Песнь о разбитой лире

      Он чувствует тепло. Чужие руки скользят по его рукам, кожа к коже, и он чувствует их, и кажутся они божественным даром. Венти поворачивает голову и осторожно открывает глаза — ресницы трепещут и противятся. — Что такое? — подпрыгивает он на месте и озирается по сторонам. Только сейчас, наконец, ощущает мягкость травы и горный воздух. — Все хорошо, — говорит Чжун Ли спокойно, сложив теперь руки на колени. Глядел смиренно и с облегчением.       Венти моргает. Затем трет лицо и заливается смехом. Долгим таким, громким, с зажмуренными глазами и красными щеками. А когда он глаза открывал, уже было успокоившись или в наиболее близком к этому состоянии, то видел лицо Чжун Ли, и не мог сдержаться от нового приступа.       А лицо его и вправду было… красноречиво. — Ну что же? Раз все хорошо, то почему бы нам не поцеловаться?       Чжун Ли морщит лицо и отстраняется с широкими глазами. — Что? — Уже не хочешь? Передумал? — Венти встает на ноги бодро, но слегка пошатнувшись, и кладет руки мужчине на грудь. Цепляется за ворот и тянет вниз, чтоб дотянуться до губ. Чжун Ли руки скрючивает вокруг него, лишь бы не касаться, и тяжело дышит. Барбатос хихикает ему в губы. Когда он отстраняется, Венти достается удовольствие наблюдать за тем, как Чжун Ли в задумчивости касается своего рта и как крутятся шестеренки в напряженном взгляде. — Как давно?       (Как давно чувства зародились в твоем сердце?)       Действительно, полный восторг. Венти клонит голову. — Время для нас неизмеримо, дорогой.       (Я не знаю. Возможно тогда, когда ты впервые написал мне письмо изящным почерком? тогда, когда ты впервые закатил глаза от вкуса моего вина? тогда, когда ты впервые мягко рассмеялся, краснея от красоты вечера? тогда, когда ты с упоением ловил каждую ноту моей лиры? тогда, когда мы раз за разом говорили обо все и ни о чем? тогда, когда ты поклялся пренебречь целым миром ради меня? Я не знаю, Моракс. Возможно, каждый раз я влюблялся в тебя заново)       Наконец его лицо расслабляется, а глаза смягчаются и смотрят уже без всякого напряжения. Венти это радостно видеть. — Тебе не хватило тысячелетий, чтобы признаться, а мне хватило недели, чтобы полюбить тебя с нуля и затащить в постель, — ластится он ему под руку. — Разве наши человеческие черты не прелестны? — Время с тобой заставило меня осознать, — говорит Чжун Ли, сжимая плечо мальчишки и притягивая его к себе, — что от божественного в богах, в конце концов, одна лишь сила. — Осталось лишь пара вещей, которые мне нужно осуществить, — говорит Венти, — и более никто не способен разорвать между нами нить.       Они стоят перед островными обвалами. Осколки белоснежных башен разбросаны по всей долине; их золотые шпили блестят, прибитые к земле — больше никаких небес они не пронзают и не видят, нет. Деревья, собиравшиеся в прекрасные сады, теперь лежат поваленными стволами, а их плоды поддались зову наклона и пали к чужой траве. Венти поднимает один из плодов, оказавшийся у его ног, и вертит его в руках. — Яблоки, — сообщает он свое открытие, протирает плод о рукав и кусает. — Где бы они не росли, вкус всегда одинаково волшебен!       У подножия падших островов Венти поднимает взгляд: голая, ободранная земля тянется и тянется, покрытая невесомыми колоннами, белоснежными низкими домами и дворцом, и золотыми шпилями, которые раньше ослепляли всех своим блеском. Венти и Чжун Ли взлетают и касаются ногами этих накрененных земель. — Хорошо, что оно не свалилось на людей, — говорит мужчина, критически оглядывая местность. — Да, иначе нам пришлось бы несладко, — хихикает Венти нервно. Чжун Ли сжимает его руку. — Иначе я бы позаботился о том, чтобы от этих островов не осталось бы живого места, — спокойно отвечает он, любуясь местом, что еще недавно было божьим домом. Ах, сколько смертных грезило о том, чтобы здесь побывать? Сколько раз он наблюдал за его мирным плаванием по небу, его отсветами, его солнечной тенью в жаркие дни? И теперь это все здесь, под его ногами. Совершенно разбитое. В его груди пылает умиротворение.       Когда они добираются до главных белокаменных высот, солнце все еще в зените. Эти острова, на самом деле, не такие уж и большие.       У резных позолоченных ворот в бескрайний Колизей цвел зеленый сад. Венти уверен — круглогодично: на его растительность не действуют ни холода, ни безводная жара. Каждая яблоня, каждый куст, каждая астра, каждый нарцисс — всегда свежи, пахучи и никогда не увядают. Птицы никогда не устают играть своими голосами и порхать крыльями.       