про высший долг он себе напоминает: не Ормарру он служит — Матери-Медведице. В задумчивости тяжелой он выпутывается из подземелий, к закатному солнцу поднимаясь — разливается оно в тихих коридорах дворца, который над столицей возвышается; думает он над тем, как предстоит переворот совершить — пусть по всей земле Манненвика Орден свои сети разбросал, но не слишком много у них власти реальной: Алфодр всегда в полутьме должен быть, не на солнце; всегда Видящие за кем-то шагают, в тени прячась, не идут впереди. Тогда, думает он, кто-то временный должен быть на троне — неопытный, слабый, не пустивший корни еще — до тех пор, пока не явит себя истинный владыка. В покоях своих быстро алфатер короткое письмо пишет, которое приказывает тайно в руки Намджуна вручить.

ᚤ

Промозгло в Скагарде, да пасмурно — разлегся град широкий на степь выжженную, обглодал он реку бурчащую и у подножья гор скалистых запнулся. Из-за дождя недавнего гардр в Пасти Волчьей в поле грязи превратился, в которой теперь лицо Чонгука оказывается. Ногой затылок его в землю втаптывают, пока он выбраться пытается, чтобы воздуха глотнуть. Гогочут его сослуживцы, по очереди пиная альфу: — Урод безглазый! Еще хоть слово скажешь — и зубов у тебя тоже не будет! Пытается Чонгук встать, но проваливаются руки его в землю мягкую, а живот от боли взвывает — пинают его. Сдерживает он стон болезненный, который по груди его разливается: знает он, что следовало ему себя более сдержанно вести и вовремя язык свой прикусить, но гордость альфийская не позволила ему оскорбления выносить. — Ну? Теперь понял, куда попал ты? Убирают ногу с головы его, и быстро на спину он переворачивается, не успевая руки перед собою выставить — тот же сапог на грудь его теперь надавливает. Щурится Чонгук, из-под ошметков грязи на бровях в обидчика вглядываясь — измывается альфа свирепый с наслаждением, смакует момент каждый. Хмурится небо за спиною его, отчего и так белое лицо Скади еще белее становится; кожа южных маннелингов не такая светлая обычно — и думает Чонгук, что слизень этот, как и он, с северов. — Я — сын ярла Сигурда Беспощадного!.. — огрызается он в ответ, надеясь, что хоть что-то имя отца его значит, — …сын того, кто бросил вызов Медведице и прошел через ее испытание!.. Я… Скади лицо свое кривит, а потом горло прочищает и на Чонгука сплевывает: — Сигурд Беспощадный! — смеется громко Скади, всем телом подергиваясь, — тот самый, что на шлюху лесную залез? Ну уж видно теперь, отчего на этих смердявых и глядеть нельзя: такие вот уроды вылезают. Звать тебя Харчок теперь будут, безглазый. Не понял ты, отчего твой дражайший отец прислал тебя сюда? Тварей таких не обучить делу военному: такая свинья немощная ни с одним ахилейцем не справится! Но сортир ты сгодишься чистить… Подхватывают смех его и другие альфы, Чонгука окружившие. Не больше комка грязи он сейчас, который с легкостью они размазать по земле они могут: чтоб хоть как-то неизбежное оттянуть, молчать он должен — знает, что если огрызаться в ответ будет, и впрямь может лишиться чего-то, не только гордости своей. — Форинг Торгест обронил по случайности записку от братьев твоих. Ну, когда в сортир шел, чтоб подтереться ей! — смеясь, Гекка по груди Скади бьет, рядом становится, — говорят, отбросами ты лакомиться любишь? Прислужников безгласных под себя подминаешь? На омег-то обычных не встает? Или не дают просто уроду такому? Мы братьям твоим обещали воспитать тебя — а кто мы такие, чтобы обещания не исполнять, пусть такие же они паршивцы! Застывает Чонгук, глаза округляя — льдины острые в крови его появляются, царапают изнутри его; пожаром злости он горел, но хладнокровно сглатывает он теперь, по очереди на лица альф глядя, имена каждого из них вшивая в себя: Скади, Гекка, Мир, Берр, Эйка. Он всех их позже убьет. — Не знал, что вы читать умеете, — слабо произносит он, чувствуя, как давит на грудь его сапог тяжелый; губы сжимая, он на Гекку глядит, представляя, как скальп с него снимать будет — не нравится взгляд этот пылающий Гекке, потому, хмурясь, вновь он подпинывает его под бок, а потом с опаской на Скади глядит. Рослый альфа рукава закатывает, склоняясь над ним: — А ты и второй глаз потерять хочешь? — он пальцем на лоб Чонгуков давит, — кем возомнил ты себя, гнида? — Узнаешь еще, — Чонгук улыбку из себя выдавливает, кровь в глотке чувствуя. — Рожденная от шлюхи свинья, — снова Скади плюет в лицо его, с омерзением отстраняясь, — поганый выводок видно сразу: как от