Баллада большой Медведицы

— Долго ты шел. И куда ж ты дошел? Вздох каждый Хосоков из огня соткан. Вьется вихрем пламя по телу его, глотку прожигает, и тает снег под ним, пока он безвольно за траву безжизненную хватается. Дырявят снежинки ночь темную и на лице горячем оседают, испаряясь сразу, когда перед собою альфа смотрит, пытаясь головокружение остановить; сосен верхушки тьму собой подпирают, и пытается Хосок за деревья ухватиться, чтоб в расщелину под собой не упасть. Сияют глаза медвежьи перед ним, но исчезают в следующую секунду. Когда вниз альфа голову опускает, то понимает, отчего он на земле лежит: грудная клетка его переворошена, вспорота, раскрыта — медвежьи следы кровожданые на нем танцуют, кровь ахилейскую высвобождая. Размытые мутной речной водой воспоминания по камням его памяти бегут: мысль лишняя в голову мышью незаметной не успела пробраться, когда мгновенно перед ним Медведица появилась, сразу же на землю уронив. Обессиленно роняет он голову на землю обратно, кровь отхаркивает: не герой он, не избранный и не воин великий — только грязь под когтем Матери, которая уже во второй раз лапой своей по ребрам его прошлась. Хлюпает горло его, когда перед ним фигура появляется, руки хищно в стороны расправляет, будто крылья вороньи это. Черные длинные ногти на кровавых пальцах сначала ночь царапают, а потом и лицо Хосоково. Сквозь мутные стеклышки, которыми глаза сделались, присматривается он к существу над ним, звуки стараясь из себя не выпускать. Застывший в меховой морде ужас, кровью смоченный, молча на него в ответ глядит — когда понимает Хосок, что сама это Матерь перед ним, то заставляет он себя выпрямиться, но быстро получает удар новый в рану открытую. Матерь ступню вдавливает в грудь его, танцуя на ней будто, продолжая с интересом головой вертеть — только тогда понимает альфа, что явилась теперь она к нему в своем человеческом обличии, лишь лицо за маской медвежьей скрыв: — Ты меньше, чем думал я… — с трудом проговаривает Хосок, дивясь тому, сколько силы необъятной в ноге маленькой. Матерь девчонкой хрупкой выглядит, которая только казаться страшной пытается, но насмешка альфы поджигает ее смесью гремучей. Устрашающе рыкая, фигура пред ним вырастает вдруг, в колкий колючий скелет превращаясь, на котором одежды девичьи висят свободно. — Ты тоже меньше, чем должен быть. Нет в тебе ни силы, ни скорости, ни даже внимания острого — ты вздохнуть не успел, а я тебя уже рассекла и на грани жизни оставила. Неужели ты ничему не научился за это время? — фыркает Медведица, ногу свою с груди убирая. — Разве тот гестур не наказывал тебе каждый день упражняться? Привстает альфа, губы кусая: если известно Матери о Тэхене, то едва ли есть еще хоть что-то сокрытое от нее. Сглатывает он, тошноту сдерживая и осматриваясь. На опушке среди ничего они — островок это лесами заросший будто, по звездной темноте плывущий. Выбрасывает из себя Хосок улыбку, и кажется ему, что даже зубы его кровью заляпаны: — Разве Матерь не за красоту меня выбрала, а? — руки он разводит, красуясь перед ней, потом вдруг затихая, присматриваясь. — А в прошлый раз ты мне лицо свое показала. Великая Матерь боится, что этот ахилеец смутит и разрумянит ее? Урчит она насмешкой ехидной: — В прошлые разы ты совсем слепым медвежонком был. Что ты увидеть мог, кроме того, что я тебе показывала? Человеческая память хрупка. Ни лица ты моего не запомнил, ни того, что я тебе открыла по просьбе твоей же. Узнав сокрытое, ты пожелал оставить это в потемках памяти. Разве не так? Облаченный в одежды, Хосок теперь гол: все время он мыслями сбежать от первой встречи с Медведицей стремился, чтоб не задумываться о том, что произошло тогда — ведь шел он к ней, чтоб о прошлом своем узнать; если ж остался он жив после испытания с ней, то выполнила она его просьбу. А он и впрямь пожелал забыть о том, что раскрылось. — Зато ты запомнила, верно? — он голову склоняет, словом желая укусить, — потому ты и выбрала меня. Но теперь-то ты видишь, что и слаб я, и не очень-то умен, еще и трус! Уж никак Медведица жалеет о выборе своем? — усмехается альфа, видя, как резко она голову к нему поворачивает. — Смертный забыл, с кем разговаривает, — шипит Матерь в ответ, насупливаясь. — Разговариваю я так с тобой именно потому что помню, кто и я, и ты. Знаешь, что еще я тебе скажу? Ты бы и вовсе не разговаривала со мной, если б не нужен я был тебе. А… Почти соскальзывают с губ его теплые звуки трепетно оберегаемого имени, но прикусывает Хосок губу. Дрожит боль в нем, когда разгибает он колени, с тяжестью выпрямляясь, но щелкающиеся язычки пламени его сутулиться заставляют; знает он, что будто вилами по клетке его грудной прошлись, но понимает: не в мире людей они. Раны эти — не новые. Напоминание это лишь о том, что в прошлый раз было. Грудь потирая, он всю свою смекалку заставляет расшевелиться: если слишком рано скажет о желании своем заветном, то будет знать Медведица, за какие ниточки его потом можно будет дергать. — Будто не знаю я этого, — Матерь смеется колко, всем телом дрожа. — Ты в моих владениях, смертный. Ты прозрачен, как вода проточная — самое сладкое для меня, что я выпить тебя всего смогу. Выбирать свои слова ты можешь сколько угодно, но я вижу твои мысли. И вижу, как бьется твое сердце, когда ты об этом имени думаешь. Омега этот — слабое место твое теперь. Может, проще будет избавиться от него? Долго Хосок на застывший рык на маске медвежьей смотрит, взглядом клыки желтые обводя; не замечает он, как и собственные клыки чесаться начинуют, а глаза его злобой черной заполняются. Мысли в шепот язвительный превращаются: «Знает она все, да не все. Уж не все она прочесть в тебе может, иначе не разговаривала бы с тобой. Хитрым будь, как лис». Терпеливо ждет Медведица ответ его, руки за спиной держа. Ветер ледяной черные одеяния ее развивает и дымку ночную с неба прогоняет — когда светлеет оно, то видит Хосок очертания скал застывших, среди которых груды камней разбросанных виднеются, которые когда-то замком были. Сгустки крови его непокорной с мраком въедливым смешиваются: понимает Хосок, что ни одному живому существу он теперь не может позволить жизнью Юнги распоряжаться — пусть сама Матерь-Медведица его разменной монетой решила сделать. — Хорошо. Заберешь ты у Юнги последний вздох его. И что ты получишь вместо меня? Если Медведица жаждет заполучить мою преданность… то Юнги забрав, не сделаешь ты меня своим сторонником. Я захочу тебя убить. — Склоняет он голову, взглядом недобрым в глаза мутные на маске медвежьей вглядываясь. Не удивляет Хосока то, с какой легкостью и простотой он слова эти страшные смог произнести: уверенность в них ясная, которая новым чувством поджигается — раньше не было этого в Хосоке. Жажда убийства это. — Кровь ахилов просыпается. Это хорошо, — низко произносит Медведица, голову опуская, подобно Хосоку — в хищников превращаясь, они скалятся друг на друга, по кругу двигаясь; пусть капает кровь с альфы, не замечает он ранения своего уже — управляет им теперь огонь, в груди разгоревшийся. — Ничего хорошего. Я буду хотеть пролить твою кровь. Я стану необузданным. Я превращусь в… зверя. Усмехается Медведица, и запоздало Хосок понимает, что Матери не он нужен, а та ахилейская псина внутри него, которая еще не успела явить себя. — Я не подчинюсь тебе, — отсекает он, останавливаясь. — Смертный маннелинг добровольно отдал себя в руки Глоку Снору, — холодно пересказывает Матерь, — он — законная добыча подданного Хели. Что произойдет, если я нарушу древний Закон? — Я встану перед тобой, чтобы ответить за его нарушение, — громко произносит Хосок. — Неужели этот маленький маннелинг так дорого стоит? — Он стоит всего. Кровь кипящая теперь в румянец его щеки окунает. Не сдерживаясь, отводит Хосок взгляд в сторону, кулаки крепко сжимая: признание это не охлаждает кипяток внутри него, но наизнанку выворачивает. Давно уж нужно было признать ему очевидное: душа его с самого начала к душе Юнги желала прикоснуться. Медведица смеется в ответ: — Людские слабости будут вечными. — Разве ты не любишь смертных именно за это?.. — отшучивается Хосок в ответ, сглатывая сухость во рту. — Во мне нет любви. — Тогда как ты можешь быть Матерью? С тебя любовь начинается. Может, ты тоже многое забыла уже? — Замолчи, ахилеец, — отсекает Медведица, отворачиваясь от него резко. Тропа перед нею расстилается, как ковер, драгоценностями расшитый — с осанкою прямой, как царица настоящая, быстро шагает Медведица по дорожке этой, к развалинам путь держа. Жжет кожу Хосокову, но понимает он, что это от того, что раны затягиваются; руку к груди прижимая, он за Матерью устремляется, осматривая владения ее. Лес сосновый редеет, в снегом присыпанное поле упираясь. Желтая приглаженная трава местами в ямки падает, местами кучками возвышается. Посветлев, сизое небо теперь в холодные потемки превращается, и опускается туман плотный к ногам их. — Здесь не бывает лишних глаз и ртов, — объясняет Матерь, — все, что видишь ты здесь, было мной сотворено. Одной лишь мыслью… — оборачиваясь, кивает она, — даже без стен крепостных, укрытие это самое надежное на свете. Никто сюда не проберется без ведома моего. — И тут я бывал уже? — догадывается Хосок. Стерты воспоминания о первом испытании его, но теперь в раскрошенных сумерках памяти виднеются расплывчатые обломки бывших залов и богатых коридоров дворца. До этого он помнил лишь кровь горячую на груди своей и округленные ужасом глаза Юнги, который вытащил его из лап Медведицы тогда. — Каждый, кто испытание проходит, здесь оказывается. Здесь мой дом. Ахилеец. Ты просишь меня о невозможном. Отнять твоего маннелинга у глока — значит, пойти против Хели. Если узнает она… — Медведица пытается со мной хитрить? — Хосок подбородок горделиво поднимает, — Сказала же она только что, что не бывает здесь глаз чужих и ртов болтливых. Как узнает Хель о том, что в твоих землях происходит? Разворачивается Матерь, вновь голову склоняя с интересом. Привык уж Хосок к росту ее и костлявости зловещей, но все равно мурашками холодными покрывается от того, какой тихой она вдруг сделалась. Даже кажется ему, что маска ее еще больше в рыке медвежьем искривляется, но пытается держать лицо он свое, чтоб не спасовать: прямо сейчас у них торги ведутся за жизнь Юнги — и Хосок на весы ее должен возложить тяжелое что-то и проследить, чтоб на свое блюдце не положила она слишком большую расплату. — Если узнает Хель о нарушении Закона, наш шаткий союз будет под угрозой. Ахилеец! Уж никак ты к войне готов?.. Опускает брови Хосок, приостанавливаясь. Медведица, видя это, смеется лишь: — Так и знала я. На языке много решимости у Медведя Молодого, но в руках нет той силы, которая должна бы быть. Ты ведь так и не понял, что твои руки на самом деле делать могут? Ха! — в тень превращаясь, ветром извивается Матерь у лица Хосока. Морда Медвежья царапает альфу, и сжимается он от ее касаний острых. — Ты не представляешь даже, что ждать тебя может, если вынудишь ты меня исполнить прихоть твою!.. — Прихоть! — сквозь зубы шипит, — его жизнь не прихоть. Его жизнь — это… — Молчать, смертный! — когтями своими царапает Медведица губы его, ладонь вжимает в лицо. — Твой скудный ум человеческий даже вообразить не может, каких сил стоит сохранять этот хрупкий мир, который вы, люди, так отчаянно хотите нарушить! Разве может Медведь такое самолюбие проявлять? Что есть чувства твои, если не самолюбия проявление? Войны, кровопролития и болезни покажутся вам лишь наивным ребячеством по сравнению с тем, что Хель может навлечь на земли смертных! Неужели ты готов обмануть саму Хель, повелительницу духов темных и владычицу подземелий? Обман! Достойно ли это Молодого Медведя? Неужели ты рискнешь всем миром ради одного маннелинга? Весь