Спасение на грани погибели

Побои Кащея до сих пор саднили, вот только не физически, а где-то там, глубоко под ребрами, в укромных уголках замызганной нечистью, чернотой, выли как псы, и он вместе с ними, но всем все равно. Нет, так просто это не оставить, эго, словно сломанная трахея, поперек горла встало, подначивая его внести свою «прощальную» лепту. Противился, с мыслями порочными боролся, убеждался — они еще сами к нему приползут, но не стерпел, захотел, а раз захотел, то так и будет. Кащей губу разбитую кусает, норовя кровь пустить вновь, прячет руки в карманы, заглядывает в сумеречное небо. Одинокое, беззвездное, непроглядное и недружелюбное, так напоминающее его. Кажется, что смоляная гладь медленно сползает на него и поглотить норовит, пуская стайку мурашек по хребту. Черный, черт его возьми, ничего хорошего в его жизнь не принес, только напыщенное, обманчивое и провокационное ощущение хоть какой-то крупицы счастья. –Бред сивой кобылы, — сам себе на мысли гаркает молодой человек, пытаясь ущипнуть себя за исхудалые ребра сквозь кожаное пальто. Конфронтация разворачивается в голове, ненасытные звери разума просыпаются, пуская пыль в глаза, копошась как черви. Когда же все пошло не так? Не ту дорожку выбрал ты, Кащей. Стоило Адидасу на войну уехать, как утешение нашлось в бутылке одеколона да в чернухе. Деструктивное поведение захватило вьюгой зимней, мерзлой, беспросветной. Он из кожи вон лезет, пытаясь вогнать на себя социальное дно, доказать что-то самому себе, а может кому-то другому, одному единственному, только что же это? Убывающая луна блестит в темноте злорадно, насмехаясь над смертным под собой, а на кучерявые волосы медленно-медленно опускаются снежинки, неспешно пытаясь укрыть бездонное тело, что вобрало в себя все семь смертных грехов, в попытках исцелить, излечить своего подопечного. Показать миру, что где-то там не все так плохо, что каждый заслуживает второй шанс. Только для Кащея это шанс, счет которым вселенная потеряла, отчаялась и смотрит на него, как смотрит мать на свое нелюбимое дитя. Копошится в карманах, пока костлявые пальцы не нащупывают пачку сигарет со спичками, дрейфящими движениями достает последнюю сигарету и прикусывает фильтр, пока спичка переносит свой огонек на бумагу. Первая затяжка отдается колкими ощущениями, что плавно утекают в легкие, а дым, выпущенный обратно на волю ощущается еще более ядовитым после того, как побывал внутри Кащея. Молодой человек завороженным взглядом провожает растворяющийся дым в просторах мира, мечтая растаять так же быстро и незаметно, как он. С того момента, как Адидас отшил его, на руках кучерявого стали появляться уродливые оазисы от сигарет, которые он тушил о себя, ожидая, когда же что-то даст ему понять, развернуться, вернуться на правильную тропу и отвесить себе подзатыльник как скорлупе, которую поймали за курением. Не наступило такого момента, вместо этого подступило желание ответить тем же, сделать больнее, ведь Вова раньше был другим, они были другими. Вместо сладкого воссоединения судьба, а точнее, поступки Кащея проложили тропу нелюбви, заставляя под ложечкой неприятно засосать от осознания своей ущербности. Недокуренная сигарета в акте доказательства противоположного летит на снег, и кучерявый несколько раз втаптывает ее в землю. Блять, она же была последняя. Цыкает себе под нос, стремясь быстрее прервать зрительный контакт с неодушевленным предметом, да дальше ступает к логову универсама. Пустота поглощает, тянет за собой, во рту слюна ощущается резиновой, горькой, вот только плевок на снег его натуру не исправит, желчь, кажется, уже в кровь проникнуть успела, отравила и цепью на шее защелкнулась. Не пацанов он боится с районов, а себя самого. Никто, наверное, с ним не потягается в том, насколько убогость