дикарки родился щенком слабым, так и помрешь ты немощной дворнягой. Потому ты на всяких юродивых вскакиваешь? Может, сам ты — полумуж? Не альфа совсем — так, наполовину. Исправить это недоразумение меж ног у тебя, а? Из-за пазухи достает Скади клинок острый, и блестят безумием его глаза голубые. Не шевелится Чонгук, но глядит неотрывно, взглядом его своим испепеляя, ведь только это и остается ему. Ползет змеей по нему страх скользкий, потом петлей на шее затягиваясь: никогда его братья добра ему не желали — в Скагард отправили, чтоб добить его, а не воином сделать. — А ну разошлись, паршивые слизни! — гаркает с дозорной стены форинг Торгест, — высеку каждого за несоблюдение дисциплины! Живо по казармам, пока я не засунул кулак вам в ваши тощие задницы! Гекка отходит сразу почти, голос грозный слушаясь, но Скади медлит и голову склоняет. Приподнимается один уголок губы в насмешке ехидной — дает он понять, что не закончили они еще: — Не смей паршивые глаза на меня поднимать, Харчок. Рядом со мною не разрешено тебе даже говорить. Если скажу я, то чистить мне сапоги своим языком будешь, — отходит он, подбородок поднимая, — слабым не место тут. Уходят альфы от Чонгука, под накрапывающим дождем его оставляя. Только через время позволяет он себе облегченно выдохнуть и на бок перевернуться: давит на него боль тупая, выжигает на нем следы от кулаков и сапог; хрустит его грудная клетка, когда он подняться пытается, с остервенением на форинга глядя. Торгест на стене дозорной был все это время — издалека он наблюдал за обучением новобранца, руки со спокойствием за спиною держа. Едва ли Чонгук лицо его различает, но в потемках мутных кажется ему, что ухмыляется тот довольно: — Это не просто учебный отряд, вошь ты лобковая, — опирается альфа о стену каменную, сверху вниз на него глядя, — здесь обучают лучших воинов для службы у короля в самом Рагнагарде, мать его! Здесь хирдами становятся! Уж не думаешь ли ты, что протянешь здесь? Месяц даю тебе, — отсекает он, — я даже не буду пачкать руки от тебя: моим волкам не нужны приказы, чтоб знали они, кому нужно перегрызть глотку, чтобы стая оставалась сильной, — хохочет мужчина, желтые зубы обнажая с клыками наточенными, — омега твой еще меньше протянет. На кой хрен они отправили эту дырку в Волчью Пасть к голодным цепным псам? Да еще и со здоровьем таким паршивым, что он сразу слег от хвори дорожной? Лучше бы сразу его в Медовый дом отправили: разницы не будет. Не хватало еще, чтоб он воздух нам тут собой потравил. Пусть духов молит, чтоб болезнь его и прикончила — ему же лучше будет. А если слишком долго в лазарете валяться будет… ваша светлость, не затруднит ли вас передать, что поможем мы ему до колесницы в Вальхаллу добраться, если не появится он на гардре завтра утром? Не хочется, конечно, приказы раздавать аж третьему сыну вонючего ярла с вонючей деревни на краю вонючей залупы! Живо вставай и отправляйся исполнять поручение! Сдерживает себя Чонгук, пытаясь ровно дышать: коптится в нем яд, которым он отравить этого альфу хочет, но вместо этого сам этой злобой напитывается, ведь знает он — не время ещё; крупной та рыба становится, что на приманку не клюет. Он на колени пересаживается, кулаки сжимая; скатывается кровь из разбитого носа, на штаны падает — долго он эту каплю разглядывает, крик яростный сдерживая. Молчит он и, кивая, поднимается — форинг по клыкам языком проводит, оценивать его продолжая. Направляется Чонгук к лазарету по тропам размытым, и давят стены на него могучие, со всех сторон его окружая: не защищают они его, а в одной клетке со зверями запирают. С Юга глядят из-за сооружений на него горы костлявые, со скалами, которые ветер обглодал — начинается там Гряда Каменная, которая Манненвик от мира другого отделяет. Кажется альфе, что отовсюду следят за ним, но не видать дозорных в черных плащах ни на стенах, ни в дозорных башнях. Сумерки холодные его за плечи обнимают, сливают с черной ночью прохладной — только тогда он позволяет себе ярость высвободить. Когда в первый раз он по толстым стенам бьет кулаком, то не чувствует боли. Узорами кровавыми украшает он своды вековые, продолжая костяшки ранить свои. Едва слышно порыкивает он, каждый мускул в теле напрягая: представляет Чонгук, как руками этими он альф избивает, а потом форинга уродует — с наслаждением заслуженным. Набухают вены на лице его, наливаются кровью глаза, когда отчетливый голос в голове он слышит. С голосом этим согласен Чонгук. Нужно ждать.

