Чернота белого снега

Яркий неестественный свет подземной столовой ударил ей в глаза, и Люси Грей сонно поплелась с подносом вперед. Растительное масло, каша, вода. Точно до миллиграммов. У нее не было аппетита уже несколько недель. Кто-то в очереди окликнул ее, здороваясь, и девушка улыбнулась, желая в ответ хорошего дня пока мальчуган лет тринадцати набивал карманы кубиками сахара пользуясь тем что его родители живо обсуждали свежие новости с работником кухни. — Я стану самым сильным солдатом, — подмигнул он ей. — Вот увидишь. Нужно ли говорить что с тех самых пор как судьба законсервировала ее в большой жестяной банке под названием Тринадцатый дистрикт, ее вдохновение испарилось. Она больше не могла сочинять новую музыку, а воспроизводить уже знакомые — хотя тут их никто и не слышал — хиты давалось с трудом; так, словно кто-то вспорол ей трахею и легкие. Жители Тринадцатого все еще присматривались к ней. Люси Грей чувствовала себя тут чужой — это Сеян с головой ушел в военные разработки и медицинские технологии, и если бы не ее умения заботиться о растениях и собирать их в фермерском отсеке, ее бы давно вычеркнули из списка тех кого кормят два раза в день. Она никогда не представляла себе неведомые земли именно такими — технологичный, серый дистрикт с ядерным оружием в сорока минутах полета от столицы Панема; дистрикт который как раненый зверь затаился после недавней капитуляции, подписав с Капитолием договор о перемирии. Люси Грей казалось как минимум несправедливым то что остальные дистрикты считали Гнездо Мятежа стертым с лица земли атомными бомбардировками без единого выжившего. Да, Капитолий разрушил все, что еще уцелело на поверхности, и перекрыл доступ к Тринадцатому извне, но его жители прочно обосновались в подземной военной базе со своими строгими правилами и ежедневным графиком, они не позволяли себе расслабляться, петь песни и распивать самогон, изо дня в день выполняя рутинные скучные действия на которые у нее уже начиналась аллергия. Однажды в Котле Люси Грей повстречала беглянок из Седьмого и Одиннадцатого — они твердили ей что исчезнувший дистрикт все еще существует и направлялись туда за лучшей жизнью. Люси спрашивала о них у местных, но никто их не знал — видимо не добрались. Графит как цель выживания, водоросли в брикетах, серость даже в словах. Это тут свобода? Тогда она бы с радостью умерла на арене. Она ловит себя на мысли что ей так не хватает той веселой и вольной атмосферы выступлений — вот где была настоящая свобода. Там она не должна была возвращаться раз за разом к выращиванию сои с вечно хмурыми жителями Тринадцатого с безжизненными голосами. Они не общаются с ней, но нарекают коротким и оскорбительным «певичка» и «заноза с арены». Люси Грей не хватает выщербленных стаканов, ее ансамбля и танцев у костра. Ей даже не хватает тех развязно-пьяных посетителей Котла, отбросов, мнящих себя королями мира и их драк с миротворцами. Потому что тут все слишком правильно. Среди повстанцев из правительства были знакомые Страбона Плинта — именно они руководили посадкой его планолета, и она все еще не забыла тот день; день, когда навсегда перестала видеть солнечный свет, цветы, деревья, птиц и… снег. Снега тут особенно недоставало. — Ты зарываешь свой талант в землю, — говорит Сеян, наблюдая за ее работой у теплиц. Ловит рукой ее испачканную руку, и она почему-то хочет высвободиться, выдернуть пальцы. — Талант? — фыркает она. — Ты называешь талантом то что даром никому не нужно в этом бункере? Публика тут отстой. Им нравится только скрежет железа по стеклу. Он качает головой, слишком серьезный, и ей не нравится что он слишком серьезный. Ей слишком многое