мир, ахилеец… ради одного маннелинга, который ни во что тебя не ставит? Человеческое безрассудство так же необъятно, как и… — Ты испытываешь меня, зная точно, чего я хочу. Играешь со мной, тряся Юнги передо мной, как наживкой. Оставь свои попытки запутать меня, Матерь. Что ты хочешь взамен? — отнимает он руку ее от губ своих, устав играть по правилам ее. — Если ты сохранила жизнь его, значит, и сама готова идти на нарушение договора с Хелью. Что я должен сделать? Говори со мной прямо. Если не как с равным, то хотя бы не как с грязью под твоими ногами. Должен ли я предложить свою жизнь в обмен на его? — Думаешь, ты наградишь маннелинга счастьем, отдав ему его бестолковую жизнь? На что она ему будет, если ты уйдешь? Захочет ли он долго плутать по одиноким человеческим тропам, зная, что еще один человек ушел из-за него? Боюсь, твоя расплата будет напрасной — он последует в следующий мир слишком скоро. Людские жизни не настолько ценны, как ты думать можешь. — Отбрасывает она его от себя, выпрямляясь. — Но я готова… подумать. В обмен на услугу. — Что это? Вновь Медведица отворачивается от него, продолжая путь к развалинам держать. Напряжено тело Хосоково, и сглатывает он медленно, пытаясь дрожь в руках унять, когда вновь мысли его громче обычного становятся: «Рискнуть всем миром ради маннелинга? Разве этот выбор может совершить тот, кого избрали Медведем Молодым?». — Знаешь, что забавляет меня больше всего? — оборачивается Матерь на ходу, — маннелинг бы не раздумывал долго. Он бы совершил правильный выбор. Не в твою пользу. — Замолчи, Великая Матерь-Медведица, иначе я не захочу тебе навстречу идти и что-то гадкое придумаю, — ускоряет шаг Хосок, рядом с плечом ее становясь. — Говори. — Хель свой выбор тоже сделала, — с холодом произносит она, — она выбрала того единственного, кто сможет повергнуть тебя — а, значит, и меня. Многие удары ты пережить можешь, но только не избранника Хели. Его ты должен убить раньше, чем он тебя. Либо он, либо ты. Если ее избранник убьет моего избранного, то она вынудит нарушить договор именно меня. Так что мне выбрать? Молча стерпеть ее дерзость или первой объявить войну? Медведица сохранять мир должна, а не развязывать битвы. — И ты выбираешь действовать моими руками? Но если я… убью… этого человека… не будет ли это нарушением договора? — Чего ты робеешь, смертный? Ты не страшишься рискнуть всем миром ради омеги, но когда речь идет о том, чтобы расправиться с одним хищником, поджимаешь хвост? Ты рожден ахилейцем. В твоей крови — убивать. Может, хоть об этом ты вспомнишь? Прыскает Хосок, вновь лицо отводя — выпинывает он из конуры псов клыкастых, которые в пастях воспоминания ядовитые несут. — Она не имеет права избирать человека и силой его наделять. Она уже нарушила договор, но это не слишком веский повод, чтобы вызов ей бросать. Пока что. Пока ее смертный еще только обретает силу свою. Как и ты. Ответь мне, ахилеец, велика ли разница между рыбой и между человеком, который тоже будет охотиться на тебя? — Если я откажусь? — Подыщу кого-то еще, — пожимает она плечами, — и заберу маленького маннелинга. Для чего мне сохранять ему жизнь? Заберу его отовсюду, но не из твоих воспоминаний. Наделю тебя жизнью долгой и твердой памятью — пусть каждый день ты будешь видеть его лицо перед собой и знать, что это из-за тебя самого ты коснуться его не можешь, что это ты его обрек на страдания вечные. Призраком он будет являться к тебе, но не будет его в мире духов, не уйдет в следующий мир. Сольется с бесконечностью, растворится с ничем, не станет даже звездной пылью. Его будет ждать бесконечная одинокая пустота. Я не оставлю тебе ни одного его клочка. Только сожаление о нем. А у тебя будет спокойная жизнь обычного рыбака, как ты и хотел всегда. Как такое тебе, Медведь? Потирает Хосок шею, осознавая, что оступился серьезно. Чувства свои обнажив, он и впрямь в лапы Медведицы власть над собой сложил. Прыская, наброситься он на нее хочет, но сдерживается: Матерь давно эту ловушку готовила, а он давно путь к сетям этим раскинутым держал, послушно упав в яму обмана. — Выбор без выбора, — сплевывает Хосок, злясь, — давно ты все просчитала. Верно? — Это и есть выбор, и ты должен его совершить. Не должен ли ты ценить великодушие мое? И урок это тебе: твою слабость могут с легкостью обернуть против тебя. Потому герои… обычно одни. — Если я… если я не справлюсь с избранником Хели… — опускает Хосок голову, — ты должна мне дать свое слово Матери-Медведицы о том, что Юнги… — замечает альфа, что не глядит Медведица на него и будто не слушает даже — вновь злит это его, и тогда голос он повышает. — Посмотри на меня! И слушай меня! Ведь торг этот ничего не стоил — ты знала, что выберу я! Теперь мне нужно хотя бы слово твое, Матерь! Теперь прислушивается она, по обыкновению руки за спину убирая. Порывается к ней Хосок, ощущая, что пальцы хотят на шее ее сомкнуться: весь разговор их пустым оказался — пусть он мимолетное свое превосходство ощущал, но теперь ясным становится, что все еще он хлебный комочек, который Медведица меж пальцев своих крутит. — Дай мне слово, Матерь, что ты никогда не покусишься больше на жизнь маннелинга Юнги, — бесстрашно глядит Хосок на нее, — никогда ты не станешь грозиться жизнь и здоровье его забрать обратно — ни ты, ни твои прислужники. Ты должна будешь его защищать. Даже если я не справлюсь, никогда Юнги не должен будет отвечать за действия мои или расплачиваться за мою неудачу. Ты слышишь меня? Договор будет только меж тобой и мной — Юнги не должен быть замешан здесь. С меня спрашивай потом. Прошу… Матерь. Последние слова из мольбы скулящей вырываются, чего не хотел Хосок. Накинувший броню из резких слов на себя, совсем альфа не придумал, как самому ему укрыться от имени Юнги, которое и впрямь слабым его делает. — Ах… Холодная ладонь Медведицы на щеке Хосоковой оказывается; пугаясь, выпрямляется он, но впервые от Матери не боль чувствует, а почти ласку даже нежную, с которой поглаживает она его: — Оказалось, у Медведя очень нежное сердце, — усмехается она, — береги его. Оно понадобится тебе еще. А лучше сделай так, чтобы оно в грудной клетке твоей оставалось — не нужно вручать его другому человеку. Перехватывает Хосок руку ее, от себя отстраняя: — У него слишком много боли в жизни было. Не нужно больше. Прошу тебя. Если знаешь обо мне все теперь, то понимаешь, что мне главное, чтоб в спокойствии он жизнь прожил. А я… я… — Если выберет он с тобой и дальше пойти, то не будет спокойствия у него, — смеется, — и это уж не в моей власти. Но пусть будет так! Трогать я его не буду. А ты убьешь избранника Хели. Все просто! Договорились мы, наконец? — протягивает она руку свою для рукопожатия, и с сомнением Хосок глядит на нее неладное чувствуя: — Ты ведь давно меня своим героем избрала. Для этого? Почему же раньше мне не сказала о том, что я сделать должен? Ты… молчала. Просто молчала мне. — Я не твой родитель — не обязана я с тобой разговаривать и учить тебя жизни. Однажды маннелинг твой сказал тебе, что для того, чтоб плавать научиться, ты должен делать все то, что на дно тебя не тянет: сама бы я и не дала тебе совета лучшего. Не пытайся бросить на меня обиды, которые на родителей своих ты бросить хочешь — на своих родителей и обижайся, глупый ребенок. Это они оставили тебя, не я! Ладно. Медведь хочет, чтобы я честной была? Пусть так. Раньше не было у меня на тебя прямого влияния — мог ты исполнить задуманное, а мог уйти в леса с моей силой, как вор паршивый. Открыл ты сердце — я поняла, что забрать могу. Будешь моим должником — далеко не уйдешь, — посмеивается. — Все духи хитрые такие? — протягивает Хосок руку, на когти длинные со страхом глядя. — Не каждый хитрый — дух, но каждый дух — хитрый, — смеется она так, что ползут по Хосоку мурашки, — мне начинает надоедать наш разговор, ахилеец. Думаешь, угасающую жизнь в теле гниющем легко удерживать? Пусть там, где твой маннелинг находится, и нет времени, но удерживать его там… утомляет. И для него же хуже в таком состоянии оставаться. Вдруг не все я смогу исправить? То, чем он стал сейчас… Неужели ты не хочешь приблизить момент такой долгожданной встречи? Как же он встретит своего альфу? — Ты возвращаешь Юнги в мир человеческий, излечиваешь тело его, прогоняешь Снора навсегда. Никогда ты больше не можешь тревожить Юнги. И мне никогда не будешь угрожать тем, что что-то можешь сделать с ним. А я взамен… расправлюсь с тем, кого избрала Хель. Все просто… — повторяет он за Матерью. — Медведь все верно понял… ну же, — вновь подает она руку, — скрепим договор. Тянет руку к ней Хосок, в момент последний перед касанием добавляя: — Ты должна будешь защищать Юнги, — хватает он пальцы ее, обещания их скрепляя. Не успевает Медведица руку свою одернуть и по напряжению понимает Хосок, что не входило это в планы ее. Уголок губы приподнимая, усмехается альфа: — Не только духи хитры. С усилием Матерь сжимает пальцы в ответ, и молния вдруг бьет за спину ее — туда, где развалины крепости древней разбросаны. Слышит Хосок крик оттуда, со страхом потом руку отнимая — Медведица перед ним опять выше становится, руки в стороны разводя. Чернота собирается в небе над ней, и ветер поднимается, дождь разнося. Остерегаясь, делает Хосок шаг назад, снова чей-то крик слыша. Голос этот не Юнги принадлежит, но все равно пугается Хосок, что омега это. Отсекает матерь: — Прежде, чем с духами хитрить, отрасти себе клыки подлиннее. Забыла сказать тебе, Медведь, что испытание твое не окончено — наша сделка в силу вступит только после того, как завершишь ты его. Прежде, чем избавить омегу твоего от глока, ты сам со Снором разделаться должен. Должна же я видеть, что ты на что-то способен? Если не справишься ты с ним, то как можно тебя к избраннику Хели отправлять? Покажи, что ты достоин силу мою в себе нести, — фыркает она, возвышаясь. — Убей его человеческую оболочку. Я расплавлюсь после этого с глоковской сущью… ах, да… Вспышка звезды в глазах Хосока сияет, а потом он кровь горячую на лице чувствует. Удар молниеносный по глазу его проходится, отставляет там линию тонкую, глубокую. Кричать от боли альфа хочет, но сдерживается он, руку к лицу прикладывая. — Будет твоим напоминанием о том, как со мной ты разговаривать должен, смертный, — прыскает Матерь, — и постарайся справиться, щенок. Как и обещала, омегу трогать я не буду — и, так уж и быть, охранять стану путь его жизненный, но только если справишься ты. Если оплошаешь, то на место Снора ты встанешь и целый век вместо него за маннелингом ходить будешь. Если духи хитрые, то смертные — непостоянные. Они могут тысячи уловок найти, как избежать выполнение обещаний. Не справишься или откажешься от своего бремени, то каждую ночь маннелинг уже не бывшего жениха будет видеть, а тебя. И уже не Снор будет на его тело покушаться, а ты… и, поверь, тебе я больше силы дарую: чтоб каждый раз получалось у тебя в него пробираться и изнутри кромсать. Не хочешь, чтобы трогала я его жизнь и здоровье? Значит, целый век он проживет, от тебя бегая. Если с избранником Хели ты не справишься, но выживешь каким-то образом, участь такой же будет: не будет тебе покоя ни в этом мире, ни в следующем. Кусаясь, вываливает все слова эти гадкие Медведица, с каждым новым звуком Хосока подбивая. Вновь молния небо рассекает, фигуру раскачивающуюся перед альфой являя. Издалека Хосок видит, что Снор это — такой, каким был он при жизни: красивый это альфа с волосами кучерявыми, с руками сильными, с ростом впечатляющим, но теперь и свирепость глоковская отпечаток на лице его оставляет. — У развалин древних и священных оружие, кажется, есть, — легко бросает Медведица, отходя от Хосока. — Покажи мне, достоин ли ты зваться Молодым Медведем — не так уж это и сложно смертного убить.