Однако сад все равно никому не был нужен. Часы, выставленные на пьедестал когда-то давно, возвышались теперь на стертом камне, окруженные застывшими во времени цветами и деревьями. — То было когда-то местом Богини Времени, — говорит Венти с трепетом. — Они надеялись, что смогут использовать их самолично, — он проводит рукой по потертой окружности солнечных часов, давно никем нетронутых, одиноких, брошенных, — но вместе с Богиней они лишились и их силы. Ах, — он закрывает глаза и прижимается щекой к неблестящему металлу, — как это все печально!       Чжун Ли наблюдает со стороны и склоняет голову. — Возможно, еще есть способ найти им применение. — Я обещал ей, — говорит Венти, — обещал, что вспомню ее. Мы встречались, мы знали друг друга, мы были близки, а после нас всех заставили забыть о ней. Я должен найти способ…       Он касается их золотой стрелки, стремящейся вперед и не отбрасывающей тени уже долгие тысячелетия. Барбатос закрывает глаза и льнет к ней своими ветрами. Он показывает ей свою печаль, свою горечь; позволяет часам услышать падение его слез, его искренность, и под уговорами золотая стрелка начинает сиять.       Венти не открывает глаз. Он прижимается ближе к часам, обхватывает их своим полукругом рук, делится теплотой объятьев и чувствует, как ветер струится через его локоны. Ах. Как же хорошо.       Он чувствует, как земля под ними дрожит и клонится — острова поднимаются, стремятся ввысь, собираются вместе, словно одна большая семья. Венти теряет дыхание, но не открывает глаз. Он чувствует обволакивающую защиту, какую он чувствует, находясь рядом с Мораксом, и Венти уверен, что тот прямо стоит на ногах рядом с ним, защищая их от перепадов высот и веса воздуха… — Освободи мой дом от чужих проклятий, — шепчет Барбатос.       Ему кажется, что время замерло везде и насовсем, пока острова летят к небесам, осколки дворца встают на свое место, а золотой шпиль вновь пронзает вышины. Ему кажется, что время давит на него, пока время ставит на место город Мондштат: мозаики собора собираются заново, словно самими художниками; здания вновь встают на свои места, разодранная черепица цепляется друг за друга, создавая единые полотна, укрывающие жилища; столы, шкафы и кровати в домах срастаются в единые комнаты. Площадь, охраняемая молящимся Барбатосом, восстанавливает свой идеальный круг, а статуя вырастет в ее центре — быстро, словно жаждущий младенец.       Венти кажется, что время кружит около него и щекочет за ухом, пока время снимает маски с уродливых хиличурлов. Оно сбривает с них дикую шерсть, белит кожу, вправляет кости, и они кричат, кричат от боли и ужаса, будто вновь наступил момент, который превратил их в животных. Время возвращает им человеческие лица, и все вокруг вопят.       Венти кажется, что время играет с его косами и шепчет что-то необъяснимое, но время переписывает книги: мажет чернилами по листам, и библиотеки пахнут работой, и имена, стертые из истории, идут на свои заслуженные пьедесталы. Имя Астарот сияет в книжных историях. Статуи Барбатоса встают на места.       Венти кажется, что время обнимает его в ответ, и время показывает смерти дорогу к тем, кто так давно жаждал встречи с ней. Барбатосу жаль их: обреченные на вечность, но вовсе не готовые к ней и никогда не желавшие ее. Теперь им позволено дышать полной грудью, думает Венти, и жить до тех пор, пока не окончится их срок. Ах, теперь у них есть срок!       Венти кажется, что время сковало его цепями, но его руки тут же исчезают: стихает ветер, пропадает давление, и он открывает глаза. В теле — жуткая слабость: он отпускает прохладу металла и садится на землю. Голову будоражит бегающая по окружности тень стрелки. Венти оборачивается на солнце — все еще в зените, неподвижное, а тень все бежит и бежит, пока часовой круг не раскалывается надвое.       Венти подрывается на ноги и бежит к краю островов. Это не так близко, и он успевает запыхаться. Не останавливается, когда стопы скользят по рваным землистым краям со свисающими с них цветочными лозами — нет, он падает ниже, болтая ногами, взбудораженный, и на полпути, преодолев высоты облаков, расправляет крылья. Мондштат, думает он. Целый и невредимый.       Чжун Ли появляется за его спиной, и его тяжелая рука касается плеча. Венти оборачивается с яркой улыбкой и бросается ему на шею. — Это то, чего ты хотел? Полная свобода. Теперь никто не властен над всеми нами. — Я… да. Теперь эти острова принадлежат людям. Я проложу к ним путь, и все смогут насладиться райским садом.       Чжун Ли сжимает его со всей своей любовью и льнет щекой к щеке. — Думаю, нам стоит рассказать Руккхадевате о случившемся. За долгие годы я так и не смог связаться с ней.       Барбатос отводит голову назад, чтобы посмотреть ему в глаза с недоумением. — Рассказать кому? — Моракс давится словами и замолкает. — В любом случае, мне нужно сделать еще одну вещь, всего одну. Посетишь ли ты Фонтейн вместе со мной?