теперь в нем не нравится. Привычка разбрасывать противно пикающее железки в их секции, привычка колко комментировать ее попытки сохранить — и пошить — такие же цветные вещи из выстиранной ткани, привычка подчеркивать что она, Люси Грей, должна быть благодарна что не ее кишки сейчас висят на арене в Капитолии. Сеян не пытался скрыть шрамы от пыток в тюрьме — нарочито яркие, уже изрядно затянувшиеся, но все еще бросающиеся в глаза. Обвиняющие — вот, Люси Грей, вот что бывает, когда кое-кто пытается тебя отобрать. — Я о том что ты все еще не хочешь использовать свои мозги по предназначению. Нам нужны люди для отслеживания местонахождения ракет Капитолия, например. Сеян держит ее за локоть, словно имеет на это право, почти давит, будто бы они стали противниками. Задает ей неудобные вопросы, на которые у Люси Грей нет ответов. Она даже не окончила школу потому что за аттестат — в отличии от песен — не получить деньжат и еды, но прочитала сотни книг — скорее от скуки — во Втором, когда болела, и среди них было много технической литературы. Он также нанимал учителя, чтобы тот помог ей понять школьную программу последнего в дистриктах класса. И его собственный отец отмечал что со смекалкой у Бэйрд все в порядке. Чего только стоила ее выходка на Голодный играх с отравленной водой. — Я сегодня тут работаю, — говорит она, обнажая временную татуировку на предплечье. — Просто работаю. Да, она могла бы вернуться к сопротивлению вместе с Сеяном. Когда-то давно ей нравилась идея нового восстания, новой революции против порядков Капитолия. Там, в, Котле, подернутое романтическим флером чего-то не совсем реального и давно забытого, оно манило ее, звало соприкоснуться и немного побыть его частью как в своем время сделал папа и — возможно — мама. Помочь друзьям. Сразиться с системой. Но была и другая правда — сегодняшняя Люси Грей не желала войны. Война несла только разрушения — по обе стороны баррикад. — Я не хочу учиться технологиям, — неожиданно зло отрезает она. — Не хочу иметь с ними ничего общего. — Понятно, я никогда не умел толкать настолько же убедительные речи как твой бывший ментор, — нервничает Плинт, и Люси Грей всегда чувствует кипящую ревность в его словах при упоминании Сноу. — Но тебе придется. Иначе ты тут ни к чему. И Люси Грей разворачивается, чтобы высказать ему все: как ей надоело это нескрываемое превосходство в тоне и бесконечное ожидание удара в спину, и как она устала сражаться за непонятные стороны с неясными целями, и как она просто хочет отрешиться от всего и исчезнуть, потеряться в зеленой листве и пении соек-пересмешниц. — Погоди, я еще рыбу ловить умею — посоветуешь пруд? Ах да, мы же под землей, я забыла, — с издевкой бросает она вслед Сеяну. Но тот лишь мотает головой. Он больше не пытается ее переубедить. Рано или поздно ей придется перестать цепляться за прошлое. За те счастливые дни, каждый из которых был разноцветным калейдоскопом, когда Люси Грей была жива и почти свободна. Она чистит зубы и смотрит на единственный цветок в их с Сеяном секции — единственный цветок в бункере вообще, и белая роза оказывается на удивление живучей. Плинт слишком невнимательный чтобы понять что именно значит для Люси Грей этот бутон и сильный, притягательный аромат. Она находит семена в одной из страниц папки, которую ей передал Сноу. Люси Грей не может уснуть, лежа на невозможно узкой для двоих кровати в темной маленькой комнате-ячейке, представляя мерцающие звезды на металлическом потолке и приглушенные звуки ночных животных где-то снаружи. И еще кое-кого. Это неправильно, наверное, неправильно не засыпать из-за Кориолана Сноу. Интересно, как он там? Наверняка и