ᚱ

Скатывается свет солнца по шелковистым волосам Хакона, когда он над древним трактатом склоняется, по обыкновению губу прикусывая. Вигго, сидя на столе рядом, завороженно на него смотрит, боясь дышать громко — чтоб мысль чужую не спугнуть. Не любит Вигго в библиотеке королевской бывать и вдыхать затхлый пыльный воздух — куда больше любит он на воздухе свежем мечом размахивать — но Хакон с книгами в руках неописуемо прекрасным делается: лицо его сосредоточенное будто золотом присыпано, и не сдерживается Вигго, по волосам брата проводя. Быстро Хакон его по руке бьет, взгляда не поднимая: — Не здесь. — Здесь никого и никогда не бывает. Кроме нас с тобою, — вздыхает Вигго, руку все же отстраняя, — брось ты. Нет тут глаз чужих — только те, что со стен на нас смотрят… — кивает на фрески древние на стене. — Это ты так думаешь. Замок этот времен первых героев Медведицы — думаешь, тут ходов потайных нет? Его строили те, в чьих руках была такая сила, что нам с тобою и не вообразить даже — и нынешним героям такой силы тоже не испытать, — шипит Хакон тихо, бездумно взглядом по книге водя. — Да даже если и есть ходы эти, то кто бродит по ним? Призрак дедушки нашего? — смеется. — А тебе все не терпится… — Как же тут терпеть, если ты сидишь прямо передо мною, а я с тобой сделать ничего не могу?.. — Вигго к уху наклоняется, дыханием своим теплым шею обдавая, и на секунду поддается старший брат его соблазну, но вскоре снова он Вигго отталкивает, корпус в другую сторону отворачивая. — Да что ты в этих книжках найти так стараешься? — скучающе замечает Вигго, — их едва читать-то можно! Язык не наш! — Наш, — терпеливо проговаривает он, — таким он прежде был. Меняется все в мире, и язык тоже: в книгах этих то, как раньше предки наши говорили — а, значит, и думали так. Если понять их, то можно будет понять и то, как… — Как что, Хакон?.. Чего так боится мой старший брат? Разве он не знает, что я от всего его защищу? — наглеет альфа, снова волос Вигго касаясь — он локон его белый на палец накручивает, губы облизывая; трудно теперь Хакону альфе сопротивляться: представляет он ненароком, как прижимает он младшего ко столу широкому и с силой входит в него, за волосы утягивая и рот его сжимая — чтоб ни звука он не издавал. — Как Ночь Темную пережить, — сдержанно выдыхает он, резко страницу переворачивая — уголок острый палец его царапает, и едва слышно шипит он. Вигго его руку перехватывает, к губам подносит, языком слизывает каплю крови. Целует он медленно палец, обхватывая его потом и слегка прикусывая: — Да разве сделать мы что-то можем? Ведь это вопрос не мира людей — мира духов. Не лучше ли бросить это дело и заняться чем-то другим? Что мы можем против них? — Можем… приструнить, — тихо отсекает он, сглатывая судорожно. — Все говорят, что Ночь вот-вот наступит — не поздно ли ты начал подготавливаться к ней, м? — приближается Вигго к губам его, — и почему это ты думаешь об этом, а не наш отец дражайший? Опоминаясь, Хакон разворачивается резко, спину выпрямляя. Пульсирует палец его, братом поцелованный, но лицо его спокойное напрягается теперь, а взгляд голубой мутным становится, темным — даже солнце, в глаза слепящее, едва его светлее делает. — Отец наш приведет всех нас к гибели. Страха в голове его больше, чем всего остального. Все о Медведе Молодом он думает, а на прочее глаза закрывает: не должен король так в слабости грязнуть, — шепчет он одними губами, — мы уже обсуждали это с тобой, Вигго. Отец… не нужен больше. Он стар и немощен. Ему пора на отдых. Его попытки к Видящим приблизиться… ослабили его разум. Вигго покорно кивает ему, и выдыхает облегченно Хакон. И впрямь они обсуждали это уже: в перерывах между поцелуями голыми и во время стонов приглушенных; говорили об этом, когда нежились в источниках горячих и когда, ото всех в леса сбежав, друг друга к деревьям прижимали. Укрепляли свои убеждения и тогда, когда тайно начали собирать вокруг себя свиту, против Ормарра ее настраивая. Перехватывает Хакон руку брата, с нежностью по ладони проводя: без слов они соглашаются в том, когда все произойти должно. Проводит пальцем по лицу Вигго, а потом со стола спрыгивает и брата настигает. Сдерживается старший, но не отказывает в поцелуе бойком, голодном — никогда Вигго не насытится им, с каждым разом все больше требуя: — Переживать тебе не стоит… верные люди у нас есть, — замирает у губ его альфа, — но все же не всем доверять мы можем. Только крови своей: какая кровь, такой и клинок, — облизывает он губу брата, за одежды его хватаясь, — всего-то нужен один глупец и один настоящий убийца. Одним ударом мы избавимся от безумца и от пятна позорного. Надеюсь, Намджун уже просох после очередной попойки? Зря мы его что ли приволокли обратно?