захватила его. Стоит сделать шаг вперед, как натура подлая извивается, на ухо шепчет мерзости и Кащей ведется, два шага назад делает. Долго мнется перед входом, гипнотизирует дверь, думает. Туда ли пришел? То ли он делает? Неужели побоев не хватило? На свои же вопросы ответов не дает, бесцеремонно двери открывает, да еще и хлопает за собой. Пусто, тихо, недолго — из тесной комнатки фигура выбирается, незваного гостя оглядывая с ног до головы. — Я же говорил тебе не соваться сюда. С памятью за два года так плохо стало? — чеканит, словно до сих пор где-то на фронте рядового отсчитывает. Каштановые глаза смотрят неправильно, не так, как смотрели два года назад. Бело-голубая майка руки оставляет незакрытыми, Кащей засмотреться хочет, новые шрамы взглядом пагубных, одеколоновых глаз огладить хочет, как море камни оглаживает и затупляет под собой, только здесь реакция обратная. Адидас руки на груди скрещивает, морщится, будто сам отхлебнул пойла дешевого, коим кучерявый себя травил. Зеленые глаза в лисьей, знакомой манере щурятся, а уголки губ вверх дергаются, Адидас реагирует на его взгляд, из-за чего в груди щемится забитое в течение двух лет чувство. Суворов предаваться былому не хочет, противится, ведь Кащей раньше был другим. — А ты как думаешь, Вов? — со скачущей интонацией возникает кудрявый, эксцентрично всплескивая руками. — Вов, а, Вов? — повторяет имя, словно смакуя его спустя эти два года молчания. Пробуя на вкус, где сладость сменилась на что-то кислое. А у Адидаса-старшего аж лицо перекашивает от звучания своего имени на языке Кащея. — Ты хоть думал, че с улицей будет? Че с Мараткой будет? А? А со мной че будет, подумал? Ни черта ты не думал, Вова. Я же тебя знаю, морда автоматная, — шаг вперед делает, его злоба мешается с горечью, тон скачет то вверх, то вниз, под конец предложения едва не переходя на шепот. Нет, глупо было бы винить в своих грехах человека, прикрываться кем-то другим, когда Адидас на Афгане жизнью своей рисковал, со дня на день думая, какая же пуля принадлежит ему. Он не поплакаться пришел. Амброзия в глазах Кащея вянет, пуская корни глубже в асфальт, в мертвую землю под собой, на подсознательном уровне так отчаянно ища спасения от себя самого. Вова молчит, взглядом неприязненным обжигая, норовя оборвать последнюю ниточку и не пойти на дно вместе с живым утопленником. — Ножка уже зажила, м? В морду хотел дать тебе на прощание, но бить подбитого как-то негоже, — корчит из себя что-то, цену набивает, хотя сам знает, что Адидас ему не по зубам. Суворов плечами жмет, оставляя собеседника без ответа, но плечами ведет в стороны — разминается, готов, значит. Кащей улыбку до ушей натягивает, оскал показывает, а ведь если бы Вова сказал проваливать отсюда, то он бы ушел. Зеленоглазый расстояние сокращает, пытается зрительный контакт держать, пока сам Адидас от этого увиливает, смотрит то на кулаки грозно сжатые, то на шаги чужие, от первого удара ускользает, моментально реагируя и выныривая где-то слева от Кащея, локтем тому больно прикладывает в область челюсти. Кудрявый сипло смеется, игнорирует ноющую боль и хватает Суворова за подмышки, грубо опрокидываясь на бетонный пол вместе с ним, сразу же нанося ответный удар в челюсть, словно показывая — как Вова, так и он. Кареглазый эмоций не показывает, головой дергает, словно боль сгоняет, как руки его согнать сейчас Кащея с себя пытаются. А бывший автор посмеивается, в глазах задорность печальная. — Помнишь, Вов, как я тебя в первый раз поборол? Ну че ты? — тыкает под ребра неприятно, подначивает. — Не поддавайся, я же таким образом вообще отсюда не уйду, — и Вова реагирует, перехватывает за лацканы кожаного пальто, дергает на себя, встречая чужой нос своим лбом. Капли крови остаются на его майке, но для Кащея этого