Глава 11. Зелье ярости
6 июня 2026 г., 17:20
Зелье ярости
Тут особо нечего сказать, всё и так понятно. Одна капля этого зелья может заставить вас впасть в ярость без всякой на то причины. Зелье ярости кажется бесполезным и ненужным, хотя люди довольно часто используют его для розыгрышей. Забавно наблюдать, как ваш лучший друг впадает в ярость из-за холодного ветра или из-за того, что люди вокруг вас дышат. Но будьте осторожны и никогда не давайте зелье ярости тому, кто уже разозлён или раздражён. Это приведёт человека в полное безумие, и слова «ярость» будет недостаточно, чтобы объяснить его состояние. Но мы конечно не будем мешать вам совершать глупости, если вы хотите умереть.
Просто подумал, что было бы полезно упомянуть, что около сорока процентов преступлений, совершаемых в Ифите, происходят из-за неправильного применения зелья ярости
Странные сны должны были стать чем-то привычным для Джисона. Как ни странно, не стали. И дело было не в том, что ему снились… странные сны. Просто ему было странно их видеть. Поначалу это было ужасно. То же отвратительное чувство. Те же жестокие сцены. Та же женщина. Снова. И снова. И снова. Критикс не переставала умирать на глазах у Джисона. Каждый раз, когда он засыпал, он видел, как она умирает в его снах. Снова и снова. Никто не мог ей помочь, ничто не могло остановить тьму, убивающую её. Когда ему впервые начал постоянно сниться один и тот же сон, он не пытался её спасти. Критикс сказала ему то же самое, что и в первый раз, когда он впервые увидел её во сне: ему нужно проснуться. И он проснулся. Конечно, тяжело дыша и обливаясь потом, но проснулся. Он думал, что пережил ещё один странный сон. Но как же он ошибался. На следующую ночь он заснул и снова проснулся в этом бескрайнем поле. С зелёным небом. С прекрасным голосом, поющем колыбельную. Просто чтобы увидеть, как её безжалостно убивают тени, а он ничего не может сделать, кроме как следовать её словам — проснуться. Он продолжал видеть эти сны ещё два дня, пока не решил, что, должно быть, в реальном мире есть что-то, из-за чего он видит такие сны. Поэтому он пробрался в покои одного колдуна по тайному ходу и прижался к нему, надеясь, что наконец-то сможет как следует отдохнуть и хорошо выспаться. К сожалению, ещё до того, как он проснулся, потому что Критикс приказала ему сделать это во сне, Минхо яростно разбудил его, сверкая пурпурными глазами, в которых читалась тревога. Когда колдун спросил его, зачем он здесь, Джисон покачал головой и снова заснул, не ответив на вопрос. Вместо этого Джисон продолжал спать рядом с колдуном, пытаясь уснуть в надежде, что кошмары исчезнут. Но они не исчезли. В какой-то момент он решил, что не важно, что он делает во сне. Он постоянно видел осознанные сны так почему бы не повеселиться? Поэтому вместо того, чтобы ждать, пока тени убьют Критикс, он проигнорировал её и пошёл в другую сторону. Вместо того чтобы смотреть, как её убивают, он попытался покончить с ней раньше, чем это сделают тени. Вместо того, чтобы ждать, пока эти тени снова разорвут ему ноги, он попытался призвать нож во сне и сделал это сам. Но потом ему стало не по себе. Джисон не мог отделаться от ощущени, что Критикс на самом деле чувствовала то, что он видел во сне. Что она видела, как он себя вёл. И поэтому вместо того, чтобы послушаться её и проснуться, когда она сказала ему об этом, он побежал к ней. Он пытался её спасти. Правда пытался. Но что бы он ни делал, сон всегда заканчивался одинаково: Критикс грустно улыбалась ему и говорила, чтобы он очнулся. И он всегда слушался. Поэтому, когда Джисон открыл глаза, увидев зелёное небо, он не смог удержаться от громкого стона. Прошло две с половиной недели с тех пор, как ему начали сниться эти сны. Каждую. Грёбанную. Ночь. Он был измотан. Казалось, что даже когда он должен набраться энергии, он бодрствовал! Видеть сны было всё равно что бодрствовать. И, очевидно, когда он просыпался по-настоящему, ему тоже казалось, что он бодрствует. Какая гениальная мысль. Джисон закатил глаза. Похоже, из-за недосыпа его мозг становился всё глупее и глупее. Он сел на траву и прислушался к нежному голосу Критикс, напевающую нежную мелодию нежной песни. О, как нежно. С кряхтением он встал и подошёл к ней, точно зная, когда она перестанет петь, вздрогнет от его внезапного появления, уставится на него в полном шоке, а потом в ужасе оглянется, когда мир внезапно станет тёмным и кроваво-красным. Она закричит, зовя на помощь. Снова. И хотя Джисон испытывал страх и жалость к ней, он также был расстроен. — Я знаю! — сказал он и шагнул вперёд, не обращая внимания на боль от когтей теней, впившихся в его лодыжки. — Что ты хочешь, чтобы я сделал?! Я пытался! Я пытался помочь тебе, я всё перепробовал! Я пытался проснуться, пытался не обращать на тебя внимания, пытался бежать к тебе! Я пытался быть быстрее теней! Критикс казалась растерянной. И это смущало Джисона. Она никогда не выглядела растерянной. Она всегда продолжала звать