Письма

— То, что говорят, правда? — спрашивает Кащей, и его губы поджимаются, вытягиваются в линию, только наполовину скуренная сигарета торчит, а из нее медленно поднимается струйка дыма. — А ты откуда знаешь? — Вова выглядит расслабленным, но Кащей знает, что где-то в глубине души его гложет недавний инцидент. — Откуда надо, оттуда и знаю, Володь, — Кащей вздыхает, щурится и зажимает пальцами сигарету, выпуская дым, а свободной рукой по чужому плечу хлопает, сжимает, заставляет на себя взгляд поднять. — Зачем ты так, а? Неужто из-за девчонки грязной? — Она этого не хотела, — отрубает Адидас, враз хмурит брови. — Какая теперь разница? Ты судьбу свою загубил, тюряга или смерть теперь, — Кащей брови приподнимает и оглядывается, но в его голосе не слышно ни осуждения, ни жалости. От этого Вове легче. — Я не буду с этим мириться. От пацанов уже ушел, дальше они без меня. — Куда ты теперь? — Не знаю. Куплю билет, уеду как можно дальше, — Вова взгляд опускает, смотрит под ноги. Понимает, что звучит это глупо, но поделать с этим ничего не может. — Хорош тоску наводить. Пошли, зайдешь в квартиру, — Кащей снова по плечу его хлопает и обходит, направляясь в сторону дома. Квартира эта на его подвал, где вечно воняет сыростью и водкой, совсем не похожа. Немного грязноватая, кое-где прибраться да порядок навести — и вполне себе прилично будет. Похоже, Кащей сюда совсем никого не водит, потому что ни пустых стеклянных бутылок, ни пачек дешевых сигарет, которые он курит с местными алкашами да блатными, не видно. Вове словно скрытая сторона Кащея открывается, более чистая и порядочная. Он проходит внутрь, разувается, куртку снимает и молчаливо следует за Кащеем. — Вижу, обжился здесь. Перестановку сделал, — подает голос Вова, когда оглядывает скромную комнату. Почти ничего лишнего: кровать, комод, сервант да ковры — на стене и на полу, все как полагается. — Есть такое. Не ожидал, наверное, что я и по-человечески жить умею, — Кащей смеется, останавливается вдруг и к Вове голову поворачивает. — На гитаре еще умеешь играть? — Приходилось. — Расскажи. И Вова рассказывает. Как песни разные разучивал в армии, исполнял товарищам, впечатлял местных медичек, а Кащей тем временем гитару достает. Ту самую, которую они в детстве украли. Сохранил в целости, протирал даже временами, видимо. И Вова улыбается, берет в руки, струны слегка задевает. Настраивает несколько минут, а Кащей смотрит на бледные пальцы, на расслабленно вздымающуюся под тельняшкой грудь, на изредка порхающие ресницы. И понимает, что наглядеться не может. И наслушаться — тоже, потому что Вова поет Наутилуса, поднимает взгляд на припеве, заставляя сердце бешено колотиться, и глаза его словно умоляют вникнуть в суть слов, принять их непременно, неприлично близко к сердцу. Кащей принимает. — Я останусь, — говорит Вова, и непонятно, спрашивает или утверждает. Хочется спросить: «В Казани или у меня?», но по Вовкиному взгляду очевидно и без вопросов. Кащей сглатывает, хватает его за плечо и подается вперед, впечатывается в губы быстрым, неуверенным поцелуем, а потом мгновенно получает в морду. Гитара с жалобным стуком падает на пол. Кулак в лицо прилетает снова, Кащей чувствует, что падает, хватается за Вовину руку, резко тянет на себя, и тот, издав удивленный вздох, нелепо впечатывается лбом в его грудь. — Вова… — хрипит Кащей, слизывает выступившую на губе кровь, и задыхается, потому что Вова упирается коленом о диван, подтягивается повыше и целует Кащея сам. Чувствуется необходимость в откровенных словах, действиях, звуках влажных поцелуев, а сейчас недостаток последнего как раз компенсируется. Кащей лезет под тельняшку ладонями горячими, давит подушечками пальцев на позвонки, выбивает из Вовы горячий вздох и чувствует жидкое пламя, впивающееся алыми языками во внутренности. — Блять-блять-блять, — рычит Кащей, когда губы мокро, беспорядочно жмутся к линии челюсти, к шее, к кадыку и заканчивают свой путь на ключицах. Кащей вздергивается, отталкивает от себя Вову и прижимает его к спинке дивана. Лезет руками в штаны, смотрит в глаза и снова заставляет его приглушенно стонать, когда размазывает подушечкой пальца предэякулят, обхватывает ствол полностью и медленно, плавно ласкает. Вова опускает голову, но вниз не смотрит. Упирается лбом в чужое плечо, сжимает одной рукой кудрявые волосы, а второй гладит Кащея по бедру, лезет прикосновениями дальше, накрывает ладонью член через спортивные штаны и заставляет Кащея нетерпеливо поерзать, поддаться к Вовкиной руке. — Вова, я же об этом мечтал несколько лет, — шепчет сбивчиво, облизывая сухие губы. — Что ты несешь? — он словно злится, но в глазах чужих карих не видно ничего, кроме дикого, неумолимого возбуждения. А руки не останавливаются, оттягивают резинку трусов и тоже член обхватывают. У Вовы сухая, грубоватая кожа на ладонях, как у самого Кащея, но от чужого теплого, долгожданного прикосновения все равно голова идет кругом. — Правду, — откровенно шепчет Кащей и жмется к Вове, беспокойно стягивает с бедер штаны и подается своими навстречу. — Обхвати оба. В горле сухо, стон получается вымученным, хриплым, но удовлетворенным у обоих. Вова не замечает ни недостатка воздуха, ни взмокшего лба, которым он прижимается к чужому, только горячую влагу головки, к которой он своей притирается и вместе с Кащеем обхватывает оба члена. Ритм периодически сбивается, от этого неудобно, это бесит невероятно, но с другой стороны в приятной муке оттягивает подступающий оргазм. Кащей шепчет на ухо Вове его имя словно безумный, цепляется пальцами в плечи болезненно, а Вова довольствуется его ненасытностью, жмурится и до синяков в спину впивается короткими ногтями. Разрядка яркая, дикая для обоих, оглушающая настолько, что уши закладывает на пару минут точно. Вова откидывается взмокшим затылком на спинку дивана, только сейчас ощущая неприятное напряжение в шее и коленях, и затуманенным взглядом смотрит, как Кащей отдышаться не может. — Так ты останешься? — Останусь, Паш.