ᚹ

Трудно Юнги вздох сделать — со всех сторон он будто скован. Мягкое что-то под ним — хватается он за настил под собой, но глаз раскрыть не может, от жара изнывая, который наизнанку его выворачивает. Вдруг ужас его сковывает, когда не чувствует он альфу рядом с собою — это и заставляет его глаза раскрыть. Меж жизнью и смертью оказавшись, Юнги за воспоминания о Хосоке держится, которые теперь яркие картинки ему рисуют, но отсутствие альфы рядом омегу на бумажки разрывает. Кажется ему, что переломаны все кости внутри него и что не осталось в нем ничего целого уже, но ахилейская улыбка в угасающем разуме его сияет, заставляя продолжать держаться за мир человеческий. Привычный мир видя, недолго он радуется: вытекает из него жизнь и сила. Слабо губы раскрывая, он желает Хосока позвать, но нет в легких его воздуха, что только больше страшит его. — У смертного один вдох остался, — смеется голос над ним, — если позовет он альфу этого, то ничего в нем не останется. Неужели он истратить себя готов, только чтоб имя его произнести? Спи, омега. Не тебе исход этот решать. Вяло падает Юнги на постель, пытаясь говорящего рассмотреть — в пещере темной, где очаг разведен и факел на стене горит, нет никого. Слова, от стен отскакивающие, будто и не произносил никто, но когда старается вслушаться Юнги в тишину жуткую, то будто чье-то дыхание глубокое слышит. — Спи… Рукою рядом с глазами проводит кто-то — веки Юнги сами собой закрываются, темнотой его окутывая. Страшно ему там, в черноте голодной, но раскрыть он глаза не может больше — зов сновидений тяжелых уводит его, но на губах мозолятся еще буквы, чувствами его нежными вышитые.