на помощь. Хотя она по-прежнему не пыталась убежать, она сделала то, чего обычно не делала в этом сне: когда она открыла рот, то не стала говорить ему, чтобы он проснулся. — Ты не можешь быть быстрее судьбы. На мгновение Джисон был слишком потрясён, что не мог вымолвить ни слова. Он не знал, что на это ответить. Он даже не ожидал, что она отреагирует на его внезапную эмоциональную (и усталую) вспышку. Внезапная боль в груди заставила его упасть на колени, но он не упустил из виду потрясённое выражение лица Критикса. Он знал это. Знал чувство, когда всё начинает кружиться, когда всё сливается воедино. Ощущение, будто… будто падаешь в тёмную пропасть, но вместо падения ты просыпаешься. Последнее, что он услышал, было то же самое, что Критикс всегда говорила в конце, прямо перед тем, как тени окончательно поглощали её, и приглушённые крики боли преследовали его: — Тебе нужно проснуться, Джисон. Хотя на этот раз, хотя она и не сказала ничего особенного, казалось, что в её словах был иной смысл.***
На этот раз, когда Джисон открыл глаза, он встретился с недовольным взглядом прямо перед собой. Он не закричал, даже не вздрогнул. Вместо этого он почувствовал, что у него болит спина, и понял, что лежит на полу рядом с огромной кроватью Минхо. Колдун уставился через край на зельевара со странной смесью беспокойства и гнева. Гнев — не совсем подходящее слово, чтобы описать его взгляд. Скорее, раздражение. Или усталость от всего этого дерьма. Последнее — точно. Джисон попытался невинно улыбнуться: — Я разбудил тебя? — Хочешь, чтобы я выбросил тебя из окна? — ответил Минхо, и Джисон покачал головой. Колдун вздохнул и помог Джисону вернуться на мягкий матрас, устало проведя рукой по тёмным волосам. — Расскажешь мне, что случилось, или у тебя есть ещё одно дурацкое оправдание или ложь, чтобы вообще ничего не говорить? Джисон тяжело вздохнул. Последние полторы недели он спал в постели Минхо и постоянно мешал ему: то просыпался чуть ли не в слезах, то от боли, то просто от страха, потому что — вам когда-нибудь снилось, что кто-то умирает? Но хотя Минхо всегда помогал ему обрабатывать раны на ногах Джисона, царапины на руках от попыток дотянуться до неё, а однажды даже попытки вытащить её из тени… колдун ничего не говорил и не спрашивал. Джисон придумывал самые нелепые отговорки: в тот день он тренировался с Феликсом; ходил за травами и застрял в кустах с Хёнджином; он случайно порезался во время готовки… список был длинным и полным нелепых оправданий. Он решил, что Минхо, по крайней мере, заслуживает знать, что творится в голове у Джисона, учитывая, что колдун ни к кому не бегал, не рассказывал остальным, что они буквально спали в одной постели целую вечность, и никогда его не отталкивал. За исключением сегодняшнего вечера. Джисон быстро взглянул на напольные часы в другом конце комнаты, рядом с дверью, и, прищурившись в темноте, увидел, что было три часа ночи. Не было никаких сомнений в том, что Минхо устал — особенно от того, что ему приходится терпеть это каждую грёбаную ночь. И вот, хозяин решил быть честным: — Почти три недели каждую ночь мне снится один и тот же сон как умирает Критикс, и я не знаю, что делать и почему мне вообще это снится. — Да, конечно, перестань вра… — Минхо, который, похоже, ожидал очередного нелепого оправдания, замолчал на полуслове и ошарашено уставился на Джисона. Это было почти мило. Он щёлкнул пальцами, и свеча на его прикроватной тумбочке загорелась, мягко мерцая и освещая комнату. — Прости, что? С губ Джисона сорвался вздох, когда он начал объяснять свои сны колдуну. Его взгляд был прикован к маленькой свече, и он никак не мог остановиться. Он знал, что начал нести чушь, когда заговорил о том, как пытался ей помочь. И с тех пор он перестал следить за тем, о чём говорит. — Я… я пытался её спасти! Правда! Но каждый раз она умирает. И когда я проснулся, точнее, когда я начал просыпаться, я услышал её крики — глухое эхо того, что эти тени с ней делали, потому что я не мог ей помочь! И я-я! Он не знал, что начал плакать, пока не увидел это в отражении обеспокоенных, светящихся пурпурным цветом глаз Минхо. Колдун смотрел на него с таким беспокойством, что Джисон начал беспокоиться о собственном рассудке. Он попытался остановить слёзы, потому что, честно говоря, он даже не знал, из-за чего плачет. Но с его губ сорвался первый всхлип, за ним последовал другой, а потом по щекам потекли слёзы, и он, уткнувшись лицом в ладони, издал сдавленный стон. Честно говоря, Джисон даже не пытался остановить бесстыдные слёзы, сам не понимая почему. Больше не пытался. Слёзы просто не останавливались, и это было по-настоящему больно — он не мог дышать. Рациональная часть его подсознания закатила глаза и сказала ему, чтобы он перестал так остро реагировать. Внутренний голос сказал «не делай этого», и это заставило его ещё больше занервничать по… ну, да, вы угадали, совершенно без причины. Чувство, что он не может дышать, стало удушающим — это было