Хэй, Лина

      Время бежит-бежит, и Лара бежит-бежит, расталкивает толпу детей, роняет рюкзак в лужу. Воспитатель хмурится, слегка прикрикивает и угрожающе машет пальцем, но рюкзак подбирает, отряхивает и тычет Ларе в лицо. Лара говорит: «Спасибо» — как всегда, выходит что-то между едва уловимым шёпотом и беззвучным открыванием рта. Её язык и челюсти не научены этим движениям, как бы мать и преподаватели в начальной школе ни старались привить ребёнку хорошие манеры. Хотя слово «спасибо» Ларе нравится. Оно округлое, но не жирное и совсем не доброе. А ещё больше ей нравится злить мать и слушать, как она орёт — это похоже на скриминг, только круче. Лару посещает мысль, которую она находит забавной: «Интересно: что скажет эта женщина, когда обнаружит, что я уехала и даже не спросила её разрешения? Будет названивать мне и истерить в трубку? Грозиться сдать меня в психушку? А может, жаловаться отцу?» Перед глазами возникает растерянное и злобное вытянутое лицо, и на душе становится хорошо. Особую пикантность ситуации добавляет билет в один конец, думает Лара. И всё-таки невероятные вещи приходят сегодня в голову! Ну не пойдёт же она в самом деле жаловаться отцу? "Отцу." Она повторяет это слово вслух несколько раз, желая убедиться: оно и вправду существует. И ощущается оно как ожог от плойки на коже, покрытой царапинами. — Я знаю, что ты трахался со своей сучкой! — грохот стульев, разбитые очки и струйка крови изо рта, — Ларе десять, она несёт свой смех сквозь розовое марево, как знамя, и кричит: "Хватит! Пожалуйста... Я... Я позвоню на горячую линию!" — "Замолчи, замолчи, замолчи, ты не понимаешь, ничего ты не понимаешь," сплёвывает мать колючие измятые слова и заходится в рыданиях. А отец сплёвывает кровь. Лара убегает в свою комнату с осточертевшими, облезлыми по углам и усыпанными сиреневыми звёздами персиковыми обоями и с наслаждением отламывает ноги любимой кукле — подарку матери ко дню рождения. У куклы малиновые волосы с чёрными прядями, крашенные пастелью, а её ноги восхитительно гнутся и хрустят под пальцами Лары. Внезапно в гостиной стало очень тихо, совсем как в квартире дедушки в тот мокрый и липкий весенний день. Шестнадцатилетняя Лара съёживается и сглатывает нежно-розовое. — Дети, чай на столе. Я купила ваше любимое печенье. Лара, ты слышишь? Печенье! Пе-чень-е, твоё любимое. Лара! — протяжный и ломкий, как у плохой актрисы, голос, становится всё громче и имя дочери выкрикивает, как из рупора, приставленного к уху. Голова вот-вот разлетится на мелкие ошмётки, и собирать их будет вон та старушка с клетчатым чемоданом, — Лара! Лара! — тут только зажмуриться и снова бежать-бежать-бежать — пробиться к привокзальной забегаловке, метнуться через распахнутые ворота и в сторону большого беспокойного города, да хоть под поезд броситься, лишь бы подальше отсюда. Лара со всех ног несётся на перрон — к странным маленьким людям с обычными голосами и блестящими чемоданами — и больно ударяется головой об столб. Часы, нависшие над платформой, будто всевидящий глаз, издали неторопливое глухое "бум". Поезд тронулся. Лара забирается на кресло и как следует покопавшись в рюкзаке, каким-то чудом выуживает со дна наушники и телефон и нажимает "play". Музыка, поначалу такая тихая, заползает в уши и под свитер, остужая и шевеля камни в груди. У Лары так много этих камней-сердец: есть для любви, для ненависти и того странного трепета, который Лара испытывает, гуляя по кладбищу. Ведь одно целое сердце, даже каменное, столько не выдержит — расколется. Nichts hält mich dieses Mal zurück Es folgt mein Sieg oder mein Ende Denn auf dem Gipfel liegt mein Glück Ich will zurück in meine Hände Лара прислоняется щекой к стеклу, закрыв глаза и представляя, что это и не стекло вовсе, а гладкая и прохладная ладонь Лины нежно трогает её лицо. Лина сама как снежинка, поэтому и руки у неё должны быть холодными. Лара закрывает глаза. Nichts hält mich dieses Mal zurück Ich will bei dir sein Denn auf dem Gipfel liegt mein Glück Ларе снова ужасно хорошо, почти так же, как на прощании с тётушкой. Будто бы это не она тонула в розовой вате и беспорядочно кромсала плечами, локтями, коленями воздух в попытке всплыть. Lass mich nicht allein Дорога шла то вверх, то вниз, извивалась коброй, скручиваясь, и выпрямляясь, и снова скручиваясь. За окном выплывали откуда-то сзади деревья, озёра и редкие кучки двухэтажных домов, которые спустя три часа стали Ларе как родные и ужасно её раздражали своей одинаковостью. Хотелось взять баллончик с краской и раскрасить лес в загадочный осенний рыжий, а покосившуюся деревянную постройку в кислотно-зелёный с вкраплениями ультрамаринового. Лара смертельно устала и решила, что делать ей нечего, кроме как откинуться на спинку кресла и поспать, и без сомнения, так и поступила бы, если бы её не трясла за плечо какая-то тощая блондинка в синем пальто и остальные пассажиры не топали так громко. "Конечная", осенило Лару. Она подхватила свой рюкзак и выбежала из вагона, распугивая прохожих своим видом, будто голубей. Лара понятия не имела, куда идти, но была слишком осчастливлена сегодняшним днём, чтобы думать, поэтому просто стояла посреди перрона, как каменное изваяние, неизвестно что здесь забывшее, и широко улыбалась в небо, время от времени потрясая руками. — Лара? Это же ты, я тебя узнала! Дай обниму! Иди сюда, ну же, — раздался звонкий голос, говоривший с восторженным придыханием, прямо над ухом Лары, и прежде, чем та успела ответить хоть что-то, Лина обвила руки вокруг её шеи и уткнулась лицом в плечо, но вдруг отпрыгнула, как будто решив полюбоваться Ларой издалека. — Ух ты, у тебя кольцо в носу! Сейчас вырву, — тонкие белые пальчики тянутся к Ларе, но кольцо не трогают, а просто убирают розовую прядь со лба. Хоть руки у Лины и вправду холодные, Лара вся закипает. Ей горячо, карамельно и беспокойно, и она — в первый раз — молится Богу, чтобы Лина чувствовала то же самое: жар и тягучую сладость. Она роется в памяти, вытряхивает на свет и без конца перебирает слова, ища одно-единственное подходящее, но находит только: — Привет... Хорошо выглядишь, — и несмело приподнимает уголки губ. Мать говорит, что Лара милая девочка, когда скромно одевается, улыбается и не врёт. И добавляет: "Как раньше, помнишь?". Лара не любит мать и вспоминать детство, и поэтому она носит чёрный ошейник, ходит по дому мрачным сердитым пугалом и врёт, всегда врёт. Она представляется Эллой и говорит, что старше на три-четыре года, ведь всем интеллигентным, творческим и интересным девушкам за двадцать, а её лучший друг уже два года как отучился на финансиста. Она снова и снова утаивала от врачей, что прошлой ночью серые люди опять подглядывали за ней в ванной и укоризненно качали головами, и тянули к её груди свои тощие полусгнившие руки с пальцами-крюками — Лара считала, слишком много чести, да и давиться жёлтыми таблетками не хотелось. А прошлым летом она решила отшить своего бойфренда, отправив короткое, но ёмкое послание: "Не ищи меня. Я там, где тебе не место. Ты сам во всём виноват" Общие знакомые передавали: бедняга настолько проникся, что переехал. Лара — ужасный человек. Но Лине это знать необязательно. К тому же выглядит она и правда восхитительно: мягкие чёрные волосы коротко подстрижены, настырные раскосые глаза уставились на Лару, и что-то в них есть невесёлое, но так от этого взгляда хорошо, что Лара забывает, откуда пришла и куда пойдёт на следующий день. И цвет у Лининых глаз точь-в-точь такой, как Лара представляла: чистый болотный. Одета она в облезлую чёрную кожанку со вкрученными в подплечники саморезами, в которой кажется по-особенному тонкой и хрупкой. — Я обожаю этот город! В нём столько красоты... и призраков! Не терпится показать тебе всё-всё-всё, — бормочет Лина и берёт Лару под руку. Лара кивает и думает: "Как хорошо, что впереди ещё целая сумасшедшая ночь!" Она чувствует жёсткую кожу сквозь свитер, аромат гвоздик и то, как колышется река. Засыпать снова Лара точно не намерена.