Спасение на грани погибели

– Да где же… э, Адидас этот несчастный? — эмоционально всплескивая руками, Турбо тараторит так, что знатно выпивший Зима и слова разобрать не может, лишь по-глупому улыбаясь. – Думает, автором стал и можно наши посиделки кинуть? Мы же… ну, это, договаривались сегодня в одиннадцать у тебя! — тыкает на настенные часы, где стрелка уже давно перевалила за полночь, брови вскидывает в забавной манере и руки в воздух поднимает, когда к Зиме обращается. – Не заводись, наверняка дела поважнее нашел какие, это… прикинь, а если он сейчас с девчонкой? — Вахит шары такие выпучивает, что выпившему Валере кажется — вот-вот и без глаз останется, от этого на лице Турбо не то что удивление, а полноценный шок. – Че с тоб… это… — Зималетдинов в словах путается, демонстративно рукой махнул, мол, все, отцепись, а брови хмурятся угрюмо. – Зима! — резко повышает тон Туркин, на ноги вскакивая, а названный по кличке, с реакцией замедленной от алкоголя, только через пару секунд голову поднимает с крайне потерянным выражением лица. – Нам нельзя Вовку обсуждать так! — руки в бока упирает, губы надувает, словно сам себя отчитывал и обиделся на себя же. – Он же… автор наш! А если с девками гуляет, так порадуемся… — чешет голову, медленно падая обратно на насиженное место. Кажется, Вахит все это время не слушал его. – Турбо, — в привычной манере картавит, губы облизывает перед продолжением и палец вверх поднимает, будто мысль поймал, да такую умную, что этот Турбо прямо сейчас же со стула упадет. – А… а как думаешь, девчонки… какие ему нравятся? — да, Вахит определенно не слушал Валеру. Вот голову поднимает вверх, к потолку, шапку натягивает чуть ли не до носа, когда свет от лампы в глаза смоляные бьет. – Та, светленькая в фильме его… ну, не впес… впечалил… бля, ты это, понял, — окончательно шапку стаскивает с головы, брови хмурит от того, что язык никак не слушается, моргает, кажется, слишком редко и как амфибия, сначала левым глазом, а потом правым. – Так может, ну, темненькие в его этом… вкусе? — про свое же указание уже забыв, поддерживает рассуждение Турбо. На месте ему никак не сидится, руки занять он может только бутылкой какого-то дешевого рома, а если в руки взял — значит пьешь, поэтому нравственному правилу следует, отхлебывает из горла и Зиме тянет. Тот реагирует не сразу, только когда Туркин по имени его зовет, очухивается, булькающую жидкость в стеклянной емкости берет и тоже глоток делает вслед за другом. Валера после этого как-то насупился, задумался, в себя ушел, лишь нога подрагивающая не давала Зиме подумать, что собеседник его уснул. Зималетдинов в молчании странного не находил, если честно, он сам практически уснуть успел, вот только очередная абсурдная мысль у него в голове родилась. Перед тем, как выпалить ее бездумно, Турбо взглядом огладил: красный весь, как будто в квартире вьюга февральская прошлась, в точку одну смотрит, гипнотизирует, уже ногу на ногу закинул, а рукой колено мнет. – А если бы, ну… твоя девчонка в таком фильме была… ты бы че? — Вахит поудобнее на диване устраивается, старается улавливать движения напротив, только сложно это выходит после стольких бутылок различных сортов алкоголя. До Валеры смысл сказанного доходит не сразу, но как только переваривает вопрос, то словно ошпаренный к другу подлетает, за грудки хватает и легким движением на ноги поднимает. – Зима, ты… это? Головой тронулся? Думаешь, я с вафлершей бы? Ты совсем? — Зималетдинов с замедленной реакцией не сразу осознает, что как-то слишком близко они друг к другу, но это на второстепенный план уходит, когда наезд понимает. Сразу хохлится, брови домиком вскидывает и пальцем в грудь тыкает. – Идиот! Я же спросил просто, — и сам в нападение готов перейти, отталкивает от себя, но равновесие теряет, неуклюже обратно на диван падая да приговаривая «ой-ой-ей», когда головокружение от резких действий накрывает. Туркин, уже причину конфликта позабыв, рядом присаживается, за шиворот к себе тянет, по-хозяйски голову на плечо укладывает и по спине хлопает. Зима раздраженно мямлит что-то, ведет плечами и скинуть руку друга пытается, от похлопываний перед глазами трясется все, словно как во время