ᚤ

Понимает теперь Хосок: весь этот путь трудный был для этого сделан — чтобы со Снором в бою встретиться. Приостанавливается тот вдали, будто Хосока оценивая. Недобрым взглядом альфа в ответ глядит, хоть и чувствует, как стягивается решимость вся его к животу, в смятении тонет: не то же это самое, что с волком драться или оболочку глоковскую разорвать — совсем Снор как человек живой выглядит с сердцем бьющимся. Редко Хосок при жизни Снора видел: тогда, когда жил он жизнь рыбака, не лез он в дела деревни и почти не общался с людьми оттуда — опасно ему было хоть с кем-то сближаться, чтобы ахилейца в себе не выдать. Про Снора немногое он слышал и не знал даже, что жених это Юнги. Запрещал ведь себе Хосок об омеге этом больше положенного узнавать, хоть думать о нем почему-то хотелось больше, чем о других. Быть может, если б знал Хосок о женихе Юнги, то выдернул бы он из себя корни цветов душистых, которые теперь распускаться хотят. Свирепый альфа вдруг к нему волком Бьерновским рыпается. Не видит Хосок ничего людского в глазах сущи этой и успокаивает его это на мгновение — уж умер Снор давно, а это оболочка его всего лишь, которую Матерь сотворила, чтоб последнее испытание устроить. Слегка разворачивает Хосок корпус, тяжесть в ногах ощущая, да неповоротливость свою, когда молния позади него землю вспахивает, его пугая. Не успевает рукой он прикрыться, как кулаком в лицо получает так, что оглушает удар его резвый: треск под волосами его громыхает, заставляя вновь назад отступить, а потом кровь сглотнуть. — Убью! — кричит Снор совсем как человек, и удивляет это альфу. Присматривается к нему Хосок, и снова нападет на него Снор, через зубы цедя: — Я убью тебя, пес! Чтобы… чтобы… — Ах, ну… вставай в очередь? — уворачивается Хосок, пробуждаясь от оцепенения странного и в бой бросаясь. — Да только не верю я, что мертвяк, вроде тебя, хоть какой-то силой обладать может!.. Этот утопленник столько лет за безобидным омегой ходил, никак подобраться не мог — неужели думает он, что испуган я?.. Или что я просто так уступлю? — Тварь!.. Дай мне шею твою — я ею щелкну и в мир людей вернусь! К нему вернусь!.. Она обещала мне!.. Освободить! А, значит, снова живым меня сделать!.. Поблескивают дурманом глаза Сноровские и узнает Хосок в них муть вязкую, из которой глок выглядывает, посмеиваясь коварно. Хищным блеском окутываясь, еще один удар Хосок пропускает, но не чувствует боли: «Освобожусь! К нему вернусь» — кусает больнее его, искры медвежьи разбрасывая. Не замечает Хосок, как руки его в кулаки сжимаются и сам он, зубы стискивая, на Снора нападает. Мельче Хосок здоровяка этого, потому удар его неощутим почти — и это злит тоже. «Медведь я или нет!» — прыскает он, вновь размахиваясь. «Что я за слабость, в мешке кожанном спрятанная! Не должно быть так! Я сильнее стану! Для него, для лиса моего! Прямо сейчас!» Но отмахивается Снор от него, как от мухи назойливой. Резко за спину его хватая, он над землею его поднимает, а потом вниз его обрушивает; локоть сгибая, Снор на него прыгает, в горло метя. Грохот глухой землю раскалывает, но все еще цел Хосок: вовремя он ногу выставил, в грудь неприятеля пиная. С хрипом кротким, он встать порывается, но снова усилия его только трепетанием ветерка у колосков становятся: сжимает Снор руку на шее его, вновь от земли отрывая. Сипло смеется он, исподлобья глядя на альфу, и чувствует Хосок, как гнилью от него разит гадкой, от которой нос прикрыть хочется: — Легче это было, чем думал я. Слабак ты. Рыбак всего лишь. Но я рыба покрупнее. Облизывает страх позвоночник Хосоков, когда чувствует он близость поражения. За руки сильные Снора сдерживая, пытается вырваться альфа, но задыхаться начинает — давят с усилием пальцы толстые на горло его, и почти слышит он треск косточек своих. Вглядывается Хосок в глаза маннелинга перед собой, который когда-то женихом должен был стать — обглодал мир духов лицо его, несмываемое марево утопленника оставляя. — Не твой он. Мой. Мне обещан. Освободит меня. И я его заберу, — цедит Снор. Не утихает буря вокруг них, но плотнее друг к другу прижимает. Когда свистит ветер в ушах, Хосок в лицо Снора всматривается и видит в них, что когда-то в глазах Юнги было. Боль не тело пронзает, но то, что под кожей сидит. Змея из воспоминаний там вьется: в доме Атгеирском тогда Снор душу Юнги на части расколол с легкостью, которой спички разламывают. Как раскололось тогда зеркало на осколки, так и омега распался на части, которые не смог удерживать в себе больше. Долгие годы Юнги прятался от него, стойко отказы давая, но не осталось в нем сил сопротивляться: обида за маннелинга буреломом по Хосоку проносится, и приглушается свет в нем добрый, который для чего-то сдерживал его — не может он к твари этой хоть что-то доброе чувствовать. Он убивать должен. Как пес кровожадный. Как потомок ахилов. Как сын своих родителей. Не просто это ветер свистит теперь, это рык альфы в Хосоке поднимается. Метка на шее его нагревается вдруг, узелком затягиваясь: не замечает он этого, давая себе в зверя превратиться. Будто вырастая из тела своего, он до земли дотягивается, вставая твердо — так, что больше не может глока рука удерживать его. Одним ударом подминает он Снора, пасть на колени его заставляя: лицо его перекошенное для Хосока вкусной сладостью становится. Страданья Юнги все еще эхом в нем отзываются, тревожат прутья клеток, в которых дикие звери сидели: боль чужая силой его становится. Слюною прыская, альфа за одежды Снора хватается, шипя низко: — Давно ты мертв и не вернуться тебе к живым. Не стать тебе тем, кто его сердце держать будет: твоим лапам пора идти на корм рыбам. Всего лишь я рыбак? Так мое дело, значит, таких, как ты, на крюк сажать, а потом потрошить. Но не только рыбак я. Я — ахилеец. Впервые лицо Сноровское искривляется от страха животного: вид этот только больше решимости Хосоку придает, и вновь он замахивается для удара решительного. Земли Медведицы поняв, осознает он теперь, что едва ли погибнуть тут может: если все здесь мыслью создано, то тело его настоящее вряд ли тут находится — может не жалеть он себя. Снор, думающий, что с добычей встретился, теперь в лапах хищника отказывается, которым Хосок делается. С ропотом клокочущим и со злостью острой роняет Хосок на альфу под собой удары тяжелые. Лицо он его стереть хочет, зубы его вырвать желает, кожу снять с него жаждет — темнотою его взор пачкается, и потому на зов крови альфа идет. Снор с хрипом назад подается, руками от земли отталкиваясь, но для Хосока теперь он как червяк на крючке извивающийся. Резко неприятель его в грудь ногою пихает, вставая на ноги быстро — хочет его альфа за скальп схватить и от черепа оторвать, но вырывается Снор из хватки его, разворачиваясь тут же. Следит за бегством его Хосок, понимая, что Матерь и Снору об оружии в развалинах замка сказала. Срывается за ним альфа, кровь с губ вытирая: — Не скрыться тебе! — опьяненный силой своей, бросает вдогонку он. Бежит по ногам и рукам его сила, которая смолой черной облепляет все тело его. Вырывается Хосок из оболочки своей, не только избранником Медведицы становясь — наследник крови Ахилов очнулся в нем тоже. Стихия он буйная, молния неукротимая, рык он Медвежий и клыки звериные, которые крови жаждут — и знает он, что не утихнет эта пламя в нем, пока не отомстит он за все страдания Юнги. Перепрыгивает Снор через глыбу каменную, скрывается за ней. Когда Хосок ныряет в развалины эти, то на миг теряется он — когда-то величественное место травою заросло и безжизненным пустырем стало, на котором пыль прежней жизни рассыпана. Почти слышит альфа голоса людей давно ушедших отсюда, музыку пиров богатых, улавливает скрежет вилок о золотые тарелки — призрачные невидимки прошлого окружают его внезапно, мысли вороша. Вдруг будто руки чьи-то со всех сторон облеплять его начинают, и замедляется альфа, сбросить с себя касания эти желая. Круглая площадь, которая раньше залом с колоннами высокими была, болотом тянет его, вынуждая колени преклонить. С трудом шаги делая, осматривается Хосок, добычу разыскивая, когда невидимые руки в грудь его бьют. Падает небо тяжелое на плечи его напряженные, и дрожат ноги, но не усталость сгибает его — это мир весь шатается, а потом дрожь звонкая кусок земли откусывает; рушится холм, и обнажаются величественно перед альфой буйные воды морские. Свежесть прибоя чувствуя, новый шаг альфа делает и видит скелет, из груди которого рукоятка сияет — то, что Медведица им подготовила, чтобы исход решить. Засасывает его трясина, но упрямо Хосок к мечу направляется. Снор перед ним мелькает, выхватывая рукоятку — крошится в пыль скелет серый, будто только сталь его в прежнем виде удерживала. Ухмыляется Снор, оружие выставляя, и замирает Хосок въедливо за дичью наблюдая: коптится гнев в нем, с которым он напасть хочет и меч вырвать. Сталь острия цвет вдруг меняет, черным блестящим металлом становясь. Снор будто больше становится, улыбку победную на себя надевая — как паук он, паутину плетущий, теперь в Хосоке муху видит, которая в сетях застревает. — Я меч забрал, — зловеще ведет он, приближаясь осторожно, — омегу тоже я заберу. Бросается Снор на него. Режет острие воздух рядом с Хосоком, и едва ли не получает удар смертельный альфа — земля под ними шевелиться начинает, в волны превращаясь. Незаметную тень за плечом глока Хосок видит — Матерь на руинах трона каменного возвышается, за битвой со спокойствием наблюдая: тоже это гневает альфу до вспышек в глазах. Пылает решимостью меч, и снова черная сталь на него покушается — силу медвежью чувствуя, рыпается Хосок вперед: уж видит он, как хватает лапами своими Снора гадкого и как голову его плющит, но