думать забыл — прошло уже несколько месяцев после их жаркого прощания в клубе Плюриба Белла. О, как было бы прекрасно, если бы изо дня в день она не думала о нем и о том, что с ней он другой, не такой, каким его рисовали остальные, не идеализировала Кориолана Сноу, зная каким чудовищем он был. Не вспоминала как они любили друг друга так отчаянно, словно каждый раз был последним. Когда в ней пылала страсть, и нежность, и поцелуи, и касания. И кожа к коже, и душа к душе. Но ей до безумия хочется протянуть руку и прикоснуться к его груди снова. Провести, ощутить твердые мышцы под горячими, жадными пальцами. И ниже… Услышать короткое, хриплое Люси Грей и поднять взгляд — дерзко, почти с вызовом — чтобы увидеть, как разгораются в голубых глазах искры страсти. Это похоже на наводнение, судьбу, от которой невозможно уклониться, невозможно уйти, невозможно сбежать даже за сотни и тысячи миль. Которой хочется только покориться — полностью, без остатка. Сеян грубо толкает ее в бок когда ложится рядом. Он никогда не приходит вовремя после своей смены — всегда задерживается, хотя в отличии от остальных они не используют даже положенные полчаса обеденного перерыва для того чтобы увидеть друг друга днем. Они обедают отдельно. Так и не сыграли свадьбу в Тринадцатом; и Люси Грей почему-то уже все равно. Она перестала носить кольцо с аметистом, ссылаясь на то, что искусственная почва в теплицах портит золото и платину. Кто-то может сказать, что в их жизнях всегда было слишком много боли, слишком много драмы, чтобы теперь они могли просто забыть это все и радоваться воссоединению. Вокруг все считают их идеальной парой и примером для подражания — знаменитые Сеян Плинт и Люси Грей Бэйрд, в очередной раз бросившие вызов Капитолию. Может быть, и так. Но правда в одном — она и Сеян только кажутся похожими. И всем только кажется, что они должны быть вместе, непременно должны быть вместе. Люси Грей устала бояться его непонятных перепадов настроения, ждать и гадать, не понимать, чего ему нужно и чего он хочет. А еще она устала от пустоты и одиночества, бессмысленности, навалившейся в тот момент, когда их путешествие сюда закончилось, оставив лишь воспоминания о потерях и лишениях. Она жива — но это ли жизнь? Люси Грей ощущает тепло от широкой ладони Сеяна на своей талии — но ей уже безразлично, есть там она или нет. Ей тошно от себя самой, прячущейся в мешковатом комбинезоне на краю мира. И ей снится как Сноу целует ее, и Люси Грей чувствует себя снова живой. Ярко, сильно, зашкаливающе живой, переполненной эмоциями, новыми острыми ощущениями — он удовлетворяет как ни один другой мужчина. — Чего ты хочешь? — выдыхает она во сне, отрываясь на мгновение, но не отпуская его. Не давая ему уйти. — Тебя, — просто отвечает он, и Люси Грей вдруг понимает, что это правда. Все это время, все эти фазы, стадии их непонятной игры он просто хотел ее. Не победительницей или жертвой, не знаменитой или забытой всеми, не приносящей пользу или бесполезной. А ей самой. Иногда ей кажется, что его темнота живет у нее внутри. Прячется где-то там, среди мышц и костей, скрывается и ждет своего часа. Ждет, чтобы выбраться и причинить ей боль. Или — протянуть руку помощи. «Ты не одна, Люси Грей». Люси Грей вспоминает музыкальную шкатулку приютившего их шахтера, которую они с Мод Беж как-то разбили в Двенадцатом. Когда маленькая кузина толкнула ее, девушка случайно задела единственную драгоценную вещь в их доме в Шлаке рукой. И не знала, что делать потом, когда сидела на полу возле битой шкатулки, и слушала-слушала-слушала играющую музыку. Сейчас она вспоминает тот мотив. И ей хочется его напеть. Только вот голоса у нее нет.