землетрясения, так еще и Турбо всю силу, кажется, вкладывает в эти хлопки. Турбо не помнит, когда Вахит шеей в нос уткнулся, горячим дыханием ее опаляя. Он только этот фильм грязный из головы вытащил, хотел уже в туалет бежать и просить десять секунд его не беспокоить, как тут такое. Что еще ужаснее, так это то, что теперь мысли Валеры заняты не просто Зимой, а ими двоими, и, черт возьми, думает, что если бы что-то подобное они увидели на экране телевизора, Вовка бы не только выключил, а еще бы кассету надвое разломил наверняка. Градус алкоголя бьет по голове, как колокола в церкви, Туркин клянется, что еще чуть-чуть и не сдержится, как животное, которое изголодалось по теплу и ласкам, сорвется сейчас. Голубые нефритовые глаза судорожно рыщут по всей комнатушке, в которой становится слишком тесно, душно, в его штанах уже задохнулись принципы и культура, тянет до ноющего дискомфорта. Липко стало. Вещи в комнате плывут перед глазами, никуда не получается внимание перенаправить, возбуждение на нет свести, уставившись бы в какой-нибудь уродливый, абстрактный ковер. Мысль до абсурдности бредовая, но от нее так по необычному будоражит, заводит. Поддается порывам своим ненормальным, без всякого стеснения напрямую спрашивая: — Зима, это, подрочить мне можешь? — человек под боком с исключительно серьезным лицом спину выпрямляет, косо на спросившего смотря. Видя, что сам Турбо как ужаленный сидит, чуть ли не через рот дышит, а в глазах ни намека на шутку, заметно расслабляется. — У тебя че… рук нет своих? — слегка хмурится, однако ничего дикого в этой просьбе не видит — они даже сигарету одну на двоих делили, да и жизни бы доверили именно друг другу, наверное. По крайней мере, Зима бы точно свою спину Валере доверил. А Туркин чуть ли не всхлипывает жалобно, глаза закатывает, когда в голове картина маслом — как он, оголенный, перед Вахитом сам себе дрочит, а тот наблюдает за ним, внимая каждому движению рук, как до неприличности внимательно на бедра засматривается, как… блять, да он же сейчас в штаны кончит от одних только влажных мыслей. Для опьяненного разума все допустимо, все разрешено и любые границы становятся размытыми, неощутимыми, их не потрогать, не увидеть, и кудрявый даже если бы и мог, наверное, то проигнорировал бы их сейчас. Зималетдинов видит, как его друг готов чуть ли не на потолок лезть от перевозбуждения, которое, как ей богу, у подростка в пубертатный период. А друзья же на то и друзья, чтобы помогать друг другу? – Давай уже, — сплевывая на правую руку, бубнит Вахит, кивая на спортивные штаны голубоглазого. Тому дважды повторять не надо, он уже судорожными движениями спортивки до колен стягивает. – Если че, то должен мне будешь… — Зима давал точный отчет в том, что делает и в том, что говорит, да и сам не видел в этом чего-то плохого или неправильного, ведь у него были свои принципы и законы, а не только те, что им твердили на улице. Кофейные глаза еще раз предусмотрительно оглядывают Турбо, который губы обсохшие облизывает и глазами смотрит какими-то другими, там не видно осознанности происходящего, поэтому Зима тормозит, мнется, на губы повторно смотрит, кои беззвучно произносят лишь одно "пожалуйста". Сам сдается, ведь такой Турбо перед ним впервые, и ему это нравится, у самого аж внизу живота крутить начинает от раскрасневшегося лица, приоткрытых губ и жаждущих именно его ласк глаз. Резинку брифов оттягивает, мерзлой рукой член обхватывает, пробные цикличные движения вверх-вниз делая, а Турбо в это время ругательства шепчет дрожащим голосом, когда тело уже содрогается, будучи готовым кончить в самом начале. Кудрявый губы прикусывает до капли крови, которая пачкает уста сахарные, кулаки сжимает да пьяным разумом пытается придумать что-то не такое развратное, лишь бы наслаждение растянуть на подольше, а не эякулировать от первого же взгляда на Зиму сейчас. Интересно, он смотрит так же, как смотрел на него в его мыслях? Вахит намеренно хватку ослабляет, замедляется в темпе, кругообразные движения осуществляет только у головки, всерьез заботясь о том, чтобы Валера получил как можно больше наслаждения сейчас. Турбо нормализует дыхание, будучи едва в состоянии остановить нескончаемый