***

— Скучаешь? — слышит она, словно в полусне. А когда открывает глаза, кажется ей, будто она и вправду спит: никого нет, лишь отголосок игривых нот в голове. — Ко мне давно никто не обращался. Извини, знакомый иль незнакомец, если я не узнаю твой голос.       И все-таки она была взбудоражена. Она встала со своего места, где давно уж затекли и руки, и ноги, и все тело, и стала расхаживать по кругу, оглядываясь в поисках владельца голоса. Если голос вообще имеет телесную оболочку, делает она мысленную поправку. — Мне жаль. Но сегодня ты можешь быть свободна, Фокалорс, — говорит ей голос. — Пророчество, повисшее над твоей родиной тяжкой тучей, более некому исполнить.       Она стоит еще долго, уставившись в потолок, прежде чем чувствует удар по коленям и стук пола. — Ах, — смотрит вниз заторможено, и волосы закрывают ей глаза, — я поняла.       Фокалорс думает, что скажет Невиллету. Здравствуй? Давно не виделись? Как дела?       Она думает, что скажет ей. У нее так много, так много мыслей, так много невысказанных слов, сожалений, извинений, обещаний, которым не суждено было никогда стать услышанными, и теперь, когда она и в самом деле может…       Фокалорс смеется в воздвигнутой ей самой клетке, хватается за живот и задыхается, пока все лишнее наконец не покинет ее. — Приятно снова встретить тебя, Невиллет, — улыбка не сходит с ее губ.       Судья, безучастно смотрящий в пустой зал, вздрагивает.

***

      Они вместе валяются под солнечным зноем, и трава щекочет лица. Как и всегда, как сотни встреч до этого, но теперь все по-другому: теперь светло, и Венти не падает от тяжести своих мыслей. Почти. — Я так и не вспомнил ее. Я думал, что если спадет проклятие Селестии, то с моей памяти пропадут оковы, но… я все еще не помню ее. Как будто бы она существовала только тот короткий момент времени, что мы говорили среди облаков. — Тогда, что же, этого более не вернуть. Время забирает воспоминания и жизни беспощадно, и это единственное, чему мы не сможем противостоять.       Венти водит пальцем по его укрытой одеяниями грудью. — Ты смог смириться с этим? — Конечно, нет. И никогда не смогу, — Чжун Ли кладет ладонь ему на мягкую щеку и наслаждается теплом: его кожи и голубых глаз. — Но таково наказание за наше желание жить.       Венти накрывает его руку своей. — Неужели ты все еще желаешь? — Ах. Теперь желаю, как никогда прежде.

И, быть может, когда-то разбитые часы найдут свою половину и вновь станут целыми. И вновь заскрипят стрелками, и вновь пойдет время, и вновь райский сад увидит и осень, и зиму, и весну, и всю прелесть жизни.