ᛒ

Замирает алфатер перед статуей величественной, склоняет голову в приветствии почтительном. В рыке каменном застывает Матерь-Медведица, с алтаря глядящая на него; через окна вытянутые с витражами искусными падает на лико Медвежье закат алый. В спокойствии храмовом Видящий мысли свои к Матери устремляет, клятвою скрепляя намерение свое. Не завершено строительство еще, но уже чувствует Ског, как сила бродит в месте этом — улавливает он среди извести сырой запах ветвей сосновых и волн морских с солью горькой: там, где Медведицы много, всегда этот запах есть. Спиною Ског к статуе поворачивается, на пустое помещение глядя, где еще доски строительные лежат. Прикрывает глаза алфатер, сквозь время глядя: видит он зал заполненный, улыбки людские и себя самого, на этом же месте возвышающегося. Здесь, не в дворце королевском, суждено многому свершаться, и мысли его протяжные убеждают его в том, что в момент какой-то Видящие слишком много власти в руки королей сложили: пора возвращать времена былые — когда вера в Медведицу непреложной была. Шаги неровные раздаются, когда двери, скрепя, раскрываются. На глупом лице младшего сына короля догадки путаются, но старается не подавать Намджун виду, что испуган он — плащи бордовые под локти его сопровождают, пока едва он ноги слабые переставляет. Чем ближе принц подходит, тем яснее Ског видит, что пьян тот — смердит от принца вонью луковой, потливой, и ненароком Ског нос свой чуткий прикрывает, но опоминается быстро, руки за спину убирая. Пошатываясь, Намджун вырывает руки свои, высвобождаясь из хватки Видящих. Озираясь с важностью напыщенной, он одежду грязную поправляет, подбородок потом поднимая, и едва ли Ског насмешку сдерживает: никогда с тряпкой этой половой ни один уважающий себя человек в столице не разговаривал, но вид делает третий сын, что все еще в нем что-то от господина осталось. — Принц Намджун… — Ског лениво голову склоняет, продолжая на возвышении постамента стоять. — Алфатер… Ског… — икает громко, — чем обязан? Почему это твои глазастые меня под руки сюда привели?.. Из постели моей вытащили? С какой это стати! — Прошу их простить… Дело важное. Я отправлял записку тебе еще вечером прошлым, но так и не дождался ответа твоего. Мои братья из ордена лишь желали путь твой облегчить, — Ског приближается к нему, руку протягивая, — хотел я тебе показать величество храма Матери до того, как сюда ступят обычные смертные. В конце концов, кровь твоя имеет власть открывать многие двери. — Да что ты мелешь такое? Не знаешь будто, что храм мне этот не сдался: но были бы здесь омеги сочные, другой бы разговор был… — хмурится Намджун, неровно отходя от Видящих, — а медовухи у тебя не найдется, раз уж меня с постели подняли и даже не дали мне времени, чтобы в себя прийти? Не пойми неправильно: в глотке пересохло просто… Ског кривится незаметно, когда Намджун обмахиваться начинает — смрад его тошнотворный в ноздри забивается, и жалеть Видящий начинает о том, что задумал он Намджуна использовать: мешок дерьма такого не только тащить тяжело, но и воняет он жутко. Кивает он Видящим за плечами принца — выходят из зала они, двери плотно закрывая. Настороженно альфа смотрит на них, размышляя глупой головой своей о чем-то, но успокаивает его алфатер: — В медовом доме за углом лучшая медовуха города. Но разве не следят за тобой в замке, чтоб не пил ты? — объясняется Ског, чем улыбку Намджунову вызывает: — Ах, кажется, в замке все же есть люди добрые, которые не могут на страдания мои смотреть! Я несколько дней от похмелья мучился, а сегодня с утра в покоях своих обнаружил бутылку вина прекрасного от таинственного незнакомца — надеюсь, красивого. Жизнь снова хороша! А ты старый сыч! — усмехается он, осматриваясь, — и о многих домах ты медовых знаешь, а? Разве ж можно Видящим сладостями заниматься? — Оставлю все сладости тебе, принц. Я же Видящий… — объясняется скромно, — я могу видеть такие вещи. — А можешь увидеть, сколько детишек моих по городу бегает? — снова икает Намджун, — ну и чего ты показать мне тут хотел? — Принц… — Принц! Да ну брось ты, — фыркает альфа, — а чего тут присесть негде? Слушай, если ты в храме этом заправлять будешь, то лавки везде поставь. Чего стоять я должен? В ногах правды нет… Да и пусто тут как-то — давай-ка в дом медовый переместимся?.. Уж там юноши такие, что собою все заполнят!.. Покажу я тебе такие угощения, что тело твое старое зазвенит, как у жеребца бойкого! — Это святое место!.. Как можно о вещах таких тут говорить! — вдруг прыскает Ског, не сдерживаясь, — Матерь уже избрала место это: тут даже есть ее след!.. — След? — снова Намджун осматривается, — чего-то не вижу я следов… между нами говоря, мы оба с тобой знаем, какие огромные кучи после себя медведи оставляют… ты уже успел убрать ее дерьмо к моему приходу? Я велю отцу своему, чтоб он тебя наградил. Теряется Ског, в словах захлебываясь: если б мог он, высек бы этого сорванца прутьями тонкими и коленями бы на горох поставил. Паршивец этот поэтому при дворе так нежелателен — как помет он крысиный, как рытвина на земле гладкой, как ожог юродивый на шелковом фамильном гербе. — Медведица… свой запах здесь оставила, — проговаривает он после паузы недолгой, отвращение свое скрывая, — и не только запах. Послание. Для тебя, принц Намджун. Я потому и пригласил тебя на разговор: важно узнать тебе это как можно скорее. И уши не нужны нам лишние. Нет здесь никого больше — здесь мы под защитой Матери. — Мне? Никак тоже наказать мне решила, как и братья мои, чтоб не увлекался я так выпивкой. Так ведь она и создала ее! Чего ж отказываться мне от даров Медвежьих? — Ты должен послушать меня… — Ског, не сдерживаясь, за плечи его обхватывает, взгляд привлекая — пугается Намджун такого движения резкого, спиной шаг назад делая, — прознала она про предательство, с которым смириться нельзя: вещи такие не простительны. Когда