застывает внезапно, укус глубокий чувствуя. Меч черный в животе его сидит теперь, внутренности его разрезая. Язык высовывая, прыскает Снор, как псина довольная, а потом губы облизывает, медленно рукоятку в брюхе проворачивая: каждый поворот альфа чувствует, от боли испариной покрываясь. Кровь в глотку его забивается, но кричать от напряженья не может он — застревает боль в горле, камнем тяжелым становясь. Крепко хватается альфа за шею глока, на ногах пытаясь удержаться, но тот все глубже меч всаживает в него. — Это я буду жив. А ты мертв. Я буду жив… это ты мертвым будешь!.. Освободит меня! — Злорадно повторяет Снор, в безумие впадая. Не верит Хосок в то, что час его наступает, но стремительно его сила покидает вместе с кровью его: — Я же в землях твоих… — вырывается у него, когда он на Медведицу на троне смотрит. — Не могу я тут умереть!.. «Сколько уверенности в этом глупом альфе! Ты здесь для того, чтобы увидела я, можешь ты выжить или нет. Думаешь, буду я беречь жизнь твою? Кажется, и впрямь я ошиблась. Значит, придется нового героя искать. Быть может, Снор подойдет?» Слушать ее не желая, кричать Хосок начинает, за горло Сноровское хватаясь. Решает он, что если ж уж на пути он к смерти своей, то за собой он и глока утянет туда, откуда вышел тот. Из болота рук невидимых и цепких выбираясь, прижимается он к телу чужому, с силой давя на него, потом разгоняясь — пусть сопротивляется Снор, но не выпускает его Хосок, торс его сжимая. Тормозит тот пятками о землю, но высвобождает из себя последние остатки силы Хосок, приподнимая его. Еще один шаг шагом в пустоту становится — падают вместе в пропасть они, к морю стремясь. Беспомощность и свобода одичалая в полете чувствуется — почти даже нравится Хосоку чувство это, но потом встречается спина его с грубостью волн бушующих. Воды, скалы облизывая, заглатывают их со Снором, в глубину проглатывая, на дно тащат. Визжит рана его, а разрез болью шипит; вьется кровь у острия черного, двух альф обвивая — только тогда Хосока холодное осознание охватывать начинает: умрет он сейчас, умрет, так и не сделав ничего стоящего! Кричит Снор, и пузырьки воздуха из легких его вырываются к поверхности. Сначала вырваться он пытается, но, Хосоком облепленный, не может он высвободиться и всплыть — тогда сжимает Снор пальцы на шее Хосоковой, разломать ее желая. Альфа в ответ за голову его хватается, на глазные яблоки начиная давить — тогда и начинают его легкие жечься, мысли в нем страшные накаляя: проиграл он. Со злостью на себя вжимает он пальцы в глаза Снора, и тот руки от шеи остраняет, продолжая кричать: забирается вода внутрь его, тяжелее делая. Щупалец невидимый его за сапог обвивает, к глубинам утягивая, будто устали воды моря этого терпеть. Освободившись, Хосок голову к поверхности понимает, в невесомости будто зависая: слишком глубоко он опустился, и не всплыть уж ему; все более тусклым свет становится, до которого не добраться будто. Выскальзывают мысли из него, но вместо сонного спокойствия агонией ужаса он покрывается: не хочет он умирать. К нему хочет. К Юнги. Понимает Хосок запоздало, что, быть может, это же чувство глока к омеге привязало и заставило его ходить за ним. То, что жаждой убийства только что было, теперь сожалением склизким покрывается. Не только Юнги проклят был, но и Снор. И сам он проклятым станет вот-вот… Леденеют языки агонии огненной. Опускает взгляд Хосок на себя, видя воду, кровью его разукрашенную. За рукоятку меча он хватается, надеясь вытащить оружие, но не поддается оно. Распирает горло его, и чувствует альфа, что вот-вот его губы сами собой раскроются, чтоб воздуха хлебнуть — но не воздух там будет, а вода жгучая, которая изнутри разорвет его. Даже усмехается Медведь: Матерь забавную судьбу слепила ему — рыбак, от утопленника и утопления погибающий. Он глаза закрывает, улыбку на лице задерживая: пусть, решает он, последним, что в воспоминаниях его будет — лицо лисье, хитростью окутанное, как румянцем нежным; глаза голубые, во льдах искупавшиеся, волосы звездные… Пусть последним, что увидит он, будет тот, за кого жизнь оказалось не страшно отдать. Тьма накрывает его. …Пробивается Юнги сквозь тень сновидений плотную. Вороным конем по нему ужас скачет, когда он пытается глаза чужие раскрыть и руку к нему протянуть, но будто в киселе все его движения застревают. Как в жидком небе плавая, он к Хосоку подплывает, пальцами синеву воды желая разорвать. — У смертного один вдох остался. Неужели он желает потратить его на человека этого? Упрямо омега к фигуре утопающей тянется, за кисть хватаясь. Касаниями мягкими он к лицу его подбирается, обеими руками его за щеки берется, но покинуто тело ахилейское будто — будто душа в нем лишь последнюю частичку свою оставила: за нее и цепляется Юнги. Не думает омега, что случиться с ним может, если всего себя он на одно слово растратит — размыкаются губы его холодные: — Хосок. …Тратит омега свой вдох последний. Глаза Хосок раскрывает — будто не меч в его грудь вонзается и не имя его собственное — то голос Юнги его смерть прогнал. Рвется полотно ночи, Хосока накрывшей, и свет яркий черноту пожирает, в глаза альфы заползает. Сердце вновь заведенное тело пробуждает — звезд взрывы ослепляют альфу, а когда губы он раскрывает и с хрипом вдох делает, то мягкость воздуха живительного чувствует. Ползут волны по гальке крупной и сапоги его обгладывают, и падает Хосок на колени, рукоятку меча в груди сжимая. Стоит перед ним Медведица, темные одежды свои на меха бурые сменив, на альфу сверху вниз глядит, головой в маске покачивая. Взгляда не отрывая от нее, вынимает острие из себя Хосок, рыкая громко — теперь не выливается кровь из него. — Это твои земли, — прыскает он, улыбаясь вдруг и языком по зубам проводя — кровь на них чувствует он, а потом смакует ее: ведь жизнь это. — Что угодно может произойти тут. Но есть ли хоть что-то настоящее? Завывает ветер, холодом альфу обдувая. Дождь царапающийся за щеки его кусает, где только что тепло какое-то было — еще не может вспомнить Хосок какое — и тогда щурится он, соль с губ слизывая. — Все настоящее. И ненастоящее. Тебе ли решать это? Кому решать? — Медленно Медведица его обходит, спину прямую держа. — Если захочу, то наступит смерть. Если захочу… отсрочу ее. Хватается за слова эти Хосок, но не успевает задуматься: тяжелые шаги за собой слышит и плечи с досадой опускает. Еще не обернулся он, но понял уже, что вновь это Снор идет к нему, руки вытягивая. Из глаз вдавленных кровь сочится, и с отвращением неприятным альфа глядит на него, но потом меч на него направляет, у лица его оставляя. Хрипит Снор с тяжестью — и тяжесть эта в Хосоковом сердце откликается. — Ты такой же… как я. Как все мы… — шепчет он, понимая кое-что, но хватает Медведица его за плечо, ухо ко рту подставляя: — Что сказал ты? — царапает его хищный голос ее. — Ничего… — вырывается из хватки, но меч держать продолжает перед Снором. Измученный, он куклой движимой кем-то вновь к Хосоку порывается: — Освободит она меня… освободит!.. — Даже ты, мертвец, знаешь, что только одну вещь Всесильная не может — из мертвых возвращать. Только отсрочить… не повернуть смерть вспять, не отменить ее, не вывернуть наизнанку. Освободить. Значит, от проклятия тебя избавить и, наконец, отпустить. Не так ты ее понял. Или обманула она тебя?… — на Матерь в упор смотрит, — Сильна, но не всесильна. Смерть ты не можешь перешагнуть. Зато лгать можешь. — к Снору поворачивается, — мне жаль, что поверил ты ей. Как… как давно ты идешь за обещанием ее?.. В пустых глазах мелькает тень новая — будто птица, пролетая, крылом по взгляду провела: молчит Снор, но на Хосока настойчиво глядит, будто не может он сказать то, что желает. Злость его былая и гнев будто в море растворились, смылись вместе с водами холодными — осталось только то, что изначально было — желание уйти из мира людского. — Прирежь его, — вдруг рыпается Медведица, клыками у уха постукивая, — один удар всего лишь, Медведь, и я все в твои руки вручу. Ждет твой омега непомерно долго — даже последний вздох окончен у него. Секунда отделяет тебя от всего!.. Секунда отделяет жизнь от смерти! Понял ты уже, что против смерти нет у меня силы: если уйдет он, то назад не воротится. Я маннелинга за нос его проворный кончиком когтей держу, — пальцы она перед Хосоком изгибает, — вот-вот отпущу. Не слушает Хосок слова Матери, в глаза побитые перед собою глядя: видит Хосок на щеках Сноровских не только кровь и воду морскую — отчего-то знает он, что и слезы там блестят. — Будешь медлить, то вновь он силой напитается, — в другое ухо нашептывает Матерь, — сколько силы в тебе еще осталось? А в маннелинге? Докажи! Докажи, кто ты! Кровь на языке перекатывая и пламя ахилейское в груди разжигая, вперед Хосок ступает, с силой на грудь Сноровскую мечом давя: тварь эта была причиной многих ночей бессонных у Юнги; этот монстр разбил омегу на частички хрупкие, заставил потеряться в тропах смутных; зубы эти глоковские обгладывали маннелинга — и знает Хосок, что заслуживает Снор смерти и боли; не будет он тем, кто прощение даст ему. Вновь он наконечником в грудь давит, и сладкий вкус всесилия и долгожданной власти струится по рукам его, отчего вены набухают его — рыбаком он был, Избранником выбран был и вот собой становится: ахилейцем. Убийцей. Пьянит его это, глаза туманит — желанный шепот возбуждает жажду его: еще усилие одно, и будет окончено все. Раскатом грома проносится удар быстрый, потом в плоть вонзается. Не ожидал Хосок, что так больно это будет — подкашиваются его колени, но за рукоятку он продолжает крепко держаться, понимая, что сталь совсем рядом с сердцем его остановилась: туда он меч вонзил, где шрам от