Натурщик, или красота - убойная сила

Домой Юра добирался долго. Сначала инстинкт понес его обратно к академии. Он уже был почти у въезда, когда понял, что там ему совершенно нечего больше делать, и свернул налево у какой-то большой церкви. Пройдя по мостику через двор, он очутился среди облетающих ярко-желтых деревьев, и побрел вдоль заборов и старинных кирпичных заброшек. Очень скоро он заблудился, но это не имело значения: его трясла нервная энергия, и он с трудом удерживался от того, чтобы не перейти на нелепый бег из ниоткуда в никуда. Когда транс рассеялся, Юра обнаружил, что стоит прямо перед собственным домом: оставленные без присмотра и направления ноги повели его вниз по холму и по боковым улочкам, и доставили прямо во двор, в который он раньше заходил только через арку на улице Артема. Юра машинально посмотрел на часы и удивился: было всего лишь начало десятого. В темных кустах зашуршало, и на асфальт вышла трехцветная кошка Манька, которую вскладчину кормили всем подъездом. Юра присел на корточки и протянул ей руку. Манька подошла, понюхала его пальцы, и дала осторожно погладить себя по голове. Юра улыбнулся. С детства он хотел завести кота, и всегда этому что-то мешало - то мамина аллергия, то училище, то армия, то хаос беспутной карьеры, вынуждающий его постоянно жить на съемных комнатах… Кошка подняла ушки, прислушиваясь к чему-то в ночи, и, пригибаясь, шмыгнула обратно в кусты. Мысленно пожелав ей доброй охоты, Юра зашел в подъезд. Но когда он поднялся на четвертый этаж и сунул руку в карман за ключом, он похолодел. Карман был пуст. Он зажмурился и застонал. На секунду ему представился худший из всех вариантов: ключ умыкнули при шмоне. Но тут он вспомнил с облегчением, что ключ выпал у него из кармана, когда он переодевался в комбинезон электрика в подвале. Он поднял его и - да, точно, - машинально сунул его в карман. Комбинезона. Взбешенный собственным разгильдяйством, Юра выматерился. Следуя всем законам подлости, именно в этот момент открылась дверь квартиры напротив. - Вечер добрый, - сказала Екатерина Михайловна, выходя с мусорным ведром. - Что, поругались? Юра посмотрел на нее с недоумением. - Ну, с кузнечиком твоим? - Н-нет, - сказал Юра. - Не ругались. - А чего в дом не заходишь? - Ключ забыл в академии. Она посмотрела на него прищурившись. - Так он же дома. Кузен твой. С полчаса назад вернулся, - добавила она, высыпая ведро в мусоропровод, пока Юра судорожно давил кнопку звонка. - Радостный такой, аж из окна видно было. И весь сумками обвешанный. В квартире защелкал замок. Екатерина Михайловна бросила Юре свою обычную лисью ухмылку и тактично скрылась в своем логове. Дверь распахнулась и на пороге появился Степа. - Ты чего трезвонишь? - пробормотал он. - Ключ посеял? Вид у Степы был, как всегда, слегка ошпаренный: светлые лохмы во все стороны, рот приоткрыт, глазищи широко распахнуты. Юра стоял на пороге и смотрел на него - живого, невредимого, и уютного в своей голубой маечке с синим сердцем и в Юриных тренировочных штанах, которые доставали на нем почти до пола. Затем шагнул в квартиру, подпер спиной с грохотом закрывшуюся за ним дверь, и резко притянул Степу к себе. Тот дал себя обнять и сам обхватил Юру за талию. - Ты чего? - опять пробормотал он, а Юра зарылся лицом в его волосы и все не мог надышаться его домашним запахом, целуя Степу в ухо, в щеку, в шею, в челюсть, и наконец в губы, ловя его теплое дыхание. Степа издал еле слышный стон и раскрыл рот, впуская Юрин язык и лаская его своим. Он уже терся об Юру твердеющим бугорком в тренировочных штанах, когда Юра отпустил его и облизал губы, ловя остаток непонятной ароматной сладости. - О! Стой здесь, - вдруг приказал Степа, слегка запыхавшись, и побежал на кухню. Юра нагнулся снять