нелепо, ведь Джисон знал, что воздуха достаточно, что ему не нужно так сильно втягивать его, что он в безопасности и что сейчас ничто не может причинить ему вред. Но почему-то… это его не успокаивало. Совсем. Может быть, он просто устал. Или, может быть, он слишком часто видел смерть давно забытой богини. А может быть, он просто окончательно сошёл с ума. Это случилось с ним не в первый раз — когда он был ребёнком, через неделю после того, как он наконец понял, что отец никогда не вернётся. Тогда он винил себя. Винил себя в том, что сделал, винил себя в том, что был плохим ребёнком. Сегодня, конечно, он знал, что это не имеет никакого отношения к тому, просто его отец был трусом. Но тогда он просто ни с того ни с сего начал плакать на уроке. И даже Сынмин не смог его успокоить — он просто плакал, плакал так сильно, что ощущение, будто что-то перекрывает воздух в его лёгких, заставило его забыть обо всём вокруг. Само воспоминание было размытым, следующее, что Джисон помнил — это как его мать нежно гладила его по лицу, вытирала слёзы и покачивалась из стороны в сторону, напевая тихую колыбельную. А потом, конечно, это случилось, когда его мать казнили по приказу правительства. Джисону не нравилось это воспоминание. Конечно, кому бы понравилось воспоминание о безжизненном теле его собственной матери, висящем на верёвке и раскачивающемся взад-вперёд, как будто она всё ещё жива? Джисон был потрясён до глубины души, Сынмин оттащил его от места казни и отвёл домой. И тут он просто сломался — так же, как в школе, и так же, как сейчас. Всё было как в тумане. Пока он не почувствовал внезапную тупую боль в левой щеке. Она жгла, это было ужасно. Но именно это вернуло его из воспоминаний, из его мыслей и из той тёмной дыры, в которую он провалился. Размытое пятно начало исчезать, и прямо перед ним появился встревоженный взгляд Сынмина. Джисон понятия не имел, сколько времени прошло, но, очевидно, в какой-то момент во время его панической атаки Минхо встал и позвал остальных. Хозяин рассеянно поднял руку, чтобы коснуться щеки, которая, казалось, вибрировала. Он удивился своему охрипшему голосу, когда пробормотал почти неслышное: — А-ай. Кажется Сынмин ударил его. Сынмин. Ударил. Его. Сынмин никогда не бил Джисона. Да, конечно, были тысячи шлепков по голове, лёгких щипков или щелчков по лбу. Но молодой священник никогда, ни разу не бил его по лицу так, как сейчас. В этот момент Джисон был почти уверен, что устал, и это было главной причиной, по которой на его глаза снова навернулись слёзы: — П-почему ты ударил меня? На этот раз он действительно, по-настоящему, пытался сдержать слёзы, но не смог и снова разрыдался, слишком потрясённый тем, что Сынмин на самом деле ударил его. — Ты с ума сошёл?! — пожаловался Хёнджин и ударил Сынмина по затылку. — Зачем ты это сделал?! — Я-я не знал, что ещё делать! Он не слышал никого из нас, что ещё я должен был делать?! — огрызнулся Сынмин на колдуна, и они начали спорить, остановившись только тогда, когда по всей комнате разнёсся громкий стук, заставивший Джисона снова икнуть и на секунду перестать плакать. Его взгляд остановился на Минхо, у которого глаза горели самым ярким пурпурным светом, которые Джисон когда-либо видел. Но на этот раз он, казалось, был в ярости — в бешенстве, если быть точным. Джисон чувствовал, как воздух вокруг него дрожит, словно его магия вот-вот вырвется наружу. До сих пор он и не подозревал, что магическая сила старшего огромна. — Кто, чёрт возьми, сказал тебе, что тебе можно бить его по лицу? Я позвал тебя не для того, чтобы причинить ему ещё больше боли, — голос Минхо был странно спокойным, но это только усилило чувство, которое они все испытывали, — странное чувство, что одно неверное движение может убить их всех. Хотя Минхо никогда бы так не поступил, по крайней мере, со своими друзьями. Но взгляд, которым он посмотрел на Хёнджина, когда тот шагнул вперёд, заставил колдуна Гордости замереть на месте. Вместо этого, Хёнджин сглотнул и сказал: — Успокойся. Минхо рассмеялся — самым саркастичным и раздражённым смехом, на который только способен человек. Феликс, стоявший в метре от колдуна, сделал стратегический шаг назад, вероятно, тоже почувствовав внезапный прилив магической энергии, от которого воздух стал ещё гуще. — Не причиняй ему вреда, — многозначительно сказал Минхо и посмотрел на Сынмина. — И я буду спокоен. Понял? Они все кивнули, хотя это было адресовано только Сынмину. Джисон шмыгнул носом, и колдун посмотрел на него спокойным, встревоженным взглядом. Он всё это время стоял рядом с ним, ничего не говоря, но теперь мягко откинул назад светлые волосы Джисона. Это было странно, если честно: раньше он был дерзким и яростным, а теперь стал добрым и спокойным, заботливым и внимательным. — Прости, Сонни, — пробормотал Сынмин, стыдливо глядя в пол. — Я просто испугался. Никогда не видел тебя таким с тех пор, как твоя мать… Прости. Прошло несколько секунд, в течение которых Джисон молча позволял