когтей Медвежьих на груди его красуется. На Медведицу он взгляд переводит, кровь отхаркивая — та непроизвольно шаг к нему встревоженный делает, и вызывает это улыбку на лице ахилейском, но меркнет она почти сразу. Даже сейчас слов он лишних сказать не может — пусть это будут минуты последние, но не должны они глупостью прощальной статься. — Тот, кто несет силу Медведицы, должен понимать всю ее ответственность. Слишком много власти если будет, то поглотит она. Нужно вовремя остановить себя. В этом было испытание твое? Ведь не зря Матерь о самолюбии сегодня говорила! — с расстановкой Хосок проговаривает, на маску Медвежью глядя, — Матерь придумала надежное и хитрое испытание, но теперь она видеть может, что понимает Медведь Молодой всю силу и власть свою. Как же мудра она! Избранник Матери не может так бесславно снять голову с того, кто так долго ей служил. Не могу я убить того, кто в страданиях был, а ведь убить по-разному можно. Можно псом диким тело разодрать, а можно… освободить. На колени… — с хрипом приказывает он, к Снору обращаясь. — Ты был слишком долго там, где тебе не место тебе. Тебе пора. Ты устал. Матерь обещала освободить тебя. Я выполню обещание это. Быстро падает тот перед Хосоком голову долгожданно склоняя — лицо глыбой льда застывает, но губы упорно шептать продолжают: — Обещала… освободить… — Духи лгут, — вынимает из себя острие альфа; кожа его срастаться начинает, пусть и трясутся поджилки его — ведь не был уверен он до конца, что правильный поступок это был, но должен был он Медведице показать непокорность свою и должен был он увидеть, что все же бережет она его. — Пора спать, Снор. Долгим твой сон на этот раз будет. Спокойным. Удивляет эта мягкость, с которой меч в грудь Снора входит. Не дрожит рука Хосока, но нутро его стягивается нитями колючими, и вырастает на сердце его заноза крупная, стальная: пусть мертв Снор давно, пусть не убить его он не мог, пусть он сам — ведомый подневольный сейчас, но он все же тот, кто смерть приносит, пусть и желанную. Выдыхая мертвецкое дыхание, хватается Снор за меч, притягивая — чтоб скорее со спокойствием встретиться своим. Нега мирная на лице его устраивается, закатом глаза разукрашивая, а потом серостью перед ночью темной. Впервые Хосок на щеках его румянец видит — такой, какой при жизни был — но чем глубже лезвие вонзается в него, тем больше Хосок в горле своем комок чувствует. Обмякает тело поверженного, и медленно на землю он падает — мягкими поцелуями его вода притягивает к себе, с собою утащить желая: откуда вышел Снор, туда и вернулся — будет вода теперь последним приютом для альфы. Затягивается небо бурей сверкающей под ветер бушующий, с цепей будто сорвавшийся. Медведица за спиной выдыхает напряженно, и знает Хосок, что не так он смерть принес, как хотела она — жаждала она свирепости ахилейской, дикости необузданной и боя двух зверей бешеных, а получила холодную расчетливость, которой альфа ее замки с тайнами раскрыл. — Принес ты смерть человеческой оболочке. Думаешь, характер ты мне свой показал? Но не отличаешься ты от остальных. Ты все же убил. И если ты единожды уже сделал это по моему приказу, то не дрогнет твоя рука и в следующий раз, — с холодом произносит она словами так, что режут они ахилейца силой своей, — Я часть своего уговора выполню: сущь глоковская растворится в невесомости, а утопленник Снор свой покой получит. Омега твой будет свободен и неприкасаем — под защитой моей. Но и ты об уговоре помни… Устремляет вверх Медведица руку свою — тело мертвое, в воду не успевшее погрузиться, в небо взмывает, на котором молнии узоры расчерчивают. Усталость томная на альфу с силой обрушивается, и на колени он садится, чувствуя, как галька острая впивается в ноги ему. Кружит Снора в небе, пока не проглатывает его белого света вспышка: плоть в пыль черную превращается, и она, закручиваясь, в воздухе растворяется, оставляя после себя лишь шелест потрескивающий — все, чем был человек, стало ничем. Не верит глазам своим альфа, вновь подняться желая, но вдруг дрожать начинают земли Медведицы. Высыпаются молнии острые из мешка, где хранили их, иглами полотно небесное разрезая, а потом землю укалывая — трескается небо на прорези со швами неровными, из-за которых звезды блестящие выглядывают, ночь кровожадную высвобождая. Гром оглушает Хосока, и в смятении оборачивается он, чтобы Матерь отыскать, но и та удивленной и напряженной выглядит, кулаки сжимает, которые от злости ее пепелом покрываются. Быстро она его взглядом разыскивает, будто желая раздавить его, но молний столпы стеной шипящей разделяют их. — Что наделал ты?! — с надрывом кричит Матерь, когда Хосок на руки опираться начинает. Кашляет альфа, чувствуя, что что-то ползет внутри него, ко рту подбираясь — будто змея это, в глотке его растягивающаяся, присасывающаяся к нему изнутри. Раскрывает он губы, когда желудок сокращается, но тошнит его пустотой. Когда следующий удар грома громыхает, почти бессильно он на берег морской падает, опустошаясь, лишаясь груза внутри себя. — Кого приволок?! Кого ты сюда приволок, глупый смертный?! — хватает его Матерь за волосы, но потом распрямляется, всем телом напрягаясь. Шаги легкие по берегу разлетаются, когда приподнимается Хосок, на гостя незваного глядя. Встают волосы его дыбом от холода загробного и от удивления сковывающего — почти порхая, гость на ходу кланяется, улыбкой своей легкой одаривая, пока глаза дикие, черной краской подведенные, с кровожадностью хитрой на него с Матерью глядят. Приостанавливаясь, в реверансе кланяется пришедший, платком пурпурным потом взмахивая: — Ах, простите, что я без приглашения!.. Еще и ждать себя заставил! Что до манер — то всегда мне нужно было больше внимания на них обращать… но как же я мог упустить такое событие? — Ты!.. — прыскает Матерь, когда Хосок с каменным лицом произносит: — Бард?.. Сокджин усмехается, на Хосока глядя, улыбкой привычной одаривая, но нет теперь мягкости в лице его — только насмешка хладнокровная, с которой кусает он Медведя Молодого. Выпрямляясь, он по обыкновению своему одежды поправляет, потом руками по волосам проходясь, объясняется потом: — Событие такое важное… я должен восхитительно выглядеть! Будто я не всегда восхитителен… — улыбкой ударяет он, потом спину выпрямляя. — И все же я здесь по важному делу. Великая Матерь Медведица уже неоднократно нарушала договор древний, но, дабы сохранять неустойчивый баланс в мире смертных, мы благосклонно закрывали на это глаза. Однако без внимания нашего оставить сегодняшнее событие мы не можем!.. Желая сокрыть свое преступление, Медведица решила совершить его в местах, куда, как она думала, я попасть не смогу, но вот он я!.. Думаю, за это она может благодарить своего непутевого избранника, который каждого встречного пускает в бевис свой, — усмехаясь, снова кланяется Сокджин, затем быстро выпрямляясь, вытягивая шею еще пуще прежнего, — только что я стал свидетелем вопиющего преступления: Матерь Медведица не только отобрала законную добычу подданного самой Хели, глока Снора, которому смертный, маннелинг Юнги, дал свое согласие. Матерь не только отобрала этого маннелинга, но и отправила в небытие глока, на что никакого права не имела! Что же значит это? Что Матерь не чтит закон? Что глаза закрывает на договор, который сама же заключила? — Я… не пойму… — прочищая горло, пристает Хосок на коленях, глазами не верящими на Сокджина глядя. — О чем говоришь ты?.. Кто ты… на самом деле?.. — Ах, я не представился? — и вновь Сокджин в реверансе кланяется, слегка по лбу себя ударяя. — Сказитель, соблазнитель и наблюдатель, бард, проводник, плут и шутник, доходяга, мастер перевоплощений, гнилая душонка… я вестник Хели, ее шестеренка! — смеется, но потом серьезным становится, лицо непробиваемым делая, — я ее подданный, альфа Хосок. Ее глаза и голос, ее рука правая и исполнитель воли ее!.. — Ты раб ее!.. — Прерывает Матерь. — Говорить можешь, что угодно, — плечом с легкостью пожимает, отмахиваясь, — для простоты называйте Сокджином меня!.. К чему все эти титулы? Но не тратьте мое время: я здесь лишь для того, чтобы передать слово Хели!.. — Все это время… — Хосок голову склоняет. — Конечно, Медведь, — зевает скучающе, — еще раз поблагодарить я тебя должен за то, что взял меня с собой в эти прекрасные места и приоткрыл свои вкусные мысли! Иначе бы не попал я сюда. Здесь славно! — осматривается, на пятках покачиваясь. — Паразит!.. — плюет Хосок, почти рыпаясь к нему. — Оставьте! Я ведь слуга, не более! — руку выставляет, — договор был нарушен! Если Медведица так хладнокровно уничтожила глока, то значит ли это, что и Хель может делать такие же вещи с людьми живыми? Если Матерь не соблюдает правил простых, то что еще должно сдерживать Хель, которой только было нанесено оскорбление? Правительница не из тех, кто будет терпеть такое низкое и наплевательское отношение — она не может оставить или забыть преступление! Что же скажут подданные ее, если она простит Медведице даже это? — Сокджин вновь платок цвета крови перед собой поднимает, в воздух его подбрасывая. — Я здесь с тем, чтобы волю ее нести: Хель объявляет Медведице и избраннику ее, Медведю Молодому, войну! Кружась плавно, приземляется платок багряный на землю с Хосоком рядом, потом в лужу крови превращаясь — она, растекаясь, колени его обгладывает, и пытается отстраниться альфа от пакости этой, но преследуют его узоры красные, на руки его желая взобраться. — Силы свои Хель сдерживать тоже больше не будет. Благодаря избраннику Медведицы… — указывает Сокджин на него, — ничто теперь Ночь Темную не остановит. С этой самой минуты объявляю я охоту духов на людей открытой! Да пусть прославится эта Темная Ночь!