поток мелькающих картинок в голове, глубокие шумные вдохи-выдохи. Алкоголь и богатое воображение сексуальное возбуждение в его случае совсем не затупляют, все становится еще более чувствительным настолько, что даже самые незначительные касания сейчас бы вызывали разряды по всему телу. Зима сдержаться не может, тянется свободной рукой к губам чужим и кровь большим пальцем смазывает, слегка надавливая на обкусанные, потрескавшиеся уста, оголяя ряд белоснежных зубов. Что-то твердит ему дальше зайти, фалангу в рот протолкнуть, с мягким податливым языком поиграться, а Туркин как мысли читает, рот приоткрывает, впускает палец и языком по нему проходится, от чего Вахиту мысли неприличные передаются, сидеть на месте без разрядки становится уже мукой. Терпит, на клык давит, словно проверить хочет, сможет ли палец поранить, уздечку языка пальцем затрагивает, с кончиком играется, а когда понимает, что сам так долго не продержится, то мокрый палец вытаскивает. Тянуть не хочется, ведь у самого все колом стоит в штанах, сплетает между собой пальцы, кроме больших, а ладони поворачивает вверх. Сцепленные кисти внутренней стороной подводит под член, охватывает его большими пальцами и совершает возвратно-поступательные движения, взглядом ловя каждую эмоцию на лице у Турбо. А тот от ощущений совершенно новых чуть ли не на кулаках приподнялся с дивана, голову откинул и дрожащим голосом стон выпустил, пальцы на ногах поджал. Зималетдинов стон приоткрытыми губами поймал бы, если бы мог, но лишь сдавленный выдох выпустить смог. Интерес же сдержать у Туркина не получилось, грезя увидеть лицо Зимы сейчас и сравнить с тем, как он выглядел в его фантазиях, а реальность отличается. Губы чуть приоткрыты, из-под ресниц смотрит на кудрявого как на блядского бога, сошедшего будто с картинки, и хоть в каштановых глазах алкоголь плещется, но сколько же за ними скрыто, упрятано в потемках души. И Турбо накрывает с головой. – Блять! — на повышенных тонах простонал Валера, когда тело содрогнулось, коленки задрожали и тот едва успел свитер задрать, прежде чем кончить себе на живот, еще пару секунд хаотично подрагивая впоследствии, в то время как Вахит сразу же подорвался в сторону уборной, чуть ли не влетая в дверной косяк лбом после резких движений, поэтому руками координацию сохранять пытается, на всякий случай наощупь стены трогает и до нужной комнатушки доходит, запираясь там на долгие минуты. Туркин как с минуту полежал, полез искать платок, только про спущенные штаны забыл, едва не споткнулся, но равновесие сохранить умудрился. Подтянул спортивки деловито и прошерстив соседние полки, желаемое нашел, вытер с себя эякулят, а после обратно на диван упал, носом уткнулся в спинку, запах знакомый вдыхая поглубже. Зималетдинов сердце неугомонное в тесной комнатке успокоить пытается, ведь другу подрочить - это не одну сигарету на двоих выкурить. Почему засматривался так на него? От одного только вида завелся как мальчишка, который журнал для взрослых родительский нашел. Руки споласкивает в раковине перед тем как правую к губам поднести, да нервно кутикулу принялся грызть — пьяный разум или же это эта ночь открыла ему глаза на неоднозначные вещи? Кого еще он обнимает так, как обнимает Турбо? Чье имя произносит с улыбкой? Если тот пылить начинает, то нужду чувствует за руку придержать, чуть ли не мурлыча по кличке позвать, в глаза, одурманенные азартом и гневом, взглянуть. Вахит по лбу себя зацикленными действиями постукивает, сквозь градус пытаясь в целом разделить что-то на "реальность" и на "игры разума" от алкоголя, но черт с этим, лучше будет поговорить утром на похмельную, конечно, но трезвую голову вместе с Турбо. А от мыслей, естественно, уже весь накал страстей упал, Зиме оставалось лишь лицо сполоснуть холодной водой и отправиться в собственную комнату ночь пережидать. Просыпается Зималетдинов в девять часов утра, на удивление, без похмелья, если, конечно, первые звоночки алкоголизма можно называть удивительными. Настигнувшие мысли о вчерашней выходке его даже не напугали, скорее, лишь в предвкушении живот крутить стали. Когда картинки четкость в голове приобретают, старший неосознанно румянцем заливистым