будет мало, Кащей не успокоится. Адидас за холку рукой цепляется, быстро с себя скидывает и сам наверху оказывается, осыпая на кудрявого град хаотичных ударов, которые выглядят как крик бессилия. В солнышко, подбородок, щеки, от одного удара в ухо у зеленоглазого там аж зазвенело, но он не пытался закрыться, руки вдоль тела лежали, пока за ноги Суворова не уцепились, сжимая до синяков. Кровью чуть ли не захлебывался, кашлял, но улыбка с лица так и не стиралась. Болезненная, до чертиков бесящая Вову, которого как пелена накрыла, оставив место лишь эмоциям, лишь злобе на Кащея, который допустил такое. Который допустил то, что с головой нырнул в социальное дно, опустился туда и не выбирался обратно. За чернушку взялся, горло бутылки пустой облизывал, лишь бы последнюю каплю вобрать в себя, от себя и мыслей своих сбежать так стремился, что контроль потерял. Себя потерял и Адидас это видел собственными глазами. — Вов, Вова… — откашливаясь, звал Кащей, зачарованными глазами наблюдая за десятками эмоций на лице Суворова, как наблюдал за дымом на улице, который растворялся в воздухе, все еще мысли страшась, что Вова тоже растворится в его подсознании после всей дряни, кою он принимал и пил эти два года, тоску в бутылке пряча. Руками хватает за кисти, не давая ударить себя в очередной раз, приподнимает голову, не в силах не заглянуть в какие-то потерянные кофейные глаза над собой. — Вова Адидас! — повышая тон и отвешивая пощечину, гаркает кудрявый, пытаясь привести светловолосого в себя. А автор универсамовских как из омута выныривает, моргает и смотрит на лежащего человека под собой, медля с ответом. — Получил, что хотел? — попытка звучать отрешенно проваливается с концами, когда Кащей замечает, как на него смотрят. В ответ Суворову раздается лишь расплывчатое мычание, взгляд Вовы направлен на разбитую губу, по которой зеленоглазый нарочно пальцем проводит и кровь смазывает, на локтях приподняться пытается, поближе побыть, но Адидас отшатывается, сторонится, на ноги встает, руку то ли из вежливости, то ли по другим причинам протягивая. Кащей за руку хватается, с тяжестью устояв на своих двоих, однако руку не отпускает, дергает на себя, пока человек напротив шатается уклюже, угождая в ловушку из крепких объятий. Зеленоглазый не встречает попыток вырваться, однако для собственного спокойствия лишь сильнее жмется ближе, пряча кровоточащий нос куда-то в ключицы. — Вов, знаешь, а я скучал, — начинает свою песню Кащей, вдыхая такой родной и чужой одновременно запах. — Не то я делал, чуть с ума здесь не сошел без тебя, — конец фразы он смял настолько сильно, словно боялся озвучивать гложущие его мысли, которые словно псы, сорвавшиеся с цепи, нагоняли его каждый день, угрожая растерзать. В его бока упираются руки с намерением оттолкнуть, но кудрявый лишь сильнее за майку хватается, что аж ткань скрипит. Суворов не дышит, боится, что если вдохнет этот дрянной прокуренный запах, то сам не сможет отвернуться, а тогда все коту под хвост. — Помощи у тебя прошу, бросить всю эту гниль хочу, без тебя никак, — взгляда не поднимает, старается фильтровать, что говорит, лишь бы его Вову не спугнуть, не потерять во второй раз. — Шанс нужен, — «и ты нужен» крутится в голове, но такое озвучить совсем боязливо, хотя так хочется, поэтому Кащей язык прикусывает, сдерживая себя. Тишина убивала, они так и стояли. Адидас — с руками по швам, Кащей — подрагивающими руками вцепившись в своего возлюбленного. Суворов, как восковая фигурка со вздернутым подбородком, смотрит в потолок, противясь то разуму, то чувствам, ведь один из них для другого был спасением, а второй был гибелью. Никто не знал, к чему все это привело бы даже два года назад, но упоенные эмоциями, желаниями и искренностью они шли бок о бок, как могли бы продолжить сейчас, вот только… только справится ли Кащей? И Вова сдается, мягкими движениями отвечает на отчаявшиеся объятия, гладит по спине, носом зарываясь в кудрявые локоны. Терпкий, резкий, прокуренный запах, но как же тепло становится от него. Можно было бы поклясться, что до ушей Суворова донесся сдавленный, продрогший выдох, а сердцебиение человека напротив ускорилось, хватка на спине ослабла, пока руки вовсе обессиленно не повисли в воздухе. — Думаешь, я по тебе не скучал? — мягкий тон резонирует в этих стенах, прокрадываясь под кожу Кащея, где желчь рассеивается от такого родного голоса, словно Адидас мог излечить все раны, в том числе те, которые нанес сам. Но исцеляющий фонтан не был бесконечен, зеленоглазый это понимал. Знал, что если не в этот раз, то никогда потом у него не будет шанса. И сама вселенная завидовала бы тому взгляду, каким Вова смотрит на Кащея, ведь даже ее безграничной любви бы не хватило, чтобы одарить кого-то хотя бы настолько же похожим взглядом, какой был у Суворова. Адидас-старший осторожно берет кудрявого за впалые щеки, тянет к себе и встречает разбитые губы все еще осторожно, с опаской, в то время как Кащей движется на встречу дергано, целует в ответ сбивчиво, нетерпеливо. За два года он сам оголодал как последняя собака, ведь никто и близко не был таким, каким был Вова. Светловолосый чуть морщится, когда их зубы стукаются, но не останавливается, пальцами давит на щеки, заставляя рот приоткрыть и проталкивает язык. А Кащею мало, губы начинает Вовкины прикусывать, оттягивать и припадать обратно к ним, улыбку не сдерживая от щекотливых усов. Греет, греет душу, до страха приятно ощутить это вновь. Руки Адидаса заползают под кожаное пальто, небрежным движением скидывая с плеч, а уже там Кащей сам сбрасывает одежку, мерзлыми руками с двух сторон хватая теплую шею Суворова, который мурашками покрывается от дисгармонии температур их тел. Автор не затягивает, лишь прерывается на беспорядочные глотки воздуха между поцелуями, лезет руками под свитер кудрявого, пытается обхватить его ребра, а затем выше ступает, пальцами соски задевая. Сначала оглаживает, а как те твердеют, то сжимает легонько, ловя сиплый, хрипливый полустон губами, замечая, что сам едва сдерживается, однако и спешить не хочет после такой горестной разлуки. А вот Кащей словно назойливо торопит, с непристойным звуком разрывает поцелуй, стягивает с себя замызганный кровью свитер, оголяя украшенное недавними побоями тело. Переливы от желтоватого рассвета до синюшного заката, где-то перетекая уже в лиловые. Тело напротив выглядит как холст, украшенный кем-то неосторожно, грубо, но даже таким оно очаровывает Адидаса, зазывает к себе. И он поддается, обратно подступает ближе, целует в ямочки на щеках, подбородок и льнет к желанным губам уже куда более уверенно. Кащей же не замечал боли ни от старых ран, ни от свежих, ведь когда губы Суворова касались его, даже мир не казался таким враждебным, неуютным. Уже майка и оставшаяся одежда летит на пол, взаимные взгляды служат минутой спокойствия, пока двое снова не ластятся друг к другу, оглаживают все изгибы неидеальных, но таких родных тел. Рука Кащея в привычной тому наглой манере ложится на брифы Вовы, от чего последний шумно выдыхает, обхватывает шею с тыльной стороны и жмется ближе, прислоняясь своим лбом ко лбу кудрявого. Зеленоглазый не останавливается, водит рукой по всей длине сквозь ткань, пока не видит пятна от предэякулята, давая себе зеленый свет на то, чтобы оттянуть резинку и обхватить член всей рукой, растирая натуральную смазку. Адидас первым стон издает неподдельный, прикусывает губу и сам залезает в брифы Кащея, в ответ доставляя удовольствие. Нижнее белье левыми руками они спускают до колен, вышагивают из них, и Суворов кладет на руку зеленоглазого свою, помогая обхватить два члена с обеих сторон. Кистями они движут в синергии, как и приглушенные стоны выпускают вместе, где-то ускоряя движение, а где-то нарочно замедляя темп из-за Кащея, который не дал бы так быстро им закончить. Вова же, когда ловил эту ухмылку, которая вздрагивает от томных вздохов, шел на уступки, позволял ему одеяло на себя перетянуть. Кудрявый знал, что выдержки ему не хватит, не мог без губ Адидаса протянуть, каждый раз прокладывая тропку влажных поцелуев от виска к губам, которые он так и норовил прокусить до крови в отместку. — Вов. — звал по имени, а тот все понимал, отвечая ему в приказном тоне «нельзя», которому кудрявый поддавался, вот только ноги уже подрагивали, а бедра навстречу рукам толкались. Вова обхватывает основание головки большим и указательным пальцами, совсем слегка надавливая, а Кащей уже готов был ртом воздух ловить да глаза закатывать. — Кащеюшка, за два года и терпения не набрался? — голос до чертиков бархатный, приятный и зеленоглазому не было бы стыдно кончить только от одного его звучания, будь то его собственное имя, кличка или же совершенно неважная чушь. Суворов кивает в сторону маленькой комнатушки, откуда совсем недавно вышел он сам и пока они оба туда заходят, ничуть не смущенные ни своей, ни чужой наготой, взгляд Кащея цепляется за пустые бутылки одеколона со стаканом, из которого он сам пил. «Ты же вроде не пьешь» — с насмешкой звучит уточнение от зеленоглазого, который явно не хочет услышать от Адидаса о том, что тот, как он, к бутылке прикладываться начал. — Не пью, твое это все. Не трогал, оставил как было, и другим сказал ничего не трогать, а то как ты станут, если стакан твой возьмут, — отшучиваясь, уклонился от горестной темы, возвращаться в прошедшие дни Вове не хотелось от слова совсем, поэтому он тянется к Кащею обратно, целует, а тот вздрагивает от соприкосновения оголенных тел. Постепенно теплые чувства после разлуки уступали место желанию, страсти, едва ли не животной, но все еще человечной. Зеленоглазому приходилось устраиваться на небольшом диване довольно скромно, опираясь коленками на мягкую часть, а локти пристроить на спинку. Вова блять поклясться мог, что ему ничего в жизни больше не нужно было бы, если бы он каждый день мог видеть перед собой эту спину с выпирающим позвоночником, видеть колкую, самодовольную ухмылку и блестящие канарские глаза, сжимать по-ребячьи руки друг друга то слабее, то сильнее и после спарринга каждый синяк целовать, лед прикладывать или ребра в бесчисленный раз пересчитывать пальцами, пока Кащей дергается от любых щекотливых прикосновений и забавным тоном возникает «ну Вов!». Свист Кащея выводит его из мыслей, отвлекая от зацикленных поглаживаний руками по области талии. — Приятно, конечно, но я ж не интердама какая-то, — едва ли не бубнит сам себе кудрявый, с непривычки чуть ли не краснея от касаний желанных, теплых. — Вот только не каждая интердама может то, что ты можешь. — подначивает Адидас, сплевывая на руку и размазывая слюну вместе с предэякулятом по члену. Кащей, собиравшийся только что что-то в ответ умное выпалить, успел лишь издать поразительно развратный, непристойный стон, когда Вова ввел в него головку. Слышится задорный смех. — Вот это ты сейчас наглядно показал, как эти женщины не могут, Кащеюшка, — и от этого всего зеленоглазому хочется со стола бутылку схватить, об голову наглеца смеющегося треснуть, но по итогу сам едва ли заразительный смех не подхватывает, сдерживаясь только из-за чувства собственного достоинства, которое при Суворове имеет поразительное свойство пропадать. Адидас слабый толчок вперед делает, встречает мычание от не самых приятных ощущений и останавливается, давая привыкнуть. Кащей ни с кем не был после разлуки, противно было от чужих рук, тепло никто бы не дал такому, как он, так и ему не хотелось видеть еще чье-то лицо, помимо Вовы, произносить чужое имя, не хотелось, чтоб руки посторонние касались там, где касался Суворов. А еще более противно было от мысли откликаться на незнакомые губы, чье-то присутствие рядом не могло бы дать ему даже мнимые чувства, похожие на те, которые он испытывает рядом с Адидасом. Но вот мыслить плохо получается, когда приятные ощущения мешаются с болезненными, автор универсамовских еще даже полностью не вошел, поэтому кареглазый корпусом к нему опускается, пусть и не совсем удобно, левую руку накладывает на кисть бывшего автора, пальцы переплетает, а правой рукой сначала бедра касается, потом на член Кащея кладет, предсеменную жидкость растирает, увлажняет и вместе с движениями руки двигает бедрами, слушая хриплые стоны. Голову склоняет, над ухом самым шепчет непристойное, только для них двоих предназначенное, отчего Кащей спрятаться в сгибе локтя пытается, а тяжелые вздохи утопить в обивке спинки дивана. Только Вову это не устраивает, темп рваным становится, более резким, грубоватым. Костяшки бывшего автора белеют, а от того, что руки у них сплетены, у самого Суворова пальцы немеют. Внимание намеренно не обращает, скулеж слушает сладостный, искушаясь от мысли полноценные стоны слышать, кои Кащей ему услышать дает, сам не выдерживает, подбородок чуть вскидывает, на выдохе имя авторитета в стоне растягивая. Знает, что Вова любит слышать, как он его имя произносит да до того, что сам незаметно губами перехватывает, пробует на вкус после Кащея, чей хрипливый голос всегда под ребра забирался, щекотал, приятно оседал внутри. Смазанные, беспорядочные движения приближали их к эякуляции, Кащею от дополнительных ласк так совсем крышу сносило, приходилось шепотом просить Суворова останавливаться, мол, дыхание перевести, а Вова насмешливо спрашивал «Так ты выдохся?», итак зная, в чем же дело. Года, проведенные вместе дали им узнать о друг друге все: от мелочей и до постыдных вещей, о которых многие предпочли бы молчать на их месте. А то, что за два года могло бы измениться или приобрестись, они обязательно найдут, поделятся между собой. — Вов. — Голос у Кащея ниже стал, томнее, там едва ли не мольба звучит и кто же Адидас такой, если он проигнорирует? Пальцами кольцеобразно обхватывает под головкой, чуть быстрее двигает рукой, а голову наклоняет ближе и на самое-самое ухо шепчет имя Кащея, языком касаясь завитка. Чертыхания сливаются в стоне, по телу проходит приятный электрический разряд и если бы Суворов не подхватил его, то от подкосившихся ног кудрявый точно бы свалился на диван. Огромный всплеск эндорфинов, от которых зеленоглазый с наслаждением глаза закатывает, когда кончает прямо на спинку дивана, не заботясь о возможных следах. Адидас тоже терпеть не может, выходит из Кащея и финальными движениями руки эякуляции постигает, своими стонами стены комнаты дополняя. Оба обессиленные, выдохшиеся, сидящие рядом друг с другом, обнаженные не только телом, да и всей душой с этих пор. Вова притягивает макушку Кащея к себе, оставляет поцелуй невесомый на скуле побитой, а затем к губам опускается, целуя с нежностью, со своей привычной осторожностью, встречая в ответ чуть ли не ураган поцелуев на всем лице, а канарские глазки напротив блестят так, словно пакость удумали. Суворов вздыхает полной грудью, проводит пальцами по левому плечу, плавной дорожкой спускаясь до внутренней стороны сгиба локтя, лишь подушечками оглаживая не такие уж и старые следы от игл. — Ты мне нужен, Вов, — замечая движения Адидаса, тихо произносит куда-то в пустоту Кащей, все-таки озвучивая эту мысль. Автор универсамов слабо кивает, накрывая своей ладонью кисть зеленоглазого.

— Я с тобой, — таким же тихим голосом отвечает Суворов.