ᚺ

После боли необъятной, кости разбдробившей, чувствует Чимин, как силой чистой наполняется: то, что прежде было только пересохшей лужей, теперь источником горным бьется из него. Когда глаза омега открывает, то видит он перед собой Чонгука обеспокоенного, чье лицо повязкой черной разрезано. Только один глаз его блестит в ночи, в которой отчего-то сияние Северное разливается; аккуратно он Чимину подняться помогает, но чувствует теперь Видящий, что и сам способен он весь мир этот перешагнуть. Наполняются мышцы его крепостью, а клетка грудная от уверенности распрямляется. Убирает от себя руки чужие Чимин, вставая и осматриваясь. Вновь Чонгук коснуться хочет его, но видит, что в порядке омега — пусть казалось ему только что, что он землю болью своей расколоть может, а потом сам себя испепелить. Еще горят руки альфы от тела изнывающего, и убирает он их за спину, слегка губу прикусывая: непокорен Чимин — именно это задевает сына третьего, альфу в нем голодного пробуждая. Поправляет одежды Видящий, оборачивается: — Это следы… это молний удары? Руки… — глядит на ладони свои, грязь под ногтями рассматривая. Уж не вспомнить ему, что было — но, кажется, боль в нем невыносимая плясала, которая готова была его из тела выбить. Улыбается Чонгук, кивая медленно — этими же ногтями Чимин спину его царапал пару минут назад, пока он сдержать его пытался и силы разделял с ним. Наполняется взгляд альфы звериной жестокостью, и облизывает он губу нижнюю: — Молнии были вокруг нас. Я был рядом, но… Мимолетным воспоминанием порхает на губах Видящего след губ Чонгуковых: значит, и сейчас ему альфа помочь пытался. Или обокрасть. — Даже тебе эту силу не удержать уже, альфа, — отрезает Чимин, лицо отводя; незаметно он губы облизывает, манящий вкус Чонгука чувствуя на них. — Темная Ночь наступила. Вдвоем они взгляды свои к вершинам сосен направляют, которые иглами своими к разводам сияния на небе тянутся. Гудит воздух будто — он, молниями расшитый, силою наполняется, которую руками зачерпнуть можно. Замирает Чонгук, когда видит, как взмывают волосы Видяшего, а из кончиков пальцев его искорки мечутся — хочет он руку его перехватить, но слышит шаги за собой: — Хватит игр этих детских. Добились вы чего хотели? Или нет еще? Ах, нет. Путь долог еще, ведь правда? — смеется этот голос, который Чимин узнает сразу: когда-то призвали они его, вычитав в книге Мертвых, как сделать это — теперь дух, их сопровождавший все это время и в голове его сидевший, оболочку телесную обрел. Внимательно разглядывает его Чимин, плотно губы сжимая; высокий и статный, едва ли дух этот от человека живого отличается. Одежду и волосы поправляя, он кланяется им в реверансе плавном: — Наконец, встретились лицом к лицу мы, — улыбается он, выпрямляясь затем, — не мог я сделать этого раньше. Дел, знаете ли, всегда много у меня. Как успехи ваши? Что там этот слепой Ског? — ногти рассматривает свои. Сначала на Чонгука Чимин смотрит и, когда кивает ему альфа, на пришедшего взгляд переводит: – Сила велика твоя. И я смог с ней совладать и пробраться в бевис того, кто в руках своих часть Манненвика держит, — паузу он делает, голову опуская, — если Видящие слушают алфатера Скога, значит, они слушают меня. Я убедил старого алфатера в том, что совсем скоро воцарится на троне истинный избранник, — Чимин на Чонгука глядит, стараясь в голосе своем чувств своих не проявить, — теперь они готовят ему трон. — Ах, очень славно, Чимин! Так я и знал, что выбирать тебя можно! Тело твое хоть и слабое, а сил природных в тебе нет почти… рвение твое многое меняет. Ведь правда? — В имени духа сила большая заключена, — переводит тему он, — все еще не знаем мы, как обращаться к тебе. Молвишь ли ты его наконец? — Ах! — ладони его соединяет, — я забыл представиться? Что до манер… всегда с ними плохо было! Зовите меня Сокджин, — вновь кланяется он, — Хель отправила меня к вам в помощь. Война объявлена! Избранник Медведицы должен убить избранника Хели, чтобы прекратить ее! Но наш избранник не допустит этого, верно? — ухмыляясь, Сокджин на Чонгука указывает.