***

И снова она здесь, в треклятом и единственном месте общественного питания, под микроскопом. Ее татуировка, правда, меняется. Ей нужно. Ей жизненно необходимо спасти себя — внутри разрастается холодная, черная дыра. Пустота, поглощающая Люси Грей изнутри, пустота мертвая и беспощадная. И все, что когда-либо имело значение, все, что Бэйрд казалось, она хотела, все отмирает с каждым новым днем проведенным в этой клетке, больше похожей на гроб. От нее словно бы что-то оторвали. Какой-то кусочек — маленький, незаметный поначалу. Просто вдруг стало сложнее засыпать по ночам. Потом просыпаться. И уголки губ все реже и реже приподнимались в улыбке — улыбка принадлежала прежней Люси Грей, потому что все, что удивляло и радовало прежде — поблекло, выцвело, потерялось в ворохе одинаковых серых дней. — У вас ее глаза, — подмечает подсаживающаяся к ее столу старшая женщина с короткими седыми волосами. — Я всегда узнаю бездонные глаза и чуть острый вздернутый нос Сильвии. — Простите, — моргает Люси Грей, пряча фотокарточку под темно-серую униформу и освобождая место за столом. — Мы знакомы? Женщина кладет свой поднос с супом, больше похожим на топливо для реактивного двигателя, и дружелюбно протягивает полупрозрачную бледную руку. Не нужно быть доктором чтобы понять как им всем не хватает солнечного света и никакие добавки в пищу это не скорректируют. — Иллария Хэвенсби из секции учителей. Нам с семьей пришлось бежать из Капитолия еще во время блокады когда моего мужа-ученого раскрыли — он помогал мятежникам разрабатывать ядерное оружие и годами подделывал сведения о графите. И простите за невежество, но проходя мимо я увидела на вашем столе фотографию своей близкой подруги. Не сдержалась. Вы должно быть ее дочь? Люси Грей кивает, совершенно не замечая, как быстро убегает отведенных тридцать минут за их беседой — Иллария оказалась художницей и именно ее картины видела девушка когда гостила в доме родителей Сеяна, еще они вместе с ее мамой учились в Академии. — Очень жаль, что вам с вашим возлюбленным практически пришлось повторить наш побег. Я так скучаю по столице. И хотела бы рассказать Вам о Сильвии больше как снова выпадет возможность, — мягко улыбается капитолийка и Люси Грей с волнением понимает что та гораздо ближе ей по духу чем все остальные вместе взятые в этой столовой. То, что тоска по Капитолию просыпается и в ней самой — пугает. — Обязательно. Я с радостью послушаю. У меня остались ее разноцветные платья — но я почти ничего о ней не знаю, — она запнулась, решаясь задать вопрос, который не давал ей покоя. — Скажите, почему в бункере нет детей? Я вообще не видела никого младше двенадцати. — До подросткового возраста они все находятся на поверхности, в тайном хорошо защищённом убежище под охраной военных, — тихо поясняет Иллария, явно не желая привлекать ненужное внимание. — Из-за болезней дети, оставшиеся под землей, умирают. Последняя эпидемия выкосила больше половины. Родители теперь добровольно отдают их почти сразу после рождения чтобы превратить самых здоровых мальчиков в солдатов Тринадцатого и тренировать их уже тут, на базе, а девочек — в помощниц. Хорошо что судьба не подарила нам детей. Люси Грей накрывает горячая волна ужаса, пульсирует в висках. Вот почему тот мальчишка с рафинадом сказал ей это. Еще один тоталитарный режим? Прекрасно. Она отмахивается от замечания Илларии о том как мало ест — кому по вкусу жевать ботинок без соли и перца. Хэвенсби смеется добродушным «привыкнете» и на прощание обещает показать ей свои работы — в Тринадцатом все еще никому нет дела до искусства, но у нее есть доступ к краскам и крохотная мастерская рядом с лабораторией мужа. Девушка все еще пребывает в шоке от услышанного когда ее прямо при всех под руку хватает разозленный на вид Сеян. Она даже не успевает отложить поднос к грязной посуде. — Мне