Письма

Вова обрушился на улицу как снег на голову. Весь такой свежий, чистый, в выглаженной армейской форме, массивных сапогах. Все его ждали, но не думали, что он приедет так рано. Удивились, конечно, но больше обрадовались. Побежали с ним мяч гонять, облепили, завалили вопросами про армию. Некоторые даже в шутку упрекнули о том, что тот их не предупредил, а то встретили бы, как полагается, при всем параде. Кащей обрадовался не меньше, вот только Вова смотрел на него совсем по-другому. Во взгляде читалась отстраненность, сдавливающая тисками широкую грудь. Пусть темперамент у Вовки и был флегматичен всегда, в свою сторону Кащей с порога предъявы не ожидал. Ведь в письмах все было по-другому, ни единого даже упоминания неровного слова, брошенного в шутку. Первая встреча рисовалась в голове Кащея как что-то долгожданное, светлое, хорошее. Вот фантазия вырисовывает всю ту же легкую Вовкину улыбку, вот они обнимаются, хлопают ладонями друг другу по спинам. Вот он шепчет на ухо емкое «скучал» и получает локтем в бок, а дальше слышит торопливое «молчи, пацаны услышат». Маратка растрепал. Выложил все, объяснил брату, что к чему, и как Кащей мамку их пацана до нитки ободрал. Справедливо, конечно, все как полагается, вот только совесть впервые заиграла у Кащея в голове. У совести лицо Вовкино, у совести тон тихий, но твердый. Совесть дерет острыми когтями-лезвиями где-то глубоко в груди, заставляет Кащея изнывать от тоски по прошлому и открывать вторую бутылку, курить дешевые сигареты и валяться на скрипучем диванчике в противоречивых чувствах. Кащей всегда знает, что делать, но сейчас голова пустая как потрепанная картонная коробка, выброшенная на грязный весенний снег за ненадобностью. Кащея дергает. Внезапный стук в дверь заставляет его вскочить, неровными шагами направиться к источнику шума. — У пацанов спросил, живешь ли здесь до сих пор, — коротко говорит Вова, стоя на пороге, и через плечо внутрь заглядывает. — Один? — Один, — хмуро отвечает Кащей и сторонится, чтобы внутрь пропустить. — Чего ты? — Поговорить хотел, — Вова проходит внутрь неспешно, оглядывается, будто не родной. — Ты мне уже при пацанах предъявил, высказал все, что хотел. Получается, мы друг друга поняли, а, Володь? — А я к тебе не гавкаться пришел. — Неужто? — Кащей хрипло смеется да обходит Вову, садится обратно на диван. — Ты на меня волком не смотри. Знаешь же, что все по справедливости. — Не так я нашу первую встречу представлял. — Не так я представлял тебя после двух лет в Афгане. Запустил ты себя, погляди вокруг. Бутылки тут и там. Вопросы решаешь не по-пацански, — Вова стоит в метре, смотрит все с той же флегматичностью, но в его голосе не слышно желания продолжать разговор на эту тему. Так — высказаться ради галочки. — Вова. Присядь ты по-человечески, расслабься, выдохни, а? — Кащей вздыхает, откидывается на спинку дивана и выжидающе смотрит. Адидас мешкает несколько секунд, но все-таки садится, ждет, пока Кащей объяснится. — Я же голову не потерял. Да, выпиваю, вожу сюда людей уважаемых, с ними отдыхаю. Решаю дела так, чтобы малой кровью обошлось, но улицу опозорить не позволю. Если надо, махаться будем. — Пацаны говорят, что пока все гладко идет, — произносит Вова, руку на подлокотник укладывая. — Так и есть. Дисциплину я все равно держу, расслабляться не даю. Ты сказал, что не гавкаться пришел. — Да. Я пришел тебя повидать. Два года прошло. Кащей тихо хмыкает, смотрит отстраненно в сторону и поворачивается к Вове. — Не с того мы начали. Я все твои письма храню, ты знаешь? Перечитываю, бывает, все истории уже наизусть помню. Адидас тихо посмеивается и взглядом шарит по комнате, видимо, пытаясь отыскать стопку конвертов. — Не там ищешь, — Кащей нагибается, под диван руку просовывает и выуживает оттуда письма. — Вот, это мое любимое. Вова берет у него из рук одно, изучает строчки взглядом и смущенно губы сжимает в одну тонкую линию, стыдясь своих же откровенных слов. — Ишь ты, самое слащавое выбрал? — Вова со смехом шлепает конвертом по кудрявой макушке. Кащей дергается, но увернуться не успевает, вместо этого хватая Вову за запястье и забирая у него письмо. Они друг другу никогда не признаются, но у каждого екало в груди, стоит получить в руки новенький, хоть и помятый, конверт. Каждый прятался, читал взахлеб, перечитывал потом снова, уже медленнее, кусал губы от нервов и радости и, как девчонка, прижимал несчастный листок к себе. Каждый скучал по-своему, ревновал, если в письмах кто-то из них упоминает про девчонок. И для обоих эти чувства новостью совсем не были. Они ими делились. Завуалированно, скрытно, но понятно для обоих. В тот день встречи наедине никто о них напрямую не говорил, но в глазах читалась та скука друг по другу, которую они испытывали на протяжении всего этого нескончаемого ожидания. Кащей смотрел на Вову долго, и тот — тоже. Слова не требовались. И никто даже подумать не мог о том, что события следующих дней уже не будут такими спокойными.