ᚺ

— Хосок! Соскакивает маннелинг с настила, за голосом своим поспеть стараясь — зов упрямый заставляет вскочить его, поскорее в мир выбраться. Ноги босые на землю промозглую ступают, и делает он несколько шагов неуверенных, пока в свод пещерный не утыкается: несколько мгновений проходит прежде чем, понимает, что все еще плоть и кровь есть у него — что все еще жив он. Спотыкается и сердце его, когда понимает он, что один в пещере этой странной — нет Хосока рядом. Огонь слабый в факеле мягко место это призрачное освещает, которое как чье-то странное жилище выглядит — за грудь продолжая держаться, осматривается омега, с любопытством нос вытягивая. Настил из сена на земле голой переворошил он, пока ворочался, пытаясь в мире живых удержаться — будто буря прошлась по месту тому, где спал он. Рядом табурет деревянный стоит, на котором ушат с водой чистой виднеется. Зеркальце тусклое к стене каменной прибито, а рядом гребешок из дерева лежит — мягко касается Юнги его, пальцами обводя фигурки вырезанной медведицы с медвежатами на нем. Обхватывает себя омега, оборачиваясь, к дыханью сопящему прислушиваясь — за звуком этим следуя, аккуратно он на землю холодную ступает, и вонзаются камешки острые в ноги его босые. — Хосок. — Безвольно и слабо срывается с губ сухих, когда воздухом земным — настоящим, людским — веять начинает. Еще один шаг он из грота делает, тепло наконец человеческое ощущая. Резко голову в бок поворачивая, застывает Юнги. Обливаются сердца спешащие кровью горячей, когда встречаются взгляды их. Альфу видя, почти проваливается омега сквозь землю, а потом взлетает в облака мягкие, в которых скручивает его от чувств расползающихся. Он губы раскрывает, но на месте замирает, будто не понимая, кто из них двух жив, а кто — мертв: быть может, для них двоих жизнь уж в другом мире осталась… С темнотою Хосок сливается, и капает кровь с подбородка его. Рана глубокая его кожу на лице рассекает: линия острая бровь режет и, глазницу минуя, щеку кусает. Одежда на нем лохмотьями разорванными стала, где грязь с багряными пятнами смешивается. «Ну, чего ты! Альфа! Грязный такой!», — хочет Юнги возразить, шаг делая к нему, но вдруг подкашиваются колени его; упасть он хочет перед Хосоком, а потом схватить его руками своими и груди прижать. Ничего бы не сказал он — только замолчал на часы долгие, чтобы в молчании этом услышал все альфа. Когда приближаться к земле Юнги начинает, оказывается Хосок с ним рядом, за талию подхватывая. За плечи его держась, всматривается маннелинг в глаза, из которых голубизна пропала — оттого лицо Хосоково иным делается, но сразу понимает Юнги: это и есть настоящий альфа. Растаяли льды чужие ему, и теперь орешки кедровые, на солнце выращенные и смолой покрытые, в глазах ахилейца цветут. Немея будто, засматривается им Юнги, а потом пальцем по щеке раненной проводит, по кромке обожженной проходясь — кровь на кончике пальца его остается, и потому перехватывает его руку Хосок, безмолвно голову опуская. Он глаза закрывает, а потом вдруг тянется к маннелингу, склоняясь. Даже не дышит Юнги, когда вниз смотрит: альфа, обнимая мягко, к сердцу его ухом прислоняется — удары ускоряющиеся из-под ребер тоже жаждут до альфы дотянуться, и не может омега успокоить такое признание свое. — Жив. — завороженно, но устало шепчет Хосок, продолжая Юнги за талию обнимать, пальцами по позвонку проходясь. Бьется сердце быстро — так, что не ухватиться альфе ни за единый удар. Глаза закрывая, он в звуках этих теряется, желая под ребра пробраться и обнять омегу изнутри: чтобы все там зажило. Не сдерживается Юнги, обхватывая Хосока за плечи и к себе прижимая, а потом подбородок на голову его укладывая — так и застывают вдвоем они, не роняя звуков больше. Вдохи их тихие и сердца горячие слова им человеческие заменяют, на языке чувств разговаривая. Губы сжимая, тянет Юнги Хосока на себя, не замечая, что гладят руки его плечи усталые. Почти хочет он к волосам альфы притянуться, чтобы запах его вдохнуть, но почти рушится на землю от усталости альфа. Юнги, придерживая, помогает подняться ему. На лохмотья эти смотреть не может он больше — с суровостью мягкой и настойчивостью нежной он сначала в глаза альфы смотрит, будто разрешение прося, а потом за края рубахи берется, осторожно снимая ее. Торс кровью покрыт и битвы следами — ссадины на желто-зеленых синяках сидят, кожу медовую прикусывая. Как и прежде сияет у сердца его шрам Медвежий, к которому новый рубец красноватый добавляется: разрез еще один чуть выше сердца. Кусает изнутри Юнги щеку свою, мысли в голову нехорошие не пуская, но все же не удерживается он, невесомо почти касаясь кожи смуглой. Альфа пылающий не шевелится, лишь за движениями его наблюдая — наверное, думает Юнги, он сном ему кажется. За руку Хосока внутрь грота заводя, Юнги отходит потом ненадолго к ушату с водой. Берет он ткань чистую и в воду окунает, в зеркало глядя на альфу опустошенного с головою опущенной. Рядом с ним становясь, он взгляд его к себе привлекает, а потом мягкими движениями кровь с лица его смывает, порез на лице ласково смачивая. Замечает омега, как глаза его припухшие мокрыми становятся; склоняя голову задумчиво, он тяжесть эту громоздкую прогнать желает. Мягко, успокаивая в ответ будто, кивает ему альфа, улыбнуться пытаясь, но тяжесть его сильнее оказывается. Не сдерживаясь, опускает он голову, и видит Юнги, как две тяжелые слезы на землю падают рядом с ногами босыми. Обтирает омега торс его, старательно от грязи его отмывая, но прерывает его вдруг Хосок, обеими руками к лицу его прикасаясь. Нежно пальцы натруженные по коже белой ведут, едва губ розовеющих касаясь, и тогда Юнги кисти его касается, к пульсу прислушиваясь — быстрый, но равномерный он. — И ты жив… — говорит Юнги с теплотой, но голос его будто вновь Хосока подбивает — почти падает альфа, и подхватывает его омега под руки. — Альфа. Тебе отдохнуть нужно. — И тебе, — по волосам проводит его, но потом руки убирает, опоминаясь. Зудит рана на лице его, и потому стыдливо он снова голову отворачивает: новую метку Медведицы он получил, не скрыть которую — коготь теперь всегда лицо его уродовать будет. — Это ничего, — догадывается Юнги, вновь рядом с шрамом пальцы оставляя. — Альфа. Не уродует это тебя. Наоборот. Не только рана горит на Хосоке, но и кожа маннелинга под пальцами его. Краснеют щеки Юнги в ту же минуту и испарина на лбу появляется, но не подает виду он, продолжая Хосоку помогать на настиле устроиться. Чутко укладывает он его, ощущая, что каждую косточку его дробит что-то, а органы все его разрываются, постанывать начиная. — Поспи, альфа… — слабо проговаривает он, рядом ложась: что-то странное он внутри себя чувствует, распирающее. Нехорошее… Будто вот-вот его лихорадка страшная настигнет. — Юнги… И вновь альфа, завороженный, сонно его имя проговаривает, каждую букву смакуя. На бок он поворачивается, продолжая на омегу смотреть. Себя не сдерживая, с легкостью Юнги руку свою ему на щеку кладет, губу кусая. — Юнги… столько было всего… столько произошло… я… кое-что сделал, Юнги… Что-то непоправимое. Страшное. Я… — Молчи, — шепчет вдруг омега, рядом оказываясь, — молчи, Хосок. Мне это неважно. — Как же неважно?.. — руку его перехватывает, глаза раскрывая — вновь Юнги в них мокрое сожаление видит, с которым боль смешивается, — я… из-за меня… Мягкость, чуткостью вышитая, губами Юнги губы Хосока закрывает. Как лепестков это прикосновение, мягко успокаивающее его — касается его омега всей нежностью своей, которую скрывал всегда, но которой всегда много было. Застывает дыхание меж ними, в тишине волнующей угасая; не успевает альфа вкус этот распробовать, как отдаляется Юнги, глаза прикрывая да робко кивая ему. Тепло это хрупкое внутрь Хосока просачивается, светом озаряя; ребра треснувшие заново срастаются, а мозоль на сердце шипеть от прикосновения теплого перестает. Изгибаются губы в улыбке усталой, когда альфа на Юнги глядит — вздернутые брови к переносице стремятся, а глаза встревоженные упрямо глядят на него: — Неважно мне, что ты сделал, альфа, — щеку его продолжает гладить, — ты ведь понял уже. Я выбор свой сделал. Пожалуйста. Поспи. — Только, если ты тоже поспишь, — устраивается удобнее. — И твои глаза сонные. Ты знал, какие у тебя глаза? Скучал я по тебе, лис. Скучал… — руку сжимает, — от безделья ведь обычно скучают? Но скука другой у меня была. Будто… без части себя я был. Ску-чал… — Тише… — губы пальцем прикрывает, потом лоб трогая его, — жар у тебя. — Ты ведь рядом был, Юнги. Все время рядом был. Знаю. Ты это в воде был… Юнги, я… Всматривается омега в него, разгадать ход мыслей тяжелых пытаясь, которые в тумане жара плутать начинают — и его самого тот же жар болезненный настигает; орех в глазах Хосока корочкой шершавой покрывается, и медленно он головой покачивает, не находя сил в себе, чтоб рассказать Юнги обо всем: каждый шаг его давно выверен Медведицей был — и каждый выбор совершенный им когда-то в войну теперь вылился. Закрываются медленно глаза альфы, и с нежностью Юнги глядит на него, шум снаружи слыша: ветер гулкий поднимается, верхушками сосен по небу стуча, и хмурится он оттого, что шум этот может Хосоку мешать спать. — Ах! — ругается он тихо, за плечо альфы глядя, — не шумите сосны! Усмехается альфа, глаза приоткрывая, но все же видит Юнги новую дорожку от слезы на щеке его. — Что же с тобой? — шептать Юнги продолжает, слезу вытирая. — Я… вспоминать начал… — ноги к груди прижимая и чувствуя, как начинает его лихорадка знобить, обнимает Хосок руку Юнги, будто укрытие в нем ища. — Вспоминать начал то, что решил забыть. Ведь в первый раз я к ней пошел узнать это. А, узнав, помнить не захотел. Но вспоминаю все равно… …Кровь родителя, которая на него капала, из тела мертвого сочась. Грохот сапог тяжелых по полу в замке большом, далеком. Воины страшные, смерти его желавшие… И песнь папина, из любви сотканная, которая, оказывается, всегда в Хосоке была. На Юнги засыпающего глядя, он тихо петь колыбельную начинает, невесомо волос его касаясь:

Не шумите сосны, не шумите ели…

Мой малютка дремнет…

Сладко в колыбели…

Ай, баю-баю-баю-баю…

Успокоенный, прикрывает глаза Юнги, за руку его продолжая держать. Осторожно обводит его костяшки Хосок: — Знаешь ли ты, для кого эту песню поют? — шепчет Хосок уже уснувшему Юнги, а потом петь продолжает:

Не шумите сосны, не шумите ели…

Мой любимый дремлет в тихой колыбели.

Ночь темна без света —

Пусть ему приснится луч нового рассвета…

ᛋ

Заплутал Тэхен в мыслях своих, в боли выпачканных. Все в голове его перемешалось — и битва жестокая, и бегство поспешное: кажется, подхватила Кэйя его под руку, через леса унести решила его подальше от братьев диких. Молнии небо разрывали, и совсем скоро дождь ливнем страшным сделался. Оставили они Фриту позади, только и помнит Тэхен, как крикнула Кэйя ей: «Хельваген, Фрита!» Слегка по щекам его бьет айла, в чувство приводя: руки остаток в ткань завернут — все же, не показалось это ему; все же калека теперь он — вместе с кистью его, Бьерн и дело жизни его отрубил: какой же воин из него теперь может быть? Новый шлепок окончательно гестура бывшего пробуждает — только тогда и видит он пламя яркое, из-за высоких стен крепостных выглядывающее. Осматривается он с удивлением, на Кэйю смущенную потом глядя: — Сама не знаю я, как здесь оказались мы. Не только земли Медвежьи время менять могут, но и… пространство. Лес нас здесь выпустил из владений Матери. Замирая, раскрывает Тэхен рот свой: это Рагнагард, Манненвика столица, в огне пылает.