гаснет вера, то не зажечь больше этот факел перегоревший: тогда требуется новое пламя развести… — Чего мелешь ты?.. Какое предательство еще?.. — вырваться третий сын пытается, но колкие пальцы алфатера сжимают его, сбежать не дают. — Молвила Медведица о том, что короля она нового избрала — избранник этот теперь должен сидеть на троне, а Видящим должно ему место подготовить… — гордится собою Ског, ведь ни слова лжи он не говорит. — Чего?.. — хмурится альфа, зеленеет на глазах — не слушается его размякшее тело, выпивкой расслабленное, — а… отец?.. — Король Ормарр сослужил хорошую службу Матери, — кивает Ског, — но опьяняет власть не хуже медовухи, которая и потушила пламя веры — таких отступников она простить не может. Время пришло власть новому избраннику передать, — Ског кивает, руку его крепко обхватывая, — и долг мой исполнить волю Медведицы. Пугается альфа, руку с силой вырывая. На пятках поворачивается к стене он, головой быстро качая: — Что за глупости ты говоришь?! Закрой рот свой! — Я только доношу ее волю. — То, что ты говоришь — предательство! — вдруг кидает Намджун, оборачиваясь, — это не может правдой быть! Из всех людей на свете не выбрала бы она меня!.. — Мне жаль говорить это, но отец твой первым предал Медведицу, — кивает Ског, приближаясь, — он запамятовал о том, что она в его руки власть вложила! Что она дала ему силы! И милости больше нет к нему! — Закрой рот!.. — гаркает он, шатаясь. Спиною опирается Намджун о стену холодную, не держась на ногах больше — выпивкой расслабленные, подводят они альфу, и скатывается он на пол, за сердце хватаясь. Зеленое лицо бледнеет, потом желтым делается — корчится лицо Намджуна как от тошноты, за живот он хватается: — Ты ошибся, — прикрывает он рот, головой мотая, — не могу я это быть… мне нужно… выпить… — И выпьешь ты. И наслаждаться омегами будешь — даже альфами, если захочешь того: одно слово скажешь, и все красавцы Манненвика перед тобою на колени встанут и любую просьбу твою исполнят. Никто отказать тебе не сможет… — возвышается Ског над ним, в глаза глядит, — потому что на трон ты сядешь. Прислушивается к нему глупый альфа, бездумно рот приоткрывая и каждое слово его хватая. Ског ястребом впивается в глаза его своим взглядом, к лицу склоняется. Улыбка сухая медленно зацветает на лице морщинистом, и не пальцами, а когтями будто он в кожу Намджуна цепляется, не давая ему голову опустить. Хорошую службу вино сослужило — славно, что он приказал доставить его в покои принца: не перестанет крыса скоблить кладовку с помоями, только потому что запретили ей это делать. Опускается Видящий перед ним на колени, взгляда не отрывая: в пьяный ум глупца пробраться так же просто, как в дверь открытую войти. В Бевисе принца Намджуна закончит он начатое: убедит это животное грязное в том, что не для убоя он готовится.

ᛋ

С трудом Намджун на постели переворачивается, даже во сне живот свой держа. Губы на лице зеленом приоткрыты, и ползет липкий пот по лбу его, к которому белые сальные волосы прилипли. С остервенением на него Вигго глядит, желая сейчас же ставни окон раскрыть и вылить на эту собаку воду чистую, но Намджун, снова лицо кривя, глаза мутные раскрывает, тупо перед собою глядя — туда, где горшок ночной стоит, рвотой его заполненный. — Какая дикая мерзость, — выплевывает второй сын слова, — если б мог я, я бы морду твою в этот горшок окунул. Кто подает тебе это пойло? Я прикажу руку отрубить, — берет он бутылку пустую со стола, потом с остервенением ее в пол запускает, и звенят осколки остро, — когда ж налакаешься ты уже?! — Вигго, — успокаивает его Хакон, вперед выходя, пусть и прикрывает он нос — невыносимая вонь в комнате брата стоит, от которой почти слезятся глаза. Выдыхая и покачиваясь, со слабостью великой Намджун на кровать садится, лицо свое зеленовато-желтое разминая. Едва ли он узнает и братьев, и себя — слишком нездоровым Намджун Хакону кажется, потому не спешит он ругаться на него, внимательно вглядываясь. Сотни раз старший видел Намджуна после попоек, но никогда этот негодник настолько плохо не выглядел — не мог он только после одной бутылки вина в такое беспамятство впасть. Ударяет страх альфу, и с ужасом он на Вигго глядит, но не думает тот о том же, о чем его старший брат — он даже мысли допустить еще не может, что кто-то осмелиться может отравить хоть кого-то из них. — Бесполезно. Я не могу смотреть на тварь эту, — Вигго разворачивается к дверям, сплевывая, — меня стошнит сейчас от его вони луковой! Да и погляди на него: он пьян до беспамятства! — Я… я что-то… я что-то… — вяло проговаривает Намджун, качаясь из стороны в сторону — и еще больше это тревожит Хакона. Осторожно он осколок бутылочный берет, принюхиваясь: кажется странным запах этот ему. — Да ты просто налакался, как последняя свинья! Точно! Нужно запереть тебя в хлеву с голодными свиньями, чтоб загрызли тебя! Отрыжка! Будешь у меня только воду лакать и на хлебных корках сидеть. Довольно позорить нас!.. — Постой, Вигго… — мягко прерывает Хакон, но громче говорить Намджун начинает: — Я…что-то странное это!.. — он за голову свою хватается, взвывая, — меня… опоили!.. В этот раз что-то не то… не просто это вино было!.. — Ой, да что ты говоришь!.. Довольно оправдываться!.. — Вигго за плечо старшего брата утянуть пытается, но Хакон на месте остается, продолжая осколок держать в пальцах: — О чем это ты? — Голова раскалывается… и… — Да так всегда с пьянок бывает!.. — дерзит Вигго. — Нет!.. — взгляд Намджун поднимает, хмурясь, — будто… будто… кто-то побывал в голове моей! Все мысли мои будто кто-то… перебрал!.. Потрогал!.. Будто… Ах, в вине была отрава — точно вам говорю! Меня тошнило всю ночь! Я чуть духам душу не отдал! — Совсем с ума сошел, — Вигго глаза закатывает, — проспись — потом поговорим. Кому тебя травить нужно? Сдался-то ты кому, а? — Нет!.. Порывается Намджун встать с постели, но