покрывается, а руки одеяло слегка сжимают, ведь у Вахита уже мысли ползут гремучими змеями, пока он сидит по струнке вытянутой, а солнца лучи обрамляют его, в мире серости и несчастья выделяя, как, кажется, последнюю свою надежду хотя бы на крупицу чего-то хорошего. Рукой по выбритой голове проходит, думая, с чего бы диалог вообще начать? А то сцепятся в своей привычной манере и будут гавкать друг на друга, в конце концов руки на плечи закинут друг дружке и пойдут до логова своего универсамовского, по дороге пытаясь подножки ставить, упадут же они вместе. Улыбка глупая на губах мелькает, но дабы со стороны странным не выглядеть, с кровати наконец встает, быстро лицо серьезным делает как у самого ответственного старшего группировки и в зал направляется. Уголок губ дергается опасно, норовя опять улыбку как простуду подхватить, когда видит крайне домашнего Валерку: на диване чуть ли не звездой умудряется лежать, одна нога на спинке, вторая свисает, рука левая над головой. В свете солнца осматривает лицо угрюмое даже сейчас, во сне густые брови к переносице свел, заметные мешки под глазами и губа надтреснутая. Палец свой во рту мокром, теплом вспоминает, и о языке податливом, гладком помнит. Зима, честное слово, возьми себя в руки. Рядом присаживается где-то у бедер, рукой на пробу за плечо треплет, ответа не получает. Оглядывается по сторонам, что же его друга разбудить могло бы, как взгляд цепляется за открытую бутылку рома. Загребает в руку со стола, нюхает да лицо кривит — вкус будет куда поприятнее, чем запах у дешевого алкоголя. В левую руку перехватывает, а правой в кудрявые волосы ныряет, локоны у Турбо мягкие, чуть ли не шелковистые, на минуту теряется в ощущениях, массируя область затылка, а Валера что-то сквозь сон неразборчиво бормочет, навстречу приятным движениям головой крутя. Ощущения незнакомые от таких прикосновений к Туркину, но от неизведанности веет до приторности хорошо, слишком хорошо, такого хорошего в жизни было до ничтожности мало, если и было вообще. Сухое горло полирует небольшим глотком алкоголя, рукой чуть приподнимает голову и горлышко к носу подносит, надеясь, что как нашатырь сработает. Аквамариновые глаза быстро-быстро начинают промаргиваться, нос морщит от запаха спиртного напитка, сразу же подальше стремясь отодвинуться от источника вони, параллельно этому пытаясь взгляд сфокусировать на человеке, который сидит рядом с ним с ухмылкой на лице. Стук дна бутылки об стол ощущается чрезмерно громким, Турбо хмурится, сидячее положение принимает и рукой за голову хватается. – Похмелье, Турбо? — по-дружески злорадствует Вахит, руку левую кладя на икру, оголенную из-за задравшихся спортивок. И для Валеры все нормально. Для Валеры все нормально до тех пор, пока он не отходит от сонливости. Для Валеры все нормально до тех пор, пока воспоминания прошедшей ночи не складываются в одну картину, от которой старший липкий ужас ощущает, он крадется медленно, как кот за мышкой, но когда настигает, то земля из-под ног уходит. А Зималетдинов, блять, голову набок чуть склоняет, как ебаный кот, видя перемену настроения своего друга. – Зима, ты че, в край ахуел? — Туркин как ошпаренный с места подрывается, возвышаясь над сидящим человеком. И прежде чем Вахит успевает как-либо отреагировать, да даже вопрос банальный задать, уточнить, о чем тот, в нос прилетает размашистый удар с левого кулака. Знал, что когда Турбо бьет левой рукой, то не на шутку разозлен. Глупо было задавать вопрос почему или же что не так, он уже все понял, из-за чего где-то внутри до пакостного стало неприятно, стало... прискорбно. Бля, у Зимы где-то под ребрами защемило. – Ты меня за кого принимаешь? За пидора какого-то грязного? — продолжить тираду беспощадную хотел, однако от резкого зрительного контакта с Зималетдиновым на секунду опешил. В глазах карих у того словно что-то заржавело. – Я, Валера? Это я, блять, упрашивал дать мне подрочить тебе? — руку к носу кровоточащему прикладывает, пока сквозь пальцы капли медленно-медленно просачивались, пачкая свой свитер с паркетом на полу. Вскакивает на ноги, дабы на одном уровне находиться, свободной рукой небрежно в грудь толкает, от себя подальше отгоняя. И взгляд Зