Песнь о разбитой лире

      Венти расправляет крылья и взмывает в воздух — летит на девушку стремительно, но она растворяется перед лицом, будто туман — рассеивается в каплях росы, и Венти останавливается, глупо пялясь на пустое облако. Оглядывается — она снова слишком далеко, так далеко, что не разглядишь даже ее глаз. Он может видеть лишь белые волосы, что струятся по плечам мокрыми прямыми прядями, и белую, сияющую от света солнца кожу. Она вновь сидит на облаке, свесив склеенные босые ноги в пропасть, и клонит голову вбок. — Так что же, я не в Селестии? — Конечно, нет. Селестию видят лишь избранные, те, кто достоин, те, кто не ослепнут от ее величия.       Венти хмурится. — Тогда мне не о чем с тобой разговаривать. Мне нужно попасть в Селестию, Безымянная Богиня, и твои речи меня не остановят.       Богиня говорит с призрачной улыбкой в голосе: — О, мне претят те мысли, что осели в твоей голове. Я вовсе не хочу останавливать тебя. — Ах? Почему же? — Как думаешь, Венти: почему же я здесь? — Мне нет до этого дела.       Он вдруг слышит ее сладкий голос прямо у уха. Это дарит ему мурашек по спине. — Но я все равно скажу: потому, что я была проклята на вечность, — ее силуэт, ее волосы и белое платье раскачиваются ветром на горизонте. — Потому, что я была заперта в своем сознании, вынужденная медленно терять свой облик и свой разум, пока не превращусь в нечто, что… — Что же? — спрашивает Венти нетерпеливо; ему же кажется. что этот голос вот-вот пропадет, канет в пропасти, и слышно ему будет одно длинное и бессмысленное эхо. — …что больше не будет представлять угрозу божественному величию. Ах, конечно. Потому-то и ты здесь. — Да скажи же! Хватит меня томить бесконечными паузами! Я понятия не имею, кто ты и о чем говоришь. — Извини, — говорит она, — это мой первый разговор за несколько тысяч лет, я немного взволнована, — смущенная улыбка скрашивает слова. — И, боюсь, последний. — Что ты имеешь ввиду? — Мои силы на исходе. Я ждала тебя — так долго и томительно… все эти годы. Я ждала тебя, потому что знала, что тобой движет; я знала, что рано или поздно, что когда-нибудь ты обязательно, обязательно найдешь меня. — Я даже не подозревал о том, что ты существуешь. — Конечно! — восклицает она, воодушевленная. — Конечно, в этом все и дело! Это то, что случилось с нами обоими, видишь? Они сделали это с нами обоими. Разве это не расстраивает? Они сожгли наши души и искупались в их прахе. И знаешь, почему?       Венти ничего не говорит; он парит в воздухе, недвижимый, глядящий на исчезающий силуэт и ловящий каждое слово; слова отпечатываются у него на ладонях — он желает лишь, чтоб они остались там навсегда. — Потому что я была слишком сильна, — шепот, злорадствующий, снисходительный, — я была способна обернуть время вспять и положить конец всему, что они построили, и они заставили мир забыть обо мне и обрекли меня на вечность в темнице, где однажды Солнце истлит меня до конца, — никакой боли, никакой горечи. — И потому что ты был жаден. Жаден до свободы, жаден до познания. Они заставили весь мир забыть о тебе и заставили тебя забыть свою цель, чтобы ничего не могло помешать их раю. — Покажись мне, — говорит Венти. — Позволь мне взглянуть на тебя. — Я не могу, — извиняется Богиня, — от меня ничего не осталось.       Венти опускается на облако под собой беспомощно. То оказывается мягким, но не позволяет ему упасть. Руки впиваются в ватную крепость. — И что же тогда? Почему я здесь? Позволь мне уйти, и я уничтожу их. Я отомщу за тебя. — Ах, милый, — Венти кажется, что он чувствует прикосновение к щекам, когда закрывает глаза, и больше он их не открывает, — ты здесь потому, что ты милосерден. А еще потому, что сам попросился, — смешок. — Но сперва позволь мне договорить. Я так давно тебя не видела, так давно ты не видел меня! — У меня нет времени. — У меня оно всегда было. — Богиня смешит его щекоткой по шее. — Я пожертвовала своим телом, чтобы сохранить силу. И пусть ее никогда бы не хватило на то, чтобы выбраться отсюда, ее достаточно, чтобы помочь тебе, Венти, — снова шепот, снова тепло у уха, снова трепет от божественного касания, от этого места. — Моя темница скрыта от богов, потому что они ослеплены самоуверенностью. Они думали, что сковали мне крылья, что завязали глаза и заткнули уши, и потому не заметили, как я сделала это с ними. Так что у меня всегда было время. — Время на что? — На то, чтобы дать мыслям вариться, как лепесткам чая, кружащимся в чугунном котле долины Чэньюй. Медленно. И долго.

***

      Чжун Ли чувствует, как у него подрагивают пальцы. Он пытается это контролировать, но не выходит, и он прячет замок из рук за собой.       Но он один. Никто не видит его слабости. Не истинная ли это минута свободы?       И все же замок не открывается. Чжун Ли держится прямо, стойко, сжав губы в напряженном ожидании. Тонкий блестящий хвост бился в агонии за спиной. Имеет ли он право позволить себе лишнюю мысль, отвлечься, отвернуться, потерять бдительность в такой момент? Со всем грузом обещаний и сожалений, разве может он?       Обещание — это контракт, и Чжун Ли клялся кровью в исполнении каждого из них. Кроме обещаний, данных Венти.       Венти не требовал крови. Он появлялся нежданно, уносил его за собой, словно неусмиримый шторм, ерошил ему волосы и заставлял смеяться до упаду, заставлял думать, мыслить о том, о чем Моракс никогда не мог; Венти дарил ему легкость, которой Моракс жаждал напиться, потому что это было ново, свежо, это наполняло его таким головокружительным счастьем, и это счастье не требовало битв, страданий, особых усилий… Венти достаточно было просто быть, и Рекс Ляпис ронял всю свою ненависть с оглушающим стуком.       Барбатос никогда не просил крови. Но Моракс всегда кровоточил.       Он просил, и Чжун Ли обещал, постоянно, стоило только услышать желание; он обещал, зная, что не обязан исполнить ни единого слова, зная, что это ничего не значило, но каждое обещание все равно оставалось шрамами на коже. Ничей облик, что он был способен украсть, не мог их скрыть — ни толстый панцирь, ни больные волдыри, ни рисунки на теле, и Чжун Ли наслаждался этими шрамами: он бы хотел соскрести каждый и обрамить золотом.       Для этого даже нет ни одной чертовой причины, — пульсирует в его голове, — ни одной причины этой слепой преданности.       Но он лжет. Осознанно, без излишней серьезности, просто потому что наполняется чувством безысходности от того, что знает — он сделает все: снесет горы, усмирит гром, успокоит море; он падет или заставит пасть другого, стоит только Венти захотеть, и эта власть, это отсутствие контроля… так пугает.       И в то же время Чжун Ли чувствует облегчение. У него нет выбора. Ему не нужно ничего контролировать. Нет смысла сопротивляться — его любовь всегда была и будет сильнее; он продолжит сковывать его цепями, давить, пока не обездвижит полностью. Ему нужно лишь довериться этим цепям. Повиснуть и… ни о чем не думать.       Это ли то чувство свободы, о котором все твердил Барбатос? Оплот надежности. Место, где не нужно пытаться быть разумным. Божество, что не просит крови.       Чжун Ли, в конце концов, улыбается своим мыслям. Ему всего лишь нужно сразиться с Селестией. Ему не пришлось делать выбора, хорошо это или плохо.       Вдох. Выдох. — И зачем же я здесь?       Покалывание пробегает по его коже. Почти приятно. Будоражит и наполняет силами. — Чтобы выполнить давний контракт, который мы с тобой заключили, — он протягивает руку навстречу ее равнодушному выражению. Та протягивает в ответ. Чжун Ли осторожно берет ее за запястье, прижимает два склеенных пальца к ладони, так, чтобы они провожали кровь, бегущую по венами, и золотые символы, высеченные невидимыми рубцами, красят ее руку до самого локтя.       Чжун Ли читает эти символы, смакуя каждое слово. Они отпечатались не только на ее руке, не только на его лице, но и в его голове, на его веках — Чжун Ли видел эти слова каждый раз, как закрывал глаза, каждый раз, как позволял мыслям пуститься в свободный ход. — «Когда час придет, я покажу богам смерть».       Глаза Эи расширяются. Коса все просится вон и бьет ее по спине. Она позволяет руке безвольно упасть, и делает неустойчивый шаг назад. — Но я не помню, чтобы мы заключали такой контракт. — Ты вспомнишь. Вы все вспомните, как только он будет исполнен. — Чжун Ли наклоняется к ее уху. — Давай же. Отомсти за Макото. Покажи им силу своей скорби.

***

— Позволь мне сказать одну важную вещь: ты сам привел себя сюда. Ты видел так ясно, ты знал их наизусть, как знал и себя. Ты знал, что они постараются избавиться от тебя, и сам проложил тропу, которая в итоге вывела тебя на волю. Как ты и планировал. Ты умница, не так ли? — кокетливо хихикает она. — Откуда тебе это известно? — Я наблюдала за тобой. Это было моей единственной отрадой все эти годы. — Но почему? Почему именно за мной? И вовсе, как ты могла быть так уверена во мне, как ты можешь знать меня так хорошо…       Венти чувствует ее улыбку. Теплую, невесомую, которую он никогда не сможет увидеть. — Ты вспомнишь, Венти. Еще немного. — Как я вспомню? Ты знаешь, как вернуть мне воспоминания? Тогда чего же ты ждешь?! О, Богиня, прошу, расскажи, как найти их! — Их не нужно искать, Венти. Они прямо в моих руках. Я отдам их тебе, обещаю, только позволь…       Вновь ловит расплывчатый силуэт — он словно часть того далекого облака, и среди ватного платья можно постараться разглядеть лицо, белые руки и босые ноги, свисающие без сил. — Что позволить? Бери что угодно! — Позволь взять лишь одно обещание, Венти… пообещай, что сохранишь воспоминания обо мне. Они вернутся к тебе, вернутся вместе с остальными, и ты можешь вновь растерять их все, кроме тех, где есть мы с тобой, потому что мы знакомы так давно, и я так сильно хочу, чтобы ты мог вспомнить мой облик, мой настоящий голос, мог вспомнить, кто я такая, мог назвать мое имя, и я бы хотела жить в твоих воспоминаниях столько, сколько сможешь прожить ты сам, и, скажи, Венти, сможешь ли ты дать мне это? Прошу, позволь прошлой мне остаться с тобой навсегда.       Венти смахивает слезу, ползущую по щеке, и сглатывает. Затем хриплым голосом говорит: — Конечно. Я обещаю, клянусь: я вспомню тебя и никогда не забуду вновь, — закрывает глаза и чувствует прикосновение. А может, ему кажется. Может, он вообразил его сам. — Что ж, — говорит Богиня. — Тогда я поверну время вспять для тебя. Я поверну его вспять, заберу то, что твое, и отдам тебе. Прощай, Венти. Встретимся в твоих воспоминаниях.       И ее голос исчез. Исчезло и тепло, и небесная голубизна, облачная легкость — все вдруг стало рушиться, так, в одночасье, будто нагрянула буря в мирное море вопреки всем доводам и предсказаниям. Венти почувствовал, как сыпется облако под ним, но почувствовал слишком поздно — тогда, когда сердце рухнуло от страха, адреналин овладел им целиком; крылья распахнулись во всю длину и тут же были сбиты бетонным облаком, летевшим вниз, словно стрела. И Венти тоже полетел вниз. Словно стрела.       Он мог бы удержаться на ветру, вспарить, взлететь, остановиться в воздухе, увернуться от его острых лезвий, конечно, мог бы. Даже если его крылья не чувствовали себя. Но его разум тоже себя не чувствовал вовсе: все — в дымке, лицо онемело странно, глаза не видят ничего, кроме мигающей и бросающейся туда-сюда синевы… синева — и сверху, и снизу, и она окружала его нескончаемой сферой, будто дом, будто колыбель… Но буря в его разуме не утихала — она только зародилась: этот росток, осколок мысли, чье-то лицо, чей-то голос, голоса… Все расширялось, набухало в его голове, распространялось, словно больная опухоль, и Венти впитывал ее с благоговейным ужасом. Потому что, наконец, это оно — то, за чем он охотился все это время.       Он чувствовал обжигающий холод на спине, горячий воздух, противящийся падению, не желающий лишних мук, но, увы, он мог лишь беспомощно сопротивляться и хвататься за горящие крылья.       Мысли. Мысли-мысли-мысли, вскружившие голову, наполнившие ее до отказала, не оставив места для новых — Венти мог только впитывать, ничего более.       Они уничтожат меня. Доберутся до сердца и сожмут, раздавят, что угодно — они знают, и они сделают со мной что угодно за мои намерения. Они знают, а если еще нет, то непременно скоро увидят кровавый грех под моими ногтями — то будет неизбежно. Мне нужно…       …мне нужно…       …оставить след. След, по которому я пойду. Красные флаги, за которые я непременно зацеплюсь на своем пути. Подстраховка. Подсказки, которые приведут меня к цели. Мне нужно…       Венти думает обо всем, что значат эти мысли. Они значат… — На самом деле я — Барбатос, — шепчет он с кокетливой улыбкой на губах. Будто у его песни есть затейливая деталь, которой он хочет выразить восхищение. — Не веришь?       За его спиной вспыхивают немой дымкой полупрозрачные крылья. Венти шевелит ими показательно, затем протягивает пушистую невесомость к лицу мальчика. — Выбери перо. Самое красивое! — мальчик, раскрыв рот и широкими, блестящими глазами на него смотря, аккуратно проводит руками по крылу. У него в ладони оседает без лишнего сопротивления перо, и он берет его за кончик и вопросительно на Венти смотрит.       Тот улыбается ему наклоном головы: вдруг в покое подножия холма засвистел ветер, и его видимые потоки окутали их, заставив перо сиять. Когда Венти открывает глаза, мальчик смотрит на него с неверующим благоговением. — Возьми его, — протягивает Барбатос ему руку и кладет теплую ладонь на детскую щеку. — А когда я приду снова, верни мне его вновь. Даже если я не спрошу о нем, — шептал ему на ухо Венти, а когда последний звук сорвался с губ, он выпрямился, улыбнулся широко и проводил мальчишку домой веселым ветряным потоком. — Береги, береги его, словно свою самую искреннюю мечту.       След. Конечно.       Извлечь воспоминания — это нетрудно. Это больно, долго, но, в сущности, Венти мог это освоить. — Книги из запрещенной секции вряд ли можно доверить маленькому барду, Венти, — говорит Лиза, но все равно пускает его и смотрит внимательно, как он бегает взглядом по древним корешкам. — Но ты ведь доверишь мне одну, маленькую и неприметную, не так ли? — Хихикает Венти. — Конечно. Ах, кто я такая, чтобы ограничивать свободу архонту свободы? — зевает она, оперившись на косяк двери. — Но мне придется, если в ближайший месяц ты не вернешь ее обратно.       Ему нужен был покой и полная сосредоточенность. Поэтому он отправлялся на тихие и туманные вершины Ли Юэ и позволял воздуху поглотить себя. Он думал о том, о чем предпочитал не думать, потому что это всегда заставляло его равновесие нездорово колыхать, но теперь, конечно, это было то необходимое золото для его будущего я. Он думал о горящем куполе. О стрелах и крови. О том, что отдавалось в его голове лишь смутными отголосками. Думал о тех, чьи имена не помнил, и тех, чьи имена будоражили ему кровь. Думал о словах, которые привели его сюда, и надеялся, что знает себя достаточно хорошо. Чтобы взять ответственность за то, как эти воспоминания повлияют на его будущее «я».       Картины своего сознания он обрамил камнем и спрятал в каждом воплощении Барбатоса. На вершине той горы он оставил Мораксу послание: «Статуи. Однажды они приведут меня к истине».       Моракс. Ах, думалось Венти. Он знал. Он знал с самого начала — не все, далеко не все, но о плане — все, позволенное ему. Селестия украла его, его наследие, веру людей, все, что было ей известно — но было ли ей известно об оскверненной цепями статуе, что таилась под землей? Венти, несмотря на взволнованные мурашки и холодок по всеми тему, почувствовал в груди самый теплый трепет. Нечто сродни горячему чаю, ручьем струящимся по телу и обтекающего сердце. Моракс нашел его послание — всегда находил — и смог направить его на верный путь. Ах. Последняя подсказка. Последний флаг, сияющий красным — так ярко, что Венти не мог не заметить, неважно, в каком бы состоянии не находился.       Конечно, Моракс. Сошедший. Над ним не имеет власть ни одно божество, о нем не ведает Ирминсуль. Моракс был здесь долго, невероятно долго; он оставил на Тейвате неизгладимый след, создал свой рельеф, свои правила, и в то же время он этому миру никогда не принадлежал. Он сильнее, знает Венти, сильнее каждого на этих землях. Возможно, даже сильнее божеств Селестии. Они только думают, что могут влиять на него — вьются мысли у Венти с трепетом и решимостью. — Ты должен исчезнуть для них, — говорит Венти невпопад, когда им посчастливилось столкнуться где-то под инадзумской грозой. Венти наслаждается ее грохотом и свежестью ливня, когда говорит это, и он вовсе не имел ввиду ничего серьезного. Он должен был поразмыслить об этом прежде. Взвесить то, насколько это важно — ну, для начала.       Но Моракс стоял, как всегда, с раздражающе прямой спиной и невозмутимым взглядом. Руки его прятались за спиной, но Венти все равно их видел. — Хорошо. Дай мне время.       Венти распахивает глаза и восклицает — грохот неба заглушает его голос. Моракс на него не смотрит, поэтому Венти лезет ему под нос и в лицо навязчиво заглядывает. Моракс хмурит брови и за спиной руки сжимает только сильней. — В самом деле? Вот так вот? — Я сделаю это, когда ты скажешь. Только, прошу, — вздыхает он, все глядя на сияние дальнего острова Инадзумы, — не тяни с этим. Я уже давно мечтаю об отпуске.       Венти смеется, хлопает его по спине (из Моракса вырывается глухой возглас недовольства) и накрывает белым крылом, чтобы закрыть от ливня. И пусть они оба уже давно промокли. Пусть.       Самый надежный инструмент на пути к его цели. Венти не мог найти лучше. Он думал лишь о том, что никак не мог заслужить его доверия, его податливости, того, как легко удавалось ему добиться поддержки такого сильного, умного существа. Он думал, что, должно быть, Моракс наконец нашел того, кто разделяет его интересы. Сколько же он, верно, ждал этого? этого предложения, слов, подтекста, того, кто бы намеревался совершить это давнее дело? Венти интересно, являлась ли эта встреча судьбой. Ему хочется думать… ах, нет, неважно.       Ему хочется думать, что они оба делали это не ради себя.       А он все падает, и падает, и падает, и косички вьются под потоком ветра, и спина его дрожит, ожидая падения, и крылья, уставши, смотрят концами вверх, давимые силой воздуха. Венти воображает, как далеко еще падать. Как сильна будет боль. Он представляет, как удар настигнет его, и он выплюнет вдруг все слова, что не успел сказать, взорвется страданиями, но лишь на секунду — дальше ничего уже не будет. Венти не думает, что Боги все еще благословляют его.       Воспоминания уже не кажутся просто картинками, не кажутся чужими: они вплетаются в его разум, тело, становятся его частью. Они встают на места, селятся по комнатам его мозга — мысль к мысли, каждая на свое место. Они чувствуют родной дом и наслаждаются возвращением. Да, так хорошо… Наконец все так же, как и прежде.       Венти открывает глаза. Над ним — голубой купол, он сам — горящая комета, летящая на землю. Подбитые крылья закрывают ему лицо, отчего он все еще способен дышать и видеть. Он пытается пошевелиться, перевернуться, но широта его перьев бороться с ветром не сильна. Он пытается пошевелиться, но знает, что уже проиграл.       Сколько времени займет это падение? Венти потерял всякое ощущение пространства. Вероятно, бесполезно и пытаться. Может, эта пропасть так же бескрайна, как и годы, проведенные здесь Богиней времени.       Венти эта мысль дергает. Богиня времени. Он попытался вспомнить ее имя. Она сказала, что он должен знать ее; они встречались, были знакомы давным-давно, и теперь воспоминания Венти здесь, совершенно целые, и все равно…       (почему я не могу вспомнить ее? почему я не могу вспомнить ее имя? каков был ее облик? почему?)       Он обещал ей вспомнить. Она жертвовала собой, потратила все свои силы ради него одного, попросив лишь одно ничтожное дело взамен, и теперь он просто не может вспомнить даже ее имени. Вероятно, потому, что он забыл его уже давным давно.       Ах. Какая жалость. Венти закрывает глаза и позволяет себе упасть. В любом случае, ему неизвестен выход отсюда — даже Богиня времени не смогла его отыскать. Перья щекочут ему лицо.       Внезапно он чувствует тяжелый удар в бок — Венти не вскрикивает, а жмурится, ожидая встречи с землей, однако же чувствует он вовсе не землю, а теплоту тела, и затем бесконечный полет и битва прекращаются, и воздух вокруг становится тих. Венти смотрит Мораксу в глаза, состроив глупое лицо. Грубые руки цепляются за его бока с приятной силой. — Теперь я все помню, — хихикает пьяно Барбатос и перекидывает тонкие руки мужчине за шею. — Как ты попал сюда? — Я нашел ключ, — говорит он. — Статуе недоставало шара. Я подарил ей его, сотканного из моей плоти, и она впустила меня.       Венти проводит рукой по его щеке — у Чжун Ли губы дергаются одно мгновенье, будто в судороге — и улыбается. — Нам нужно… сделать то, что мы и собирались. Вход в Селестию никогда не был здесь, но тогда я не знаю… я не знаю, где еще его искать. — Ах, — Чжун Ли, не изменив лица, смотрящего на Венти в ответ, не отрываясь, нечитаемо, говорит ровным голом, — нет совершенно никакой необходимости его искать.       А затем его локоны светятся золотым, и Венти вновь чувствует, как каменеет его кожа, морозится во времени на одну неуловимую секунду, и вдруг ему в нос ударяет совсем чужой запах. Но чужим он ему кажется лишь ту короткую минуту, что требуется ему для того, чтоб осознать происходящее. Затем он понимает, что ничего чужого в этом запахе нет — он снова в Мондштате, снова в родном месте. От этого факта его тут же окрыляет чувство облегчения.       Но землю вдруг сотрясает страшный грохот — Венти чувствует тряску даже здесь, в воздухе, на руках всесильного Моракса, и их обдувает отброшенным прочь воздухом. Чжун Ли слегка поворачивается к взрыву боком, чтоб быстрая пыль не замела Венти глаза.       Когда туман рассеивается, они поворачиваются к остаткам звука, и Венти охает почти с яростной решимостью.       На месте величавой статуи Барбатоса, символа города, символа веры, родного места, обители Безымянной Богини, парит громадная колонна под действием всей своей гнилой силы над обломками площади: ее высокие колонны, обрамляющие идеальный круг, были повалены взрывной волной — остались лишь каменные глыбы и крошки; кусты и деревья стоят голые, без листьев и цветов, будто еще не осознав, что потревожило их; чуть погодя, Венти замечает выбитые витражи собора и сбритые крыши домов, и глаза его наполняются слезами. Он выскользает из чужих рук и ловит крыльями полет, однако приближение к колонне отталкивает его, словно магнитом. Он пытается еще, и снова пробраться к ней ближе, но это ни к чему не приводит. Чжун Ли наблюдает за ним внимательно и неподвижно. — Нам нужно эвакуировать людей, — вдруг вздыхает Венти с зарождающейся паникой, а затем осматривается по сторонам — за ворота уже пробиралась толпа. Венти едва успевает заметить фиолетовую шляпу, как он выскальзывает последней за стену, и стража следует за людьми. — Полагаю, твои друзья получили весточку и заблаговременно вывели людей из города, — говорит Моракс. Венти смотрит на него с благодарностью, бросив последние взгляды на переступивших мост мондштадцев. — Нам нужно уничтожить ее, — говорит Барбатос, указывая пальцем на то место, где минуту назад стояла статуя. Где минуту назад был и он сам. — Ты уверен, что это имеет смысл? — Нет, я… Я просто не хочу, чтобы это было здесь. И я также не хочу позволять им творить подобное вновь, — тихо говорит Венти, сдерживая гнев. Он вновь пытается прорваться через инородное отторжение, однако Моракс хватает его за руку. — Это бесполезно. — У меня нет других средств. — Ты глуп и рассеян. Конечно, для тебя это выглядит именно так. — В его руках появляется копье. Его волосы сияют золотым. Чжун Ли, закрыв глаза и погрузившись вглубь своих сил, вертел копье в пораженных руках: оно скользило между его пальцев, гладило локти и запястья, завораживало своей элегантностью. Венти казалось, что это продолжится вечность (о, ему также этого очень хотелось, хотелось смотреть на него так долго, пока не иссякнут силы), однако в одно мгновение Чжун Ли вдруг вытянул руки, и копье проплыло вдоль них с ошеломительной скоростью прямо, точно по направлению к колонне.       Барбатос, задержав дыхание, наблюдал, как оно, прорываясь сквозь барьер, грозится избавиться от осквернения, однако что-то его замедлило. Замедлило, а затем отбросило назад с такой же ошеломительной силой. Чжун Ли наклонил голову и повернулся боком, и копье прошло мимо него, задев лишь колыханием воздуха. Венти беспомощно наблюдал за тем, как она исчезает где-то в голубизне горизонта. — И это тоже бесполезно. — Если это так, то, — Чжун Ли мрачнеет с каждой секундой, прошедшей после того, как копье архонта обернулось против них, — наш протест тоже окажется совершенно безнадежным. Что мы сделаем с немирскими богами, если не можем справиться с немирской колонной, Венти? — Мы можем справиться с колонной, Рекс Ляпис, — вдруг нарушает их напряженное спокойствие холодный голос. — И мы можем справиться с Селестией. Неужели ты успел усомниться в этом, потому что твоя игрушка не решила проблему с первой попытки? — Рад видеть тебя, Царица, — Моракс кивает девушке, чьи туфли, оставляя за собой ледяной след, держат ее в воздухе. — Стал бы я затевать все это, если б действительно так думал? — Ты бы не посмел, — говорит она с улыбкой, и в руках Чжун Ли вновь горит всесильное копье. Она касается его осторожно, сжимает стержень в ладонях, и копье красится невесомым холодом. Венти даже, кажется, слышит, как этот холод трещит и резвится. А затем по копью проходит ток, и его искры долетают Барбатосу до глаз. Чжун Ли не отшатывается и не пугается — он держит копье с невозмутимой решимостью, и наполняет его своими целями. Пряди его светятся все ярче под пасмурным небом. — Да, — говорит Эи, опускаясь к ним, взявшись словно из грозового облака, — ты бы не посмел. — И кивает вежливо Барбатосу. — Тогда, верно, пора вызвать богов на встречу, не так ли? — впервые за это долгое время у Моракса на губах проскальзывает азартная улыбка. Искрящееся копье отразилось от блеска его зубного оскала, и затем тот снова скрылся за тонкими губами.       Копье летит от его плеча, следуя ровному и четкому направлению, заданному ладонью Чжун Ли — также, как он делал тысячи раз до этого тысячи лет назад; внутреннее тепло будоражило его, кипятило в нем удовольствие от сражений, от каменной тяжести во всем теле и ощущения собственного могущества. Копье летит от плеча, режет воздух своим острым концом, оно искрится и, чудится Венти, вспыхивает огнем на половине пути. Да, точно вспыхивает — красный бьет ему в удивленные глаза, зажженный будто спичкой, в мгновенье ока.       Копье быстро, мимолетно, едва ли видимо — от него остается неуловимый след в атмосфере, как от кометы: плетется за ним хвостом и исчезает. Когда оно оказывается близко, невероятно близко к цели и уже, кажется, готово замедлить свой ход, ослабить невероятные силы, вложенные в него, Венти выставляет ладони лодочкой перед лицом, надувает щеки пускает ветер по венам — тот нагоняет копье молниеносно и толкает его с тем же усилием, что когда-то позволило Барбатосу сдвинуть горы.       Венти совершенно уверен, что слышит задорный смех пиро архонта где-то внизу, на одной из крыш уцелевших домов перед тем, как взрыв оглушил его. В ушах загудело. Его откинуло назад, и Барбатос едва смог удержаться на месте ту долгую минуту, пока волна потрясала Тейват. А когда он смог открыть глаза, то зловещее синее сияние утихло, и от парящей колонны остались одни обломки. Венти восхищенно пялился на нее, махая крыльями, и когда стремительно полетел к ней, ничего не пыталось его оттолкнуть: все барьеры расступались, рассеивались перед ним.       Когда он прикоснулся к обломкам, они были обжигающе горячи. Но все еще оставались обломками. Ах. Больше никакой дряни в его городе. Он оборачивается на архонтов, а затем смотрит ввысь, на пасмурное небо. — Если же вы не явитесь на честный бой, о, Боги Селестии, — полуголосом говорит Венти, но уверенно, без тени страха, — то отчего же считаетесь вы высшей силой нашего мира? — Ах, Барбатос, — звучит голос отовсюду, — оттого, что Селестия стоит над всеми мирскими богами. Оттого, что Селестия дарует богам их право быть богами. Оттого, что Селестия дарует вам порядок и покой — оттого мы стоим выше взбалмошных, подобных людям, но наделенных силой богам. — Порядок ценой жизней, — шепчет Барбатос, и шепот его слышен всему небу, — ценой несчастья и страданий. Это все, что вы можете нам предложить? — Ах, Барбатос… — над его головой возносится исполинский клинок, чью рукоять направляли две облачные руки. Они, казалось, были больше всего Мондштата, — ты служил нам трепетно и со всей верой. Но то оказалось обманом — жестоким и бездумным, и Небесный порядок не терпит обмана. Рекс Ляпис… ты служил нам трепетно и со всей верой. Но то оказалось фальшивкой, и Небесный порядок не терпит неискренности. Райден Эи… ты служила нам трепетно и со всей верой. Но ты возомнила себя мудрее и сильнее, чем ты должна быть, и Небесный порядок не терпит самоволия. Царица, Мурата… от вас давно не было вестей. И, как видно, больше не будет. Тейват должен восстановить покой, которому вы препятствуете.       Небесные руки напряглись. Меч возвысился над их головами — он кажется таким легким, словно соприкосновение с землей развеет его в пыль, однако это не имело бы никакого смысла. Венти взлетает в воздух и стремится ввысь, в поисках источника голоса — если он сможет сделать хоть что-то, если он найдет ее, то сможет задержать… Однако Богини нигде не было.       Венти вдруг обнаруживает себя перед Чжун Ли. Тот хватает его за руки, кружит в небе и направляет его полет прямо к концу громадного меча, сотканного из облачной ваты. Спустя пару мгновений он оказывается перед незнакомым лицом. Еще через мгновенье — перед двумя, пятью, ах, сколько лиц! Венти сдувает их все потом ветра, и вновь остается только одно. Ее волосы сияют сплошным полотном. Она вновь двоится, и две тени расходятся из ее боков и окружают Барбатоса. Богиня направляет на него руку. Тени, вторя ей, направляют на него руки. Наступает секундная, зловещая тишина, когда даже гром Богини Вечности стихает под этим напряжением,       Венти сворачивает крылья и стремительно падает вниз, уворачиваясь от божественной казни.       (это плохо плохо плохо очень плохо)       Думается ему, что это все действительно было бесполезно. Он ищет других и никого не находит. Его окружают белые силуэты, нечеткие — но затем они постепенно проясняются в его глазах, становят не светлыми тенями, а четкими телами, безликими и безразличными. Венти пытается избежать их, однако они наступали все ближе с каждым миганием неба.       Венти вновь оглядывается за их спины: видит Чжун Ли и Райден, скользящих по воздуху, уносясь от сияющих атак таких же силуэтов. Смотрит в другую сторону: Царица и Мурата (яркие, белоснежные и красные пятна у низин города) скачут от крыши к крыше в элегантном танце. — Скажите: пустые ли вы болванки на поводке псарни или волей сотканные, несчастные узники чужих желаний? — кричит Венти без тени страха. — Я бы хотел помочь, — говорит он, — если бы только не был таким же, как вы.       Барбатос клонит к себе грозовое облако силами ветра: оно накрывает их, поглощает, и более ничего становится не видно. Венти взмывает вверх, кружась и извиваясь, и замирает выше облаков. На мгновенье его успокаивает тишина и покой, который дарит ему чистое небо и розовый закат, ранее скрытый тучами, но затем он наклоняется лицом вниз и позволяет себе упасть. — О, Селестия, — шепчет он, закрыв глаза и впитывая удушающий холод, — ты слишком долго мнишь себя Порядком чужого мира. Мне жаль, что ты считаешь это верхом своих амбиций.       А затем что-то останавливает его самовольное падение. Венти отшатывается от безликого силуэта, однако тот не пытается его атаковать — лишь стоит с протянутой рукой, расслабленный, будто сейчас его силы иссякнут и он развеется. Венти смотрит с негодованием. Он слышит крики, лязг клинков, гром молний, удары, крики, грохот земли, и не обращает на них внимания.       Он берет силуэт за руку. Он закрывает глаза. Он заставляет свои косы светиться. Шепчет неразборчиво, неслышимо что-то, что непонятно даже ему, и чувствует, как свежесть и силы наполняют его тело. Как тогда, когда люди молились его статуям. Как тогда, когда его имя воспевалось в соборах. Как тогда, когда человек получал свой глаз бога за тягу к свободе. Он чувствует эту тягу, и поддается ей, скользит по ее рельсам, и она протягивается через все его тело, словно мелодия.       Когда он открывает глаза, белый свет рассеивается. Силуэт собирается в человеческую плоть, и Венти видит красные волосы, уносимые ветром вдаль, видит карий блеск глаз, и замирает. — Ванесса?       Она улыбается ему мягко и неловко клонит голову. — Ты не такой, как они, Венти. Ты слишком силен, чтобы кто-то мог тебя подавить, — говорит она, прижав руки к сердцу. — Затупи небесный меч, как ты способен затупить камень, о, Барбатос, — говорит она, и с блаженной улыбкой, исказившей ее губы, клонит спину назад и теряет всякую способность парить. Она падает, позволив рукам и ногам болтаться, а волосам бить ее по лицу — падает безвольно, зная, что ничего не может ей помочь. Прямо как Венти в бесконечном Небесном куполе.       Он тут же летит за ней, старается изо всех сил, однако ветер препятствует ему неудержимо, а красные волосы затерялись в темноте туч. Венти замирает на месте, пытаясь отдышаться, и лицо его морщится гримасой.       Он думает о том, почему все это затеял. Он думает, что затеял все это потому, что…       …в конце концов, он хотел, чтобы все были свободны.       И потому он взрывается сиянием — в его руках воздается лук, отливающий золотом (в его белизне отражаются молнии). Тетива лука приятно трещит и воет от веса и тяги стрел — Венти наслаждается этим звуком, как в былые времена. Стрела ноет от нужды почувствовать прелесть полета, и Барбатос позволяет ей. Наблюдает за тем, как ее конец разрезает воздух и расчищает облака, и дыхание застывает паром у губ.       Он воображает, почему небесная кара еще не постигла их всех — меч все еще висит над головами, напоминая о своей опасности. А может, и не опасен вовсе, мелькает в голове задорная мысль.       Он летит ниже и всматривается в смутные точки. Чжун Ли он узнает с первого взгляда — у того в руках блестит стрела Барбатоса, и он вонзает ее в ту точку, где у божественных кукол, вероятно, должны быть глаза. Венти ему умиляется и подлетает ближе.       Моракс покрыт яростью; его руки и оголенные плечи искрятся страшными ожогами, но он, кажется, вовсе не чувствует боли. Он хмурит глаза до тех пор, пока не замечает Венти, и его напряженные, скрюченные пальцы расслабляются.       Они делятся взглядами несколько долгих мгновений, прежде чем сияние ослепляет их. Моракс смотрит в его сторону сквозь пальцы, пока оно не стихает, и крепче сжимает копье в руке. Рядом с ними вдруг оказываются архонты: Эи — у плеча Венти, за ней — карнавал огня; за плечом Моракса дышит лед.       Над ними, выстроившись полукругом, стояли силуэты. В их руках горели клинки. В центре, смотря на архонтов сверху вниз, стояла Богиня, и вокруг нее, верные слуги, вились две тени. Она вознесла руки к небу. пальцы стремились прямо на архонтов. Если бы ее пальцы источали струящийся свет, Венти был бы слеп прямо сейчас. Но они не источают, и Венти не слеп, а значит, они могут сразиться.       Небесный меч накрывает их широким лезвием — оно не режет, оно давит, но Венти не поднимает головы. Он смотрит вперед, натянув тетиву и прищурившись, и чувствует, как остальные тоже выставили свое оружие против Солнца: он чувствует силу, окружающую их, как чувствует собственные крылья. — Коли же сияешь ты могуществом своим, — говорит Венти, и его голос разносится по всей долине эхом, — ослепи, мы тут засим.       Барбатос почти чувствует, как кожа разрывается под огнем пламенных мечей. Чувствует запах жженой плоти. Чувствует приближение чего-то большого, приближение смерти, и       отпускает стрелу в полет.       У самой цели ее ловит чужая рука. Венти вглядывается в белый силуэт, который покорно возвращается на место, держа в прожженной ладони ее стержень. Богиня усмехается и направляет руку вниз, прямо на них. Вслед за ней силуэты тянут к ним свои мечи, все разом, ровным строем, словно единый разум. — Гордыня стала причиной вашей гибели, — говорит Богиня, — позвольте помочь вам ее искупить.       И настала тишина. Оглушающая, неожиданная, сильная тишина.       Силуэты повернули головы к богине, а за головами потянулись и мечи. Их концы смотрели на нее, как орлы смотрят на добычу. Стрела Барбатоса, перехваченная у самой ее головы, вновь своим острием целилась в божество. Ее палачом, понимает Венти, оказывается Ванесса: маска спала, оголив красноту волос и решимость во взгляде. — Не стоит другим указывать их судьбы, — говорит Венти, — однажды сам на нее наткнешься ты.       Моракс встает перед ним. В его руках — устройство, сияющее всеми элементами. Венти вспоминает, сердца бога — то остатки Сошедшего, сказала ему однажды Царица. И если никакая сила Тейвата не может уничтожить Сошедшего, то необходимо использовать силу извне, не так ли? Венти вспоминает щелчок в голове. Кончено.       Венти чувствует, как оно дрожит — как сердца поют, танцуют в агонии в этой клетке; воздух дрожит и плачет вокруг них, и напряжение сковывает, замедляет время, пока Боги Селестии — люди, вознесенные на небеса за свою доблесть — борются с той, кто их на эти небеса вознес и сковал цепями. Они чувствуют это. Приближение конца.       Венти ощущает, как камень обволакивает его. Тепло находит его сердце и сжимает — он чувствует себя защищенным за воздвигнутой для него непробиваемой стеной. Он принимает это за знак, готовность: извлекает из себя свое сердце (от него веет прохладой Мондштата, и он чувствует себя пустым, наполненным лишь тоской) и позволяет ветру поднести его к будоражащему свечению. Свечение расширяется, как бескрайняя вселенная, поглощает все, что видит перед собой, и Чжун Ли отпускает его в небо. Как только сердца достигают борющейся богини, всех оглушает взрыв.       Венти казалось, что он летит. Без особых усилий, без желания, без обязательств — просто летит, гонимый лишь одним ветром. В ушах — лишь тревожное гудение, в ногах — дикая слабость, и все-таки он летит, закрыв глаза, наслаждаясь одними ощущениями.       Ощущениями падения.       Снова оно, мелькает в голове, и он не в силах ничего с этим сделать.