не выдерживают ноги его — на колени он падает, в момент последний за тунику старшего брата хватаясь. Смрад его прелый тошноту вызывает, и перестает дышать Хакон носом. На подбородке Намджуна и на одежде его рвота засохшая виднеется, и с отвращением альфа глядит на него, силясь пальцы его от своей одежды не оторвать. — Что-то не так!.. — поднимает он глаза к нему, и видит альфа, как набегают слезы на глаза Намджуновы, — я… страшно мне!.. Что-то не так!.. Во дворце завелись предатели!.. Они хотели меня убить — точно тебе говорю! — он руку Хакона сжимает, — яд… или зелье страшное!.. Кто-то побывал в моих мыслях!.. Я… — он на пол садится, перед собой глядя, — я… я помню лицо Алфатера Скога. Он… он говорил мне странные вещи… Он говорил мне о том, что время нашего отца вышло!.. Что… что больше не может он быть королем!.. Ах… что за ужас… Переглядываются Хакон и Вигго, видят потом, как брат младший из стороны в сторону от страха раскачиваться начинает, да колени к груди подтягивает. Вигго тоже осколок берет и, как и брат, принюхивается к нему: — Мухоморник и кровоцвет, — настораживается Вигго, задумываясь, — гестуры мухоморник пьют, чтобы в состояние берсерка погрузиться, но кровоцвет смягчает действие его, разум не просто дурманя, но и расслабля. Видящие любят пользоваться травами этими… старался кто-то смешать эти запахи с запахом винограда. И у них почти получилось бы обдурить всех, но не меня — мой нос все учует. Откуда ты взял эту дрянь? Дрожит Намджун, подбородок рукавом грязным вытирая: — Я и впрямь умереть мог?.. — Брось ты, — Хакон плечо его сжимает, — такое дитя огромное не потравить каким-то кровоцветом — им опаивают, чтобы… — Чтобы в разум проникнуть, — Вигго перед Намджуном садится, слегка по щеке его хлопая: — А ну вспоминай живо, кто дал это тебе и когда! Почему ты в рот всякую дрянь берешь, а? Ну! Кто это был! Живо! — Не знаю… — Намджун вдруг плакать начинает, лицо закрывая, — вы хоть знаете вообще, как трудно без выпивки бывает, а? Посадили меня на похлебки какие-то, пока я трясся от похмелья! Да я что угодно бы в рот взял! Утром нашел я бутылку эту: думал я, что кто-то из немых принес мне избавление! Я-то ведь всегда с ними добр! От одного глотка я, кажется, в беспамятство впал!.. Я думал, умру я! Позвать никого не мог! И так рвало меня! Совсем один я был — совсем один! Никто даже не навестил меня вчера за весь день! А если бы я и впрямь умер?! — Все, прекращай, — успокаивает быстро Хакон, — мы разузнаем, кто послал тебе эту бутылку. Разузнаем и накажем. — Я прослежу, — кивает Вигго, ухмыляясь, пока Намджун продолжает лицо свое разминать: — Эти видения? Что это было? Сон?.. Или и впрямь кто-то… проник в мысли мои? — Что видел ты? Отвечай, Намджун! Хватит плакать! Ах, вытри сопли! Подтирает под носом альфа, боясь на Вигго грозного взглянуть. Хмурится он, вспоминая: — Так страшно мне было… Скога я видел. А он… такие вещи говорил… и думаю я теперь…. а ведь и правда! Если орден Алфодр решится против короля идти… против нас… то как можем мы защищаться, если одним усилием он к нам в головы залезть могут! Прочитать все мысли наши и намерения! Ведь не останется шансов у короля? Они ведь… они ведь повсюду!.. Видящие повсюду!.. И, кажется… не знаю! Может, все показалось мне? Но вдруг они и впрямь хотят короля свергнуть? Выдыхает Хакон, слегка глаза прикрывая, и тревожность закручивает желудок его: пусть собрал он свиту боевую и поддержкой Вигго заручился, пусть решил действовать руками Намджуна в устранении отца, об одной вещи он и впрямь не подумал: если Видящие заподозрят насильственную смерть короля, они выдвинут требования проникнуть в мысли принцев — и увидят тогда как все на самом деле было. Вигго глядит на брата старшего, о том же задумываясь: что если покушение это — попытка Видящих их планы разузнать? Наверняка, в голову этого попойки проще всего проникнуть было! — Всего лишь страшный сон это был, уверен я. Бывает такое, когда эти травы с вином смешиваются. Страшный сон… — повторяет Хакон голосом мягким, — прямо как в детстве. Ну? С сомнением младший брат глядит на него, губу прикусывая — слегка морщится Хакон от запаха гадкого: уж наверное слишком давно Намджун не мылся и одежд своих не менял… — Но ведь правда страшно это?.. — дрожа, проговаривает он, — в каждом крупном городе Видящие есть… а если сделать что-то, что не понравится им? Что тогда?.. Разве… разве есть вообще власть у короля, пока Видящие за ним стоят и пристально наблюдают за каждым шагом его? Боюсь я, что они правда хотят нашего отца убить!.. Я не знаю!.. У меня вдруг такие мысли появились! — Намджун хватает Хакона за пальцы, в лицо его вонью своей ударяя. — Пожалуйста! Разузнай это!.. Может, они хотели намерения наши считать? Да какие у нас намерения — мы ведь желаем здоровья и долгих лет жизни нашему отцу! Но ведь не просто так они это сделали? А? Разузнай, что происходит! Разве снятся Видящие просто так, если сами они не приходят? Ведь кто-то опоил меня! Кто еще, если не они?! — Ну, хватит нюни на кулак наматывать. Оставь это нам, позаботимся мы обо всем. Думаешь, можем мы нашего отца в беде оставить? Но, наверняка, просто сон это страшный. — Голос Вигго мягче становится, и тоже рядом с братом он присаживается, — так уж и быть, не только водой поить тебя будем. Но поспать тебе все же нужно. И помыться… воняешь ты жутко — хуже, чем псины из нищих районов… — фыркает альфа, — как проспишься, поговорим мы. Согласно Намджун кивает и с помощью братьев на кровать возвращается. Со спокойствием закрывает он глаза и с наивностью детской подкладывает руки под подбородок — пока не видит он, переглядываются братья его старшие. Нет у них возможности с Видящими бороться, которые по всему Манненвику зерна свои посеяли — придется договариваться. На время, конечно. После переворота не протянет долго орден Видящих: мешать они будут правлению братьев.

ᛃ

…Но Намджун от страха глаза зажмуривает и головой мотает, хоть и продолжает пальцы алфатера сжимать: — Ничего не понимаю я, Видящий!.. Я… Отталкивает от себя Намджун алфатера резко, взгляд разрывая. От волнения он скрючивается и срыгивает на пол, постанывает от ощущений гадких, пока Ског свои рвотные позывы сдерживает: — Успокойся, Намджун, — кривится он, нос затыкая, — Видящие Ордена Алфодр признают нового избранника единогласно — такова воля Медведицы. Это… будет законно. — Законно?! — оборачивается он резко, к лицу чужому приближаясь — Ског отпрянуть пытается, видя кусочки еды непереваренной на подбородке его. — Но… как же?! Ведь отец?! Что… как… цареубийство! — Смерть для людей естественна, — тихо кивает, — и иногда смерти нужно помогать свершить свое дело. — Ах! Намджун снова отталкивает его, на колени вставая и на руки опираясь: тошнит его еще больше — вырываются из него зловонные потоки, из-за чего Ског боязливо назад отходит, чтобы хоть немного воздуха чистого вдохнуть. Как ни старается он, но не может он учуять запах Медведицы: свежесть хвойная и бриз морской теряются в кислоте прогорклой, где тухлое мясо с тушеной капустой со сброженным хмелем смешивается. — Не смогу я! Пусть другого она выберет! — поворачивается Намджун, рот рукавом обтирая. — Выбор она уже совершила, — с трудом произносит он. — Но… но как?! Как сделать это?! Даже если орден признает меня… то братья мои — никогда! Ни за что они не поверят, что наш сильный и отважный отец просто так умер! Короли не умирают просто так! А меня они ненавидят! И сразу прикончат меня, стоит мне у трона оказаться! Разве не знаете вы, что Хакон и сам давно против отца заговор готовит?! Как допустят они, чтоб именно я на трон сел, а не он? Думаешь, смирятся они с таким решением Медведицы? Я же младший! Да и отец догадывается о том, что против него интриги плетут: все больше рядом с ним хирд, которые за каждый вздох его оберегают! Замирает в молчании Ског, понимая, что глупец этот впервые вещь здравую сказал. Почти затмило его тщеславие и безмерная вера в его миссию: думалось ему, что по велению Медведицы все само собою получится, но против старших сыновей короля и против хирдов у Видящих нет оружия — нет среди братьев Ордена настоящих воинов; для действий активных им нужны чужие руки. Признает Ског, что нужны ему и старшие сыновья, чтобы от короля избавиться. На время, конечно. После переворота не проживут Хакон и Вигго долго: мешать они будут избраннику Медведицы.

Ꮆ

Болят руки Чонгуковы, с которых он кровь смывает, а потом от грязи на лице избавляется. С удовольствием он на раны свои смотрит и на кожу ободранную: кажется ему, что всякая метка болезненная на теле его сильнее делает. Ночь черная вершины дозорных башен поджирает, прячет в себе, когда он в крепость заходит, к лазарету направляясь. Безлунная тихая ночь успокаивает альфу, и в длинных коридорах замедляется его биение неровное, но недолго длится это. У лазарета будто гудит что-то, и с осторожностью замедляет Чонгук шаги свои, настороженно прислушиваясь. Дрожит дверь тяжелая — из-под нее свет голубоватый пробивается; замирает альфа, с ужасом глядя свечение необычное: и не нужно ему внутрь заходить, чтобы понимать, что Чимин это. Почти падает он на пол, когда мысли страшные опережают его — слишком много на плечи этого омеги свалилось: уж много раз уже Чонгук видел, как на самом краю Чимин оказывался, но все равно принимал он силу, которую вкладывают в него. Знает альфа, отчего омега так отверженно старается сильнее стать. Раньше проще ему было чувствами Чимина пользоваться, но теперь всякий раз в горле его комок колючий оказывается — особенно когда смотрит на него Видящий, чувств не выказывая: а Чонгуку хотелось бы, чтобы, наконец, сдался Чимин. Хлопок раздается, от которого вздрагивает альфа, едва равновесие удерживая. Срывается он с места, за ручку двери хватаясь: вибрирует она больше еще, и сила большая требуется, чтоб раскрыть ее. После прибытия в Скаскард хуже Чимину сделалось: местные врачевали решили, что подхватил он хворь дорожную, но изначально оба знали они причину состояния такого. Ругает теперь себя Чонгук за то, что втянул Чимина в это все, но запрещает слабости этой поддаваться. Он, желающий пользоваться омегой, не заметил, как вдруг оказался прирученным им — и знает он, что помешать это всему может. С силой толкает дверь Чонгук и тотчас ослепляют его вспышки света холодного, которым вся комната заполнена. Когда присматривается альфа, то видит он источник свечения: Чимин в воздухе витает, руки и ноги в стороны раскинув — через раскрытые глаза и рот пробиваются вспышки голубоватые, которые молниями его тело рассекают, напрягая каждую вздувшуюся вену на лице и шее его. По волосам длинным искры бегут, щелкаясь, оставляют на них следы, как от сажи костровой. У ног Чимина тело бездыханное лежит — врачеватель это, сознания лишившийся. — Чимин… — округляет глаз альфа, руку к нему протягивая — воздух тяжелый кусает его, и волоски светлые на руках Чонгуковых вдруг дыбом встают. Светится и кожа омеги — видеть Чонгук может, как бежит сила инородная под кожей его по венам, пока сдавленно дышит он, похрипаывая. — Чимин! Слышит голос его Чимин, взгляд свой бездонный на него направляя: ослепляет это альфу и щурится он, рукой прикрываясь. С трудом Чонгук к нему шагает, чувствуя, что будто приколочены ноги его к полу; щиплется воздух, кожу его царапая, но хватает с силою он руку Видящего, к себе притягивает. Прикосновение это обжигает Чонгука, и вскрикивает он почти, шипя через зубы, хоть и меньше свечения этого становится — будто остужается Чимин. — Чонгук… — проговаривает слабо, глаза закрывая. — Что происходит? — Начинается… — Что? Не может Чимин сдерживать энергию чистую — вновь раскрываются глаза его, и быстро он голову вверх поднимает. Новый виток боли закручивает Видящего, и постанывает он, чувствуя, что сильнее хватка Чонгука на нем становится — ощущение это помогает ему мыслями в мире людей оставаться, потому тянется он к пальцам альфы, в прикосновениях эти прячась. Скрипит каждый позвонок его, когда молнии невидимые по всем костям его проходятся, высекая на коже узелки шрамов тонких. Стискивает он зубы, не замечая, что кожа его обжигает Чонгука. — Слишком… много… — проговаривает Чимин медленно, — силы… для меня… одного… не могу… — Отдай мне часть, — кивает Чонгук, чувствуя волдыри на пальцах, но качает Чимин головой: — Сможешь ли ты?… Чонгук, рыча, с силою его к себе притягивает, телом к телу прикасаясь: вспышки теперь и по нему бьют, но будто легче Чимину становится; он руку из руки Чонгука вытягивает, шею его обхватывая: — Прости… — шепчет омега, руками за лицо альфы хватаясь. Не успевает Чонгук вопрос свой задать, как вдруг все вокруг светом чистым покрывается — слепнет он на несколько мгновений, чувствуя вспышки горячие по телу всему. Вдруг боль на коже мягкостью нежной на губах сменяется, которая будто смахивает с тела его все зудящие раны. Притягивается альфа за новым поцелуем, Чимина за талию обхватывая, и чувствует, что силой он небывалой наполняется, которая почти распарывает его клетку грудную. Опускается Чимин, снова законам земли подчиняясь, и гаснет сияние его, но не разрывает Чонгук объятий тесных, с горячестью продолжая губ его касаться. То, что нежностью мимолетной было, вдруг в вихре закручивается — когда себя Чимин осознавать начинает, то чувствует он во рту своем язык быстрый, который с его языком встречается: и не хочет он, чтоб прекращалось это — и ему страстно хочется с языком чужим вновь встретиться. Знает Видящий, что отстраниться ему нужно, но не в силах он отказать себе. Чтобы вкус поцелуя этого навсегда в нем отпечатался и шрамом остался, он, прижимаясь крепко, ускоряется вдруг, пальцами в волосы чужие зарываясь. Ведет по телу его Чонгук руками, продолжая энергию чужую в себе чувствовать — когда слишком много ее становится, то вдруг отстраняется он, в глаза голубые перед собой глядя. Радужки голубые еще светиться продолжают, когда с удивлением Чимин отдаляется от него, губы розовые облизывая. — Прости… — извиняется уже альфа, но Чимин быстро прикрывает губы его: — Это ты прости. И спасибо. Ты… ты взял силу, с которой я не мог справиться. Ее… слишком много… — он опускает голову, все еще в объятиях оставаясь, — во мне нет… столько места. Ты чувствуешь… что-то?.. — Как ответить тебе, омега? — Чонгук усмехается едва заметно, — чувствую то, что альфы обычно чувствуют, когда омег целуют. Ощущает Чимин своими пальцами разгоряченность тела молодого — тогда и отстраняется, наконец, в себя приходя: — Я про силу, — со спокойствием проговаривает он, слизывая вкус альфы со своих губ. — И это… тоже чувствую, — на руки свои смотрит, — будто могу одним ударом разрушить всю эту крепость. — И все же пока не стоит… — к плечу его прикасается, потом губы раскрасневшиеся поджимая, — это повторится. Скоро. Я чувствую. — Ты сказал, что… что-то начинается? — Да, — шепчет, со страхом в глаза глядя, — потому ты должен вывести меня из Волчьей Пасти. На свежий воздух. В лес… — Но… что начинается? — Темная ночь.