кроссовки. Когда он выпрямился, Степа опять стоял перед ним, держа что-то в ладони и прикрывая ее второй рукой. - Закрой глаза, открой рот! Юра поморщился. Он терпеть не мог эту игру, когда не было никакой возможности предугадать что мама или отец сунут ему в рот, и будет ли оно холодное или горячее, скользкое или вязкое, кислое или приторно сладкое. Как-то раз мама торжественно скормила ему кусочек с трудом добытой хурмы, и от неожиданной терпкости во рту, Юра выплюнул дефицит прямо на пол. - Не бойся, это не прикол, - успокоил Степа. Юра вздохнул, зажмурился и открыл рот. Вопреки его ожиданиям, во рту ничего не появилось, а появился запах под носом - совсем неожиданный и почти невероятный. - Вкусно пахнет, да? До верхней губы дотронулось что-то мягкое. Юра осторожно взял сюрприз ртом. Это была клубника. - Совсем спелая! - радостно поведал Степа. - Только помялась немного, я столько всего нес… Пошли, покажу! Он схватил Юру за руку и потащил на кухню, где стол ломился от добычи. Тут были пачки шоколадного печенья, палка "Полтавской", бумага с треугольником дырявого сыра, гроздья винограда, несколько бананов, и даже гранат, который Юра до этого ел только в армии, в Туркменистане. А в центре торжественного натюрморта красовалась тарелка с тремя круглыми шоколадными конфетами в золотой обертке, белой льняной салфеткой с горкой небольших клубничин, и новенькой пятидесятидолларовой купюрой. - Офигеть, правда? Клубника в конце октября! Тепличная, наверно, из Польши, - тараторил Степа, щелкая зажигалкой у плиты. - Это все тебе, я уже там наелся. Я не знал как ты ее любишь, просто так или со сливками или с сахаром… За чаем, Степа взахлеб описывал огромный дом, в котором гостил (“Комнат двадцать, вот те крест - я там реально заблудился, пока туалет искал”), его огромную кухню с европейской техникой и личным поваром (“Серьезный такой, здоровенный, хрен его знает, откуда он такой, но пиццу делает просто охуенную”), и смешного дворецкого, носившего ему подносы с лакомствами, пока они с Люськой перебирали ее шкафы (“Такой весь из себя Дживс, в костюме с бабочкой, только старенький и сухонький”), а Юра грел ладони кружкой с чаем и думал, что никогда еще ему не было страшно так, как было страшно сегодня. Это был совсем не тот животный испуг пополам с азартом, который он испытывал, улепетывая от свистящих пуль. Скорее он вспоминал давящую тоску за маму, в те дни, когда она лежала на диване и стонала от боли, дома кончалась манка для ее каши, а завтра предстоял очередной день обивания порогов в поисках работы - любой работы, за любые копейки. Но даже тогда все накатило не сразу: у Юры были месяцы, чтобы осознать свою вину и долг, укрепиться в намерениях и составить план действий. А сегодня смерть, казалось, пришла за Степой из ниоткуда, просто потому, что не могла не прийти. Просто потому, что Юра убивал все вокруг себя, не только своих жертв, но и своих близких: бабушку, вытянувшую его самого из могилы ценой собственного здоровья; маму, пусть и не сразу, а через несколько лет, отложенным приговором. Теперь пришла очередь Степы: изменился лишь механизм умерщвления. И то, что сегодня все обошлось, было не чудом, а такой же отсрочкой неизбежного, как тот первый конверт с валютой - первая чужая жизнь, которую Юра разменял на несколько месяцев для мамы… - Слушай, а можно мы сегодня просто поспим вместе? - Степин голос вдруг прорвался сквозь его раздумья. - Ну, в смысле, полежим? Я так хотел, а теперь живот опять болит… Юра очнулся окончательно. - Живот? - спросил он, вспоминая предсказание Анатолия. - Как именно болит? Режущая боль или ноющая? Тебя тошнит? - Он протянул руку к Степиному лбу. - Да как обычно все, - пожал плечами Степа, охотно подставляясь под Юрины пальцы. - Он же у меня почти