сказали что ты снова ходила к главной чтобы та выпустила тебя вместе с охотниками наружу? Брось, Бэйрд, что-то я лук в твоих руках ни разу не видел, — недовольно выплевывает Плинт и со всей силы до хруста сдавливает ее кости плеча. Угрожающе. Переступая черту. — Я же говорил тебе оставить эти жалкие попытки выбраться наверх. Лучше возвращайся к своим растениям. Не стоило даже пытаться. Когда-то Люси Грей была другой — свободной, счастливой. Сеян почти уничтожил ее за последние месяцы, оставив лишь внешнюю оболочку. И прежняя влюбленность в «хорошего» парня скалилась на Люси Грей окровавленными зубами, будто бросая вызов — ты и дальше собираешься быть терпилой, Люси Грей? Он делал это сознательно. Потому что он менялся уже после того как начал проводить встречи с повстанцами, а после побега в Тринадцатый все только усугубилось. Он получил тут некое признание среди верхушки и голос в управлении дистриктом, и хоть клялся Люси Грей в обратном, она знала — это уже не тот Сеян. Знала и закрывала глаза — так было удобнее. Проще. И ей казалось что все еще можно исправить, поговорить по душам, ведь он так сильно помог ей в прошлом. Починить как сломанные часы. Они ведь были друзьями в первую очередь. Сердце билось ровнее и спокойнее, и необходимость сделки с совестью не грызла Люси Грей изнутри. А сейчас… Сейчас она мечтала чтобы он вообще не приходил к ней ночью. Теперь он был другой. И Люси Грей не может не чувствовать опасности, кроющейся за обманчиво-идеалистичным поведением, за желанием стереть ее музыку и оборвать ее крылья — тут никому не нужно звучание гитары, милая — и контролировать все ее действия. А ведь она всегда считала что с ним так не будет. — Я скоро начну тренироваться, уже получила разрешение, — с вызовом задирает подбородок она, совершенно не обращая внимания на любопытных зевак. — Я ловкая и быстрая. Ты же хотел чтобы я была полезна. — Да ты в последнее время не в силах даже вилку удержать. Тебя ветер унесет как только покажешь нос из бункера, — он кивает на ее нетронутый обед. — Что на этот раз, привереда? Слишком мало специй? Глотать пыль в зоопарке было гораздо вкуснее? Ногти впиваются в ладони. Солоноватая кровь щиплет язык. Люси Грей не отвечает — ее мутит только от одного вида проклятой зеленоватой жижи; и вся их публичная ссора не обходит стороной ее новую знакомую — Иллария Хэвенсби смотрит на нее долгим печальным взглядом со стороны — и, кажется, понимает даже раньше. Раньше самой Люси Грей. Ее выворачивает прямо на Плинта. Она прикрывает веки. Тело не слушается. И в глазах темнеет, там поселяется ночь. Когда медики говорят ей о беременности в секции здравоохранения, Люси Грей несогласно мотает головой — нет, нет, нет. Это не может быть правдой. И сидящий у кушетки Сеян не выглядит счастливым, скорее наоборот — полностью недовольным и отрешенным — и Люси Грей не сложно догадаться почему. Ее ребенку двенадцать недель и она слышит гулкое сердцебиение на ультразвуковом аппарате. Критический период, угрожающий эмбриону в подземных условиях, по мнению врача, уже миновал — у нее есть шанс его выносить. Ровно три месяца назад они прилетели в Тринадцатый, и она не просто когда-то изменила ему с Кориоланом Сноу; она продолжала это делать даже когда ее жениха держали в заключении. Плод развивается совершенно нормально, нет причин для беспокойства слышит Люси Грей от врачей; ты грязная и никчемная потаскуха, ты всегда любила только его и себя с ним, даже после всего что я для тебя сделал, выплевывает ей Сеян, когда они — счастливые родители — остаются только вдвоем. Он сжимает челюсти, сыпет проклятиями, его кулак приземляется в нескольких миллиметрах у ее испуганного лица — Люси Грей очень надеется что ей только показалось. Но она уже давно ощущает в нем зверя. Зверя, который только ищет повод выйти наружу. Она должна была знать — заметить, вычислить, почувствовать. Она всегда была наблюдательной — любила наблюдать за посетителями Котла, пчелами на диких цветах Луговины и тем как меняется небо перед грозой. И она видела… многое, почти все. Но… с Плинтом что-то всегда давало сбой. Он тянет ее за волосы к центральной комнате управления с множеством кнопок, рычагов и мониторов, хотя это и запрещено простым жителям дистрикта — и Люси Грей не противится, не возражает. Наверное, в одной больничной сорочке должно быть холодно, но Люси Грей и холода не чувствует — не чувствует ничего. Он считывает свой доступ и толкает дверь. Эхо шагов гулко отдается от стен. Тут пусто. — Ты должна это видеть, — скалит зубы Сеян и включает ей повтор прямой трансляции торжественной церемонии, который крутят по главному телевидению весь день. Сначала ничего не видно через сереющие снежные помехи и плохой сигнал, но когда на экране появляется заставка с гербом Капитолия и знакомое лицо, Люси Грей ступает босиком по остывшему бетону ближе к главному экрану и замирает. — И хоть мы все неимоверно скорбим по покинувшему нас президенту Равинстиллу, вы только посмотрите на нашего нового президента, — фамильярно подмигивает Счастливчик Фликерман своему соведущему в розовом парике. — Какая порода, какой красавчик. Я всегда знал что этот парень достигнет высот. Ты помнишь, Мартинус, помнишь как он еще учеником Академии выступал ментором на Десятых голодных играх? И победил. У нас не сохранилась запись, но я был ведущим — как и все эти годы. Замечательное шоу. Вы с нетерпением ждете новые Голодные игры, правда? Другой ведущий горячо кивает, неискренне скалясь на камеру в студии: — Раз уж мы об этом вспомнили, для всех открыт вопрос как сложилась судьба небезызвестной Люси Грей Бэйрд — нам всем интересно куда исчезала эта сиротка после фиаско с несостоявшимся замужеством с наследником оружейного магната Страбона Плинта и беглецом, предавшим идеалы Капитолия — Сеяном Плинтом. Но мы не будем о грустном. Мы празднуем день когда весь Панем обрел самого молодого президента в истории. В сюжете Кориолан Сноу величественно машет рукой жителям Капитолия и благодарит за поддержку. Как давно она не видела его? Люси Грей прикусывает нижнюю губу и вспоминает свой последний сон, и Сноу был в ее сне таким же совершенным. Завораживающим и неотвратимым. Во сне они были вместе — у него немного отросли белоснежные пряди, и строгий черный костюм с неизменной белой розой сидел как влитой. Точно так же… И смутный, неясный шепот в тяжелых, больных снах звал и звал к нему. — Кориолан, — выдыхает девушка, думая, что даже через расстояние он услышит ее, обязательно услышит ее голос. Она протягивает руку к мигающему изображению и Сеян раздраженно сопит за спиной. Отсветы серебра отражаются в пугающе пустых глазах Сноу, убивая остатки лазури. Он царственно опирается на перила украшенного цветами балкона — очарованный триумфом и рукоплесканиями публики, он не видит ее. — Домина, приблизь вторую камеру к Президентскому дворцу, крупный план, мы все хотим их видеть, — Фликерман натягивает на лицо профессиональную широкую улыбку и восхищенно хлопает в ладони. — Ну вы только посмотрите на эту сладкую парочку — весь Капитолий приветствует Кориолан Сноу и его невероятную избранницу. Он приобнимает Ливию Кардью в длинном и излишне откровенном вечернем платье, и выверено целует ее в висок перед журналистами и вспышками камер, гордо распрямляя плечи. Плинт отключает вещание, его взгляд наполняется победным ликованием. Теперь ей тоже больно, по-настоящему больно. Но Люси Грей не верит увиденному. Ложь. Фальшивая показуха — как и все остальное в Капитолии. — Покажи… Покажи мне их, Сеян, — просит она из последних сил. Голос у Люси Грей срывается. Она давно не говорила фразами — наверное от момента общения с Илларией — слишком давно. Горло, кажется, и вовсе