Минхо вытирать его покрасневшую щеку платком, чтобы вытереть слёзы. Наконец-то пришёл в себя и чувствовал себя, мягко говоря, неловко. Но в целом просто уставшим. Всё ещё очень, очень уставшим. Он слегка покачал головой и ободряюще улыбнулся Минхо, который отошёл от него, но остался стоять рядом с кроватью. — Н-нет, — Джисон шмыгнул носом и спокойно посмотрел на Сынмина. — Прости. Я не знаю, что на меня нашло. Я испугался. Простите, что разбудил вас всех. — Ну, технически, это сделал Минхо, — осмелился сказать Феликс и получил испепеляющий взгляд от Хёнджина, хотя сам Минхо нервно рассмеялся. — Да. Я тоже прошу прощения, просто не знал, что делать. Казалось, что гнев, который был раньше, исчез — как будто его никогда и не было. Джисон отогнал эту мысль и хотел сказать что-то ещё, но его прервал мягкий голос Рюджин. Он почти забыл, что девушка здесь. — Я думаю, нам всем стоит вернуться в постель и поговорить об этом завтра. Ты выглядишь ужасно уставшим, Джисонна, — сказала она и подошла к прикроватной тумбочке, спокойно поставив на неё маленькую бутылочку. — Это смесь, которая должна тебя успокоить. Судя по тому, что Минхо-щи рассказал нам, ты не мог нормально спать по неизвестным причинам, но… может быть, это поможет. И вот так все снова уснули. Джисон пообещал Сынмину, что он не злится и ему абсолютно не за что извиняться. Да, он был шокирован. Но теперь, когда Джисон пришёл в себя, он понял, что отреагировал так только из-за шока. Когда дверь наконец закрылась, в комнате воцарилась гнетущая тишина. Минхо задул свечу, как только Джисон проглотил смесь, забрался в постель рядом с ним и, ни секунды не колеблясь, обнял его: — Ты меня напугал. И Джисон не знал почему, но каким-то образом тепло колдуна убаюкало его, и он уснул без сновидений. Может, это было из-за того, что он так устал. Или из-за травяной смеси. Его сердце точно не билось громко в груди. Конечно, нет.***
На следующий день Джисону пришлось объяснять остальным, что ему приснилось, и когда Хёнджин спросил его, почему он так разволновался, он не смог ответить. Он и сам не знал. Теперь, когда он подумал об этом, это казалось странным — одно воспоминание заставило его нахмуриться в замешательстве, потому что он не из тех, кто часто плачет. Сынмин согласился с этим, сказав, что Джисон никогда не плачет без причины. Хёнджин быстро свернул разговор, сказав, что попытается помешать Критикс ускользнуть из сознания Джисона (поскольку он был колдуном природы и был связан с ней). Но как только все вышли из комнаты, включая самого Джисона, Хёнджин и Минхо остались в гостиной одни. Они начали тихо разговаривать друг с другом, но вскоре перешли на более громкие голоса. — Нельзя так психовать! Тем более когда тебя ищут стражники! — громко возразил Хёнджин, и Джисон вздрогнул при мысли о святых стражниках. Он отчётливо слышал сдавленный стон Минхо: — Я не терял контроль! Просто… сорвался! — Тебе нужно прекратить это, Минхо, — повисла гнетущая тишина, и Джисон почти видел, как Хёнджин смотрит на другого колдуна с разочарованием и осуждением. — Ты не можешь привязываться. Не так. Эднера никогда… Остальные слова исчезли. Хёнджин, вероятно, понизил тон, успокоившись. И Джисон знал, что подслушивать некрасиво и невежливо. Но ему было очень любопытно. Вместо того, чтобы прижаться ухом к двери и, вероятно, быть пойманным, он решил отвлечься и сохранить остатки достоинства, которые у него ещё оставались, и пошёл в библиотеку. Последнее, что ему сейчас было нужно, — это ещё одна загадка. Кроме того, ему нужно было кое-что изучить, и теперь, когда Хёнджин и Минхо снова были заняты разговором, он наконец-то мог это сделать. По пути в библиотеку он встретил Чонина, который в облике лиса вскарабкался ему на плечо и уткнулся носом в шею Джисона. — Хён! Я рад, что тебе стало лучше! Мастер сделает всё, чтобы Критикс не добралась до тебя. С губ хозяина сорвался тихий смешок: — Я уверен в этом, Чонинни. Почему ты в облике лисы? Устал? Девятихвостый лис покачал головой и изящными, ловкими движениями перебрался на другое плечо Джисона: — Нет, просто так удобнее. Честно говоря, я принимаю человеческий облик только тогда, когда мне нужно произнести определённые заклинания или выйти на улицу, — ещё один короткий тычок, на этот раз в щёку Джисона, острым лисьим носом, — и в этой форме я могу спать на коленях у хёна, не мешая ему! Что-то в жизнерадостном характере Чонина и его милом голосе всегда поднимало настроение Джисону. И хотя он наслаждался своим драгоценным временем наедине с собой, он ничего не имел против присутствия девятихвостого лиса. Он был довольно разговорчивым, а иногда и немного дерзким, но никто не мог злиться на него дольше десяти минут. Чонин был слишком милым. После разговора о прошлом Минхо и о том, что происходит в Атроре, Джисон смог найти кое-какую информацию об ограничениях и клятвах. Тогда колдун сказал ему, что он буквально не может ему рассказать. Сначала Джисон подумал, что тот просто не может