всегда после еды болит. Завтра утром пройдет, и мы с тобой оторвемся по полной, ладно? Позже, обняв Степу в постели и слушая его дыхание, Юра думал о будущем. Анатолий был недалек от истины, прикидывая его сбережения. Недвижимость Юра покупать не собирался - с его неспокойной жизнью, он привык держать все свои деньги наличными, а не в виде долгосрочных вложений. Захоти он этого, ему бы действительно хватило на уютную отремонтированную однокомнатную, со всеми удобствами и мебелью, или на левобрежную двушку в новострое; на съемной же квартире, при его экономии, он мог бы жить много лет, даже без подработки тем же электриком. С тем же успехом, денег хватило бы и на то, чтобы сбежать из города или даже из страны, и начать с нуля где-нибудь за тысячу километров от Анатолия и его шпиков - уж что-что, а заметать следы Юра умел на славу. Другое дело, что все расчеты летели к чертям теперь, когда появился этот мальчик, который даже во сне старался прижаться к нему покрепче. Как и семь лет назад, выбор вроде был, но на самом деле не было. На одной чаше весов была благосклонность сильно поднявшегося в мире бандита; на другой, его же гнев и возможно месть. Будь Юра один, он бы, наверно, отказался от его предложения, но он больше не был один. Анатолий знал в лицо не только Степу, но и его друзей из общаги, и хотя никаких угроз в их адрес за ужином произнесено не было, Юра знал, что старые “законники” взвешивают на стрелках каждое слово, а значит, его друзья были упомянуты в разговоре не просто так. Степа пошевелился во сне, шмыгнул носом, и поерзал задом об Юру, словно проверяя, не сбежал ли тот часом. Юра поцеловал его в лохматую макушку и не стерпел - толкнулся в ответ. Хотя он и привык постоянно отказывать себе во всем, а тем более в чувственных утехах, его целомудрие шло трещинами под постоянным напором Степиного желания. Объяснить Степе почему именно им столько всего нельзя в постели он не мог: либо он продолжал лгать по умолчанию, либо опять становился прокаженным одиночкой, которым был и в Одессе, и в Суворовском училище, и в армии. Но как говорила бабушка, - зихрона ливраха, да будет благословенна ее память, - все можно, если осторожно... Даже с ВИЧ живут люди, и не уходят в полный целибат. Хотя с другой стороны, ВИЧ хотя бы не передается через слюну... Опять всплыл в памяти разговор в ресторане. Хотя Анатолий и ошибался, подозревая Степу в блуде, нельзя было отрицать, что тот действительно выглядел задохликом. В последнее время, в угоду Юре, он почти перестал хлестать спиртное и сократил потребление сигарет, но пользы от этого пока видно не было: Степа ходил такой же квелый, усталый, плохо вникал в лекции, и постоянно маялся животом. А что, если это не просто дурной образ жизни, подумал вдруг Юра? Вдруг он тоже болен? Как только он подумал это, в голове сразу возникла жуткая картина: где-то в кишках мирно сопящего во сне Степа росла и набирала сил мерзкая опухоль, уже готовясь пустить метастазы в первый же попавшийся лимфатический узел. Сколько у него уже болит живот, судорожно думал Юра? Месяц? Два? Полгода? Мамин рак поймали уже на третьей стадии, когда опухоль стала видна ей самой невооруженным глазом, и она наконец пошла к врачу. А рак прямой кишки, или поджелудочной железы - с ними как? Ну болит живот у человека, с кем не бывает. А вдруг он уже умирает, и даже не подозревает об этом?! Завтра же позвоню, подумал Юра, стискивая Степу. На душе у него вдруг стало невероятно легко, как всегда становилось в момент, когда исчезала потребность в выборе. Путь был только один - остальные вели прямиком в чащу смерти. Этот, вероятно, вел туда же, но более извилистой тропой, давая время подготовиться. А готовиться Юра умел.

***

КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