забыло, что такое речь, пустота сожрала и это — возможность общения, потребность в общении. — Расслабься, Люси Грей. Теперь он даже не вспомнит твое имя. Наш Кориолан поставил на колени весь Панем и упивается властью. Сноу всегда берут верх. Но не волнуйся, это ненадолго, — жестокая улыбка трогает губы Плинта, и его шрамы будто оживают. Худые пальцы девушки рассеянно касаются стекла, вжимаются, отдавая оставшиеся крохи тепла окружающей тьме. Как ей увидеть его на самом деле… как ей понять что она действительно опоздала. Потеряла его навсегда. — Будет любопытно посмотреть как его собственное дитя станет его врагом. Выступит на стороне Тринадцатого. Я лично сделаю все возможное. Морозные узоры затягивают мутный, почерневший монитор. И он оставляет ее там, стремительно отдаляясь в их отсек. Она знает, что они оба нарушили комендантское время и будут наказаны, Люси Грей знает — и ей сейчас все равно. «Ты не одна, Люси Грей». Эхо смеется, повторяя далекий, еле слышный шепот. Люси Грей одна — и рядом никого. Только черные щупальца внутри, кажется, добрались до самого сердца. И на груди — камень. Она не отдаст своего ребенка этим безумцам. Свободная рука сжимается в кулак. Люси Грей бьет кулаками, всем телом — и толстое стекло отвечает ей болью. Удар, удар, еще удар. Трещина. Мелкое острое крошево впивается в кожу. С каждым новым ударом отдает себя до последней капли. Ей нужно туда. По ту сторону. Пусть даже это будет стоить… «Остановись». Остановись, остановись, остановись… …жизни. Она ударяет последний раз — и в сетке трещин видит знакомое лицо.

***

Люси Грей натягивает тетиву — и не попадает в цель; по-правде, она делает так умышленно. Она не собирается никого убивать. Ей удалось. Она снаружи. Сеян не смог ей помешать. Солнце неумолимо встает, и она заставляет себя подняться с засады. Суставы болезненно ноют. Правая нога затекла. Она больше часа провела в лесу, но даже не попыталась всерьез поохотиться. В сумке для добычи лишь буханка хлеба и бутылка с водой — она специально взяла побольше вчера. И белая роза — оставлять ее там дальше без света было бы кощунством. За время подготовки в бункере Люси Грей научилась мастерить ловушки, она знает даже как изогнуть молодое деревце, чтобы ветки не дали хищникам — диким собакам, кугуарам, медведям — раньше добраться до жертвы; старший в команде зовет ее проверить другие капканы — сегодня на удивление невезучее на улов утро. Сердце бьется панически быстро, разгоняя адреналин по телу. Ей не страшно — страх умер уже давно. Осталась тупая обреченность и крошечная, едва тлеющая искорка надежды. И пусть она не умеет стрелять без промаха в кромешной тьме или расставлять силки для добычи как другие охотники — никто лучше Люси Грей Бэйрд не чувствует хрупкое равновесие, момент, не может предугадать заранее, по какой тропе пробежит дикий зверь. Это врожденное. И оно помогло ей еще когда-то на арене. И Люси Грей решается. Она слышит как гудят от электричества звенья металлической цепи, покрытой крошечными колючками. Натянутая проволока с током тут на каждом шагу. Время не ждет, но Люси все-таки позволяет себе вдохнуть полной грудью рассвет и запах мокрой травы. — Пора идти. Надо еще успеть к завтраку. Голоса звучат совсем рядом, громко, и Люси Грей отчаянно озирается, пытаясь разглядеть путь в долину с высоты. Она может умереть вместе с ребенком; никто не бежит с Тринадцатого. На секунду ей становится легче. Как будто с ясностью пустота отступает, как будто мертвая чернота внутри согласна с ее решением. Злость на свое заточение, на Сеяна, на систему, Сноу и внезапную беременность пульсирует в крови вместе с паникой, придавая сил и какой-то безумной решимости. Она отыщет дорогу на родную Луговину — дальше, через леса, к Двенадцатому и Мод Беж, Янтарю, Шеймус, Барб Лазурь, к полуразрушеному домику у озера; и если мэр Липп