этого сделать из-за гордости или потому, что дал обещание. Но, прочитав о магических клятвах, он понял, что Минхо буквально не может этого сделать. Он не должен и не мог. Даже если бы он очень захотел рассказать кому-то о том, что произошло в тот день, или о том, почему он оказался в темнице Атрора, у него не было такой возможности. Заклинания и клятвы, ограничивающие свободу действий — это не совсем одно и то же, но их часто используют вместе, чтобы они идеально дополняли друг друга. Конечно, Джисон понятия не имел, какое заклинание было наложено на Минхо и, что ещё важнее, зачем и кем. В довершение всего, он даже не знал, было ли на нём вообще какое-то заклинание. Существовало по меньшей мере десять различных причин, по которым человек физически не мог говорить на определённые темы. И больше всего Джисона беспокоил тот факт, что ни в одном из заклинаний, которые он нашёл и прочитал, не было указано наказание. Он вспомнил, что, когда Минхо, вроде, собирался раскрыть что-то, чего не должен был, на его руках начали появляться раны. Джисон сопоставил факты и понял, что колдун чуть не открылся, из-за чего ему стало больно, и это помешало ему что-то сказать. Некоторые клятвы карались смертью, но в основном они были связаны с выполнением заданий. Например, клятва защищать кого-то. Если этот человек погибнет, вы тоже умрёте, потому что нарушили обещание защищать его. Заклинания клятв и нерушимых обещаний были запрещены не просто так. Но ни в одной из них не упоминались внезапные увечья или самоистязания в качестве наказания. Это заставило Джисона захлопнуть книгу об ограничениях и разочарованно вздохнуть. — Ты ведь ничего не знаешь о клятвах, причиняющих вред самому себе, верно? — спросил он Чонина, хотя и не ожидал серьёзного ответа. Девятихвостый лис поднял голову со своего места на столе, потянулся, разминая затекшее после сна тело, и в замешательстве склонил голову набок. — Вообще-то, знаю, — ответил Чонин и улыбнулся. Это было странно, учитывая, что сейчас он был настоящим лисом. — Ну, если быть точным, то никаких клятв о причинении себе вреда или чего-то подобного нет. Полагаю, ты говоришь о том, что случится, если ты нарушишь клятву. Обычно связь просто разрывается. Клятвы — как и заклинания — подразумевают верность и доверие. Разрыв этой связи будет означать, что эти люди никогда больше не смогут доверять друг другу и хранить верность. Хотя ты говоришь о предсказаниях и пророчествах, — уточнил Чонин. Иногда Джисон забывал, что девятихвостому лису чуть больше ста лет. Он бы и дальше размышлял об этом, если бы в его голову не пришло воспоминание…***
— Из-за божественного… — колдун остановился на полуслове, поморщился и закрыл глаза, как будто кто-то ущипнул его за руку или ударил. Джисон наблюдал, как он дышит через нос, и заметил внезапно появившееся красное пятно на белой рубашке колдуна.***
Теперь всё встало на свои места. Минхо не смог закончить предложение, поэтому Джисон искал не там, где нужно. Он продолжал слушать голос Чонина, звучавший в его голове: — Предсказания и пророчества часто исходят от бога или богини. Их не должны слышать другие люди, если только они сами не решат явиться кому-то во сне и рассказать об этом. Но эти люди должны хранить молчание о том, что им известно. Если они пытаются рассказать об этом кому-либо — например, написать или даже просто показать, — их наказывают болью, что часто воспринимается как членовредительство. В этом разница между заклинанием клятвы и предсказанием — ты выбираешь хранить верность с помощью клятвы. Но перед тайной бога у тебя нет выбора. Джисон не знал, что ему думать об этой информации и что с ней делать. Единственное, что он знал, — это то, что Минхо, похоже, узнал о каком-то пророчестве. Или, по крайней мере, он думал, что это так. На самом деле он не знал наверняка. К счастью, когда Чонин спросил его, почему он так заинтересовался этим, Джисон смог сменить тему, просто сказав, что ему было любопытно и скучно. Девятихвостый лис поверил ему, хотя иногда Чонин казался намного более наивным, чем был на самом деле. Хозяин решил не зацикливаться на этой мысли и просто считать, что этот разговор больше не повторится. Позже в тот же день Джисон проиграл ожесточённую игру в «камень-ножницы-бумага» и был вынужден готовить для всех. Феликс вызвался быть его, цитирую, «верным и компетентным помощником». Парень был слишком милым, и Джисон поклялся, что однажды у него начнут портиться зубы от того, насколько сладким был парень. За последние две недели, которые он провёл в полубезумном состоянии, Джисон почти забыл о том, как весело было проводить время с Феликсом. Он был не только милым, но и очень внимательным. Он не был старым фейри, хотя и был взрослым, и иногда Джисон замечал, насколько старше он был. Но, как и в случае с Чонином, когда Феликс называл его хёном и улыбался своей яркой улыбкой, он казался скорее ребёнком, чем настоящим мистическим существом, которому больше ста лет. Когда Джисон