Хэй, Лина

      Набережная вся шумела. Казалось, город решил, что он Атлантида, и утонул, а со дна реки выполз его тёмный двойник, шелестящий и гудящий. Молчаливыми оставались разве что фонари, которые покачивали головами, по форме напоминающими гробы, — совсем как серые люди, только из них ещё и струился свет. Бледно-жёлтые, фиолетовые и розовые огни рассыпались по воде и искрились смущёнными улыбками, когда мимо проходили два подростка, прижавшись друг к дружке. — Я должна тебе кое-что сказать, — драматичная пауза и хитрый взгляд. — Я накурилась! Прямо перед нашей встречей, — добавила Лина и рассмеялась. Смех у неё грубый и отрывистый. "Ну надо же — что ещё меня ждёт здесь, с тобой?," думала Лара и растерянно заглядывала в Линины глаза, пытаясь найти в темноте её зрачки. Та не отворачивалась, и на губах, обильно намазанных чёрной помадой, играла прежняя безмятежная улыбка. — Шутка! А ты что, решила, что я правда того? — Ну да. Ты бы видела себя, когда меня встречала, — Лина снова усмехнулась и вцепилась в руку Лары, таща её вперёд. Они шли мимо старинных зданий, украшенных мраморными колоннами, скверов и памятников, время от времени сворачивая на кривые узкие улочки: Лина говорила, что там точно водятся призраки. Лара не горела желанием встретить привидение — ей гораздо больше по душе холодная бессловесная плоть, которая на веки вечные останется в могиле и никому не навредит — но ради Лины Лара могла и потерпеть двух-трёх призраков. Впрочем, они так и не увидели ни одного. Наконец впереди показалось кладбище. Оно выглядело скромным и даже жалким по сравнению с остальным городом: деревянный забор, неприметная калитка и непроглядная темень, потому что никто не догадался установить там парочку фонарей. — Закрыто. Придётся лезть через забор. — Ну конечно! Ты такаая умная, — тянет Лина, одаривая Лару нежным взглядом, и хватает её за ошейник так, чтобы он тугим кольцом сжался на горле. Лара прикасается к руке Лины — и тут же отпускает, боясь обжечь. И кажется ей, что эта маленькая, но твёрдая рука на её шее — то самое, давно потерянное и искомое в густом тумане, из-за чего льются неизбывные слёзы и пишутся табачно горькие заметки в дневник и что — единственное — делает Лару цельной. Лина отпускает руку, и тогда Лара чувствует себя маленькой и тонущей в розовой реке. И страшно пустой — будто свежевырытая могила, ждущая своего мертвеца. Лина — её мертвец, и поэтому Лара не может на неё злиться. Особенно когда милый голос разбрызгивает в воздухе мажорные ноты: — Смотри: кто-то оставил лестницу специально для нас! Какие чудные, добрые люди! — Повезло. Лезем? Они по очереди спрыгивают на траву и смеются. Лина смеётся громко и уверенно, а Лара — её эхо. "Ночью на кладбище гораздо уютнее, — отмечает Лара, — а может, дело в Лине. Или я просто давно не была на кладбище... Чёрт знает." Они идут по узким дорожкам сквозь вереницу крестов, каменных плит, не отличимых одна от другой, и редких памятников. Пробираться приходится осторожно, практически на ощупь, потому что единственный светильник здесь — далёкая и отливающая алым, как спелое яблоко, луна. Но если очень захотеть и напрячь глаза, можно прочесть надписи, выбитые на надгробиях.

Лара Фридман 1899 — 1916 Ты в наших сердцах, ангел

— Что за... — Ей было всего семнадцать, — восторженно шепчет Лина, — и мне семнадцать, понимаешь? Но зовут-то её как тебя, и это забавно, — Лара кивает и смотрит себе под ноги. — Ты так не думаешь? — в голосе Лины звучит обида и кажется, она вот-вот расплачется. — Не знаю, — бросает Лара, — давай уйдём, — и тут же спохватывается, чувствует, что сболтнула лишнего, но Лина вся сияет и накидывается на неё с объятиями. — Да, давай ко мне — ко мне домой! Родители уехали на две недели по работе, так что можешь даже заночевать у меня. — Спасибо, — Лара действительно благодарна. Правда, остаётся только гадать, чем она заслужила такое счастье, но есть вещи поважнее: например, отделаться от серого человека, встрявшего между ними. Он сегодня таинственнее и заинтересованнее обычного. Лара сжимает Линину руку, перебирает тонкие пальцы, а безглазая тень смотрит и ухмыляется отсутствующим ртом. Лина увлекает Лару за собой, они бегут к остановке, взявшись за руки, и запрыгивают в последний трамвай. Серый человек утопает в тёплой дрожащей массе из пассажиров, но до самого конца дороги Лара ощущает его дыхание на своей руке, которую осторожно гладит Лина.