все еще жив и ищет ее она найдет способ попасть в другой дистрикт — кровь Кови не шутки. Говорят, в Четвертом много рыбы, а она умеет мастерить удочки. Люси Грей, нет — они вдвоем с малышом не погибнут, ведь девушка готовилась к побегу заранее. Не смей, слышишь! Не смей! Она слышит голос Сеяна в своей голове — и ее даже хватает на слабую улыбку. Снова лезет вверх, еще выше, теряясь в шумных густых кронах, обдирая пальцы и ладони об неровную кору. Тяжелая сумка тянет вниз, но бросить ее — значит, лишиться еды еще как минимум на пару дней. А Люси Грей и так устала. Она застывает, боясь привлечь к себе внимание резким движением. И группа охотников проходит мимо, решая что она уже у радиоактивного источника — они слышат шорох у ручья недалеко от входа в бункер. — Да это же бобер, к чертовой матери! — доносится голос одного из мужчин. — Я же говорил что не стоит брать эту певичку с нами! Девка сбежала! Сумасшедшая. Люси Грей задерживает дыхание, вслушиваясь в затихающие звуки их шагов. Уходят, действительно уходят. Неужели ей повезло? Неужели у таких, как она, действительно иногда бывает белая полоса? Люси Грей Бэйрд будет свободной — чего бы это ни стоило. Любое оружие ей чуждо. Она цепляет за спину ненавистный лук и колчан со стрелами. Люси Грей ужасно стреляет — ее никто не учил этому с детства в отличии от Плинта, с закрытыми глазами попадающего во все мишени — она видела его умения в тренировочном центре на базе, и надеется что ей это не пригодится. Но все же шанс выстоять с одним лишь карманным ножом против крупного зверя еще меньше. Девушка бредет к западному югу от Тринадцатого до первых сумерек, ориентируясь на единственную карту, украденную у инженеров — Хэвенсби помогает раздобыть ее. По пути она несколько раз встречает кусты с соблазнительно-красными ягодами, но не решается их попробовать чтобы не навредить ребенку. В своем пешем путешествии ей не хватает покинутой под землей гитары Плюриба Белла — и сердце кровью обливается, ведь она уже однажды оставила свою старую гитару в Двенадцатом когда хотела убежать на север с Кориоланом, но было бы странно и подозрительно брать на охоту музыкальный инструмент. Она и так подловила момент когда Сеян будет занят выступлением перед рабочими их графитовой шахты. Глаза немного привыкают к темноте, и Люси Грей решает развести костер и устроить ночлег на поляне возле небольших скал. Спичек в коробке мало — но ей нужно немного согреться, да и жизнь научила успешно разжигать огонь с первого раза. Она решает поискать пригодные сухие ветки, и — если совсем уж повезет — какие-нибудь щепки. Люси Грей помнит от отца о больных бешенством лисах. И тропинок почти никаких не видно. Прищурившись, она пристально смотрит себе под ноги: у самых ботинок ее затаилась ядовитая змея — но змеи Люси Грей не пугают. Она берет ее в руки, и та послушно обвивает запястье. Ее холодное скользкое брюшко успокаивает. Осторожно делает шаг вперед, утопая в мягком ковре изумрудного мха, и звуки сверчков вдруг заполняют все пространство над головой. Странно, минутой ранее она слышала только диких сов. Может, тут где-то близко вода? Она медленно поднимает взгляд. Дроны внезапно окружают ее со всех сторон. Сканируют, записывают, ослепляют. Зеленоватый свет резко гаснет, и она трясет головой, чтобы прийти в себя. Наверняка ее путь выследили из Тринадцатого. Люси Грей бросается бежать, отчаянно пытаясь оторваться от преследователей. Петляет среди зарослей тернистой ежевики, подползает на локтях к узкому входу в скалистую пещеру — там ее спасение. Она почти ускользает, но не замечает банальной оплошности — один из дронов с мигающим красным глазом настигает ее слева, и десяток игл, выпущенных им, беспощадно впивается в ее кожу. И Люси Грей теряет равновесие, в ушах звенит, она падает вниз, в полузасыпанный песком овраг. Темнота приходит снова.