начал готовить мороженое, Феликс от радости чуть не опрокинул приготовленный ими чай и обнял хозяина, поблагодарив его за то, что тот подарил ему одно из самых заветных желаний (как он сам сказал). Это этого Джисон улыбнулся ещё шире. Сам ужин прошёл гладко, Минхо и Хёнджин не сказали друг другу ни слова и полностью игнорировали присутствие друг друга. Похоже, им обоим это давалось легко: Минхо просто раздражал Джисона и действовал ему на нервы, а Хёнджину приходилось препираться с Сынмином. По какой-то очень странной причине у Сынмина и Хёнджина были… странные отношения. Казалось, они нравились друг другу, много разговаривали в течение дня и иногда часами сидели в кабинете Хёнджина так, что их никто не видел (это не должно было звучать двусмысленно). Но, с другой стороны, несмотря на то, что у них были общие интересы, такие как магия, учёба и мифы, у них было много различий. Большую часть времени они не разговаривали, а обменивались колкостями и препирались, как пожилая пара. Йеджи и Феликс сочли это очень забавным, а Джисон вспомнил, что Сокджин навещал их на прошлой неделе. Он нахмурился, глядя на Хёнджина, которому было совершенно не до визита волшебника: он с полуулыбкой убегал от Сынмина, явно боясь, что тот его убьёт. Что было — опять же — совершенно нелепо. Хёнджин мог легко телепортировать Сынмина в ад, и никто бы этого не заметил, а ему самому не пришлось бы даже особо напрягаться. Однако их ссоры никогда не заходили так далеко. В конце концов, они всегда тайком улыбались, думая, что никто не замечает их многозначительных взглядов и нежности в глазах. Джисон не знал, заметили ли Сынмин и Хёнджин это сами или просто отрицали очевидное. Но, по крайней мере, в отношении своего лучшего друга хозяин был почти уверен, что между ними что-то есть. Что-то волшебное. Что-то… особенное. Как раз в тот момент, когда Феликс с воодушевлением начал есть своё любимое мороженое (Джисон выбрал простой клубничный вкус, потому что втайне обожал клубнику), в обеденном зале Хёнджина внезапно поднялся холодный ветер, распахнул все окна, задул свечи и пронёсся по комнате, словно посылая сигнал. Хёнджин уронил ложку в миску с мороженым, и с его губ сорвался стон, когда он произнёс самым раздражённым тоном: — Почему с тех пор, как я встретил Джисона, у меня не было ни одного нормального дня? Хозяин предпочёл проигнорировать его. По спине Джисона пробежал холодок. Он ещё не привык к магии в своём теле, и Хёнджину иногда приходилось накладывать на него ограничения, чтобы держать её под контролем. Точно так же, как он не привык контролировать подобные вещи, он всегда чувствовал головокружение, когда ощущал, как сильная магия вторгается в его организм. В отличие от обычных случаев, когда он чувствовал, как что-то неизвестное проникает в его тело, сейчас ощущения были знакомыми. Он вдруг почувствовал… злость. Настоящую злость. Разница была в том, что на этот раз ему не нужен был Минхо, чтобы вернуться в реальность. Он точно знал, что это было — или, скорее, кто. Магия была сильна, воля — непоколебима, а эмоции представляли собой клубок различных негативных переживаний. Как и ожидал Джисон, Сынмин легко игнорировал эти чувства, зная, как защитить себя с помощью святых молитв и света. И, очевидно, остальные тоже умели противостоять негативному влиянию этой магии. Чонин излучал мягкий коричневато-золотистый свет, принимая человеческий облик, вероятно, чтобы быть готовым отразить любую опасность. Йеджи встала со стула и схватила Рюджин за запястье, встав перед ней и окружив себя прохладной водной аурой. Хёнджин сохранял спокойствие, но, не колеблясь, встал перед Сынмином и бросил на него многозначительный взгляд, когда молодой священник открыл рот, чтобы что-то сказать. Минхо остался стоять рядом со стулом Джисона, уставившись на дверь в главный зал. Воздух вокруг него вибрировал и был готов атаковать в любую секунду. Когда дверь наконец открылась, кто-то, спотыкаясь, вошёл внутрь. Его шаги были усталыми, голова опущена, а темп медленным. Но даже сквозь негатив, Джисон отчётливо ощущал страх. Тревогу и беспокойство. Как и в прошлый раз, когда они с Минхо столкнулись с ним, Гнев сходил с ума от страха. И учитывая, что он был Грехом Гнева, этот страх и беспокойство были скрыты за слепой яростью. Но это не означало, что он не был опасен. — Гнев. Мы искали тебя, — спокойно заявил Хёнджин, попытавшись шагнуть вперёд, но тут же передумал, когда голова колдуна странно дёрнулась, он неестественно вытянул шею, и налитые кровью глаза уставились на него в явном предупреждении. — Ходят слухи, что ты буйствуешь по всему Эносу в поисках чего-то. — Не чего-то, — пробормотал Гнев, его голос был пропитан гневом и звучал глухо, — кого-то. — Ты всё ещё ищешь Сдержанность? — спокойно спросил Минхо, и Джисон заставил себя сохранять спокойствие, когда Грех Гнева повернул голову в их сторону и уставился на них таким пристальным взглядом, что у Джисона по коже побежали мурашки. Гнев странно наклонил голову, его лицо оставалось бесстрастным, а взгляд — немигающим. Его голос — хоть и низкий — ясно показывал, насколько он растерян: — Мы уже встречались. Джисон не знал почему, но он кивнул и, не успев себя остановить, ответил: — Ты спас нас от гончих у алтаря Зотуны. С его стороны было крайне опасно и глупо так прямо говорить с Грехом, не задумываясь о том, какие эмоции или реакции это может вызвать. Джисон знал, что Хёнджин бросил на него предупреждающий взгляд, даже не видя его. Но вместо того, чтобы разозлиться, Гнев наклонил голову ещё больше (по-человечески невозможно так согнуть шею, но, учитывая, что его внутренний демон в данный момент завладел половиной тела колдуна, хруст был едва слышен). Джисон сглотнул: — Ты дружишь со Сдержанностью? — он понимал, что лучше бы ему замолчать ради общего блага. Но Гнев терпеливо ждал, почти спокойно глядя своими чёрными глазами на Джисона, который пытался объяснить свою догадку. — Я… я слышал, как ты сказал «я верну тебя, друг». Услышав это, Гнев, казалось, расслабился. Джисон почувствовал, как гнев уступает место беспокойству и заботе, страху и… привязанности? Его голос стал тише, намного тише, когда он наконец ответил: — Это моя вина. Я должен был действовать быстрее. Я должен был догадаться. Несмотря на сомнения — а Джисону действительно хотелось накричать на Сынмина за это, — молодой священник обошёл Хёнджина и направился к Греху Гнева. Его шаги были уверенными, но при этом странно спокойными и обнадёживающими. Гнев тут же бросил на него предупреждающий взгляд, но по мере приближения Сынмина расслаблялся всё больше и больше. Джисон мало что знал о священниках, но был почти уверен, что они обычно не излучают мягкое свечение, их глаза не светятся белым, а воздух вокруг них не пропитан… силой? Было ли это слово подходящим? Оно казалось неправильным. Он встал перед Гневом, который упал на колени, словно испугавшись Сынмина, и поднял на него взгляд. Его красные волосы медленно становились рыжими, чёрные вены исчезали, а кожа побледнела, хотя и не стала совсем белой, как у человека. Но его глаза оставались чёрными с кроваво-красными радужками, даже когда Сынмин присел перед ним на корточки и мягко положил руку ему на голову, успокаивающе поглаживая её. Голос Сынмина был поразительно чистым, почти неземным, звенящим, каким-то святым и невинным, когда он произнёс: — Хоть это и несправедливо, но ты не можешь быть быстрее судьбы. Глаза Гнева наконец-то вернулись в нормальное, человеческое состояние: чёрный цвет исчез, а красный уступил место тёмно-карим радужкам. По его щеке скатилась одинокая слеза, губы слегка приоткрылись, и из них вырвался всхлип. И в следующую секунду оба, Сынмин и Гнев, рухнули на пол.***
Хёнджин глубоко вздохнул, уставившись на спину Сокджина самым пристальным, обиженным, раздражённым и напряжённым взглядом, на который только способен. Он был явно взбешён, и после того, как он повторил эту фразу по меньшей мере пять раз за последние тридцать минут, все поняли почему: — Почему все собрались в моём доме?! Именно так он и сказал. Не то чтобы Сокджина это волновало. Как только Сынмин рухнул рядом с Гневом, Минхо нацарапал что-то на маленьком листке, который появился у него в руке, и отправил его прочь, снова щёлкнув пальцами. Всего через десять секунд Сокджин выпал из портала телепортации, по какой-то причине легко преодолев защитные руны Хёнджина. Что, кстати, ещё больше разозлило его. Прежде чем кто-либо успел что-то объяснить, Сокджин в растерянно заморгал, сначала посмотрел на Сынмина, затем на Гнева и спросил, совершенно ошарашенный: — Это Грех Гнева передо мной или я сплю? А затем, осторожно укладывая Сынмина на одну из мягких кроватей в медицинском крыле, пока Рюджин бегала туда-сюда в поисках трав и смесей, Джин раздражённо пробормотал: — Почему каждый раз, когда я прихожу в этот чёртов дом, кто-то либо при смерти, либо смертельно устал, либо без сознания? Конечно, Хёнджин не упустил возможности съязвить в адрес волшебника исцеления: — Ты волен покинуть мой особняк, когда тебе вздумается. Джисон переживал за Сынмина — конечно, переживал! — но больше всего его сбивало с толку собственное состояние. И по какой-то причине мысли в его голове крутились и крутились без остановки. Во-первых, кто бы мог подумать, Минхо. С тех пор, как он проснулся сегодня, колдун постоянно следовал за ним по пятам (за исключением второй половины дня, когда он беседовал с Хёнджином, а Джисон отправился в библиотеку). И не то чтобы никто этого не замечал; было совершенно очевидно, как настойчиво он следовал за ним по пятам, всегда держась на расстоянии не менее двух метров. Когда Джисон попросил его прекратить чрезмерную опеку (потому что, честно говоря, он думал, что Минхо просто пытается над ним поиздеваться, и это действительно раздражало его!), колдун покачал головой и продолжил докучать его, не сказав ни слова. Может быть, он просто очень переживал за Джисона. Что было странно для него, потому что они же не знали друг друга. Но хозяин уже пришёл к выводу, что их отношения были очень… странными. И, кроме того, прямо сейчас у него были другие проблемы, требующие решения. Во-вторых, странное поведение Сынмина, его манящий, почти божественный голос, совершенно не свойственное ему поведение и, самое главное для Джисона, то, что он сказал. Ведь если он правильно помнил — а если Джисон и в чём-то был уверен, так это в своей памяти! — прошлой ночью Критикс сказала ему во сне то же самое. — Ты не можешь быть быстрее судьбы. Да. Те же самые слова. Джисон лихорадочно искал что-то в своей памяти, просматривая личную библиотеку в поисках информации, которая, как он знал, у него была. Он знал, что читал об этом. Знал, что видел это на картинке. Он просто знал. Его мысли понеслись быстрее, картинка предстала перед внутренним взором Джисона, и вдруг он вспомнил, громко вскрикнул и случайно задел Минхо рукой, когда рефлекторно поднял её (хотя он сам виноват, что стоял так близко!). — Я знаю! — выпалил он и почувствовал, как его щёки покраснели, когда все в замешательстве повернулись к нему. Он сглотнул и откашлялся. — Несколько лет назад я купил книгу у странствующего торговца на рынке в Орлоне. Он дал её мне бесплатно, сказав, что она ему не нужна. Это была книга о легендах и мифах. Хотя я не особо верил в подобные вещи, она показалась мне интересной, и я начал её читать. — Круто, — сказал Джин и повернулся, скрестив руки на широкой груди. — А нам-то что? Иногда он и вправду раздражает, — подумал Джисон, но решил оставить это при себе и вместо этого объяснить: — Там была глава о слугах бога. Не помню, что именно там было написано, но я помню нарисованное изображение человека с сияющими белыми глазами, светящимся телом и ореолом святого света вокруг него. Сынмин выглядел почти так же. Джин подозрительно прищурился, затем провёл рукой по несуществующей бороде и вслух подумал: — Ходят… легенды о слугах бога. Никто толком не знает, зачем они нужны и что они собой представляют. Некоторые люди считают, что это ангелы. Другие говорят, что это одарённые жрецы, люди, которым была дарована честь быть глазами бога в мире людей. Но никто из ныне живущих никогда их не видел. Или видели, но просто не знали об этом. — Ну, мы явно знаем, — сказал Феликс и указал на спящего Сынмина. — Не знаю, как вы, ребята, но когда он заговорил, клянусь, у меня мурашки побежали по коже. Это было похоже… на стенания. Я был в двух секундах от того, чтобы тоже упасть на колени и склонить перед ним голову. Его аура была… я не знаю, как это описать… Джисон прикусил губу, но затем закончил фразу Феликса: — …небесная. В комнате воцарилась тишина, которую нарушил лишь задумчивый голос Йеджи: — Но в этом есть смысл. Подумайте сами, — она подошла ближе к Сынмину и указала на него, нахмурив своё милое личико. — Джин-щи сказал, что то, что ударило его, было послано богом и напрямую поразило Сынмина. Он впал в кому, и его можно было пробудить только с помощью священного рецепта, смешанного с самыми чистыми слезами, которые только можно найти. Что, если… что, если он… меняется? — Думаю, нам нужно провести исследование, — сказал Хёнджин и повернулся к Сокджину, — хотя у меня точно нет нужных для этого книг. Между Сокджином и Хёнджином произошла какая-то безмолвная беседа, они пару минут смотрели друг другу в глаза. Пока волшебник не застонал и не поднял руки в знак поражения: — Ладно, хорошо! Я понял! Но я не пойду один, его библиотека огромна! Джисон заметно оживился, услышав слово «библиотека», и поднял руку, прежде чем успел себя остановить. В нём заговорил книжный червь: — Я с вами! Пожалуйста! Со мной вы справитесь быстрее! У меня отличная память, и я очень хорошо разбираюсь в исследованиях! Сокджин посмотрел на него как на сумасшедшего, затем скептически взглянул на Минхо и вздохнул, опустив плечи: — Полагаю, если Джисонни присоединится ко мне, ты тоже последуешь за нами? Минхо ничего не сказал, даже не кивнул. Но, похоже, то, что он не стал отрицать, было достаточным ответом для Сокджина. Волшебник исцеления обернулся и увидел сияющие глаза Феликса и мило улыбающегося Чонина. Они тоже хотели пойти с ними. Но не успели они и слова сказать, Хёнджин схватил за воротники фею и девятихвостого лиса и неодобрительно покачал головой: — Не-а. Ты нужен мне здесь, чтобы присмотреть за Гневом и Сынмином. А раз Чонину нельзя уходить, ты тоже должен остаться здесь, Ликс. Феликс заскулил, а Чонин надулся. Они оба начали жаловаться, но Хёнджин отмахнулся от них простым, но строгим: — Я не собираюсь это с вами обсуждать. Серьёзно, Джисон почти рассмеялся над этой ситуацией. — А куда мы направляемся? — Минхо наконец-то открыл рот, с любопытством глядя на Джина. Волшебник вздохнул и закрыл глаза. — К другу… друга, — то, с каким трудом он произнёс второе слово, навело Джисона на мысль, что они не друзья, но и не враги. — К человеку с самой большой библиотекой в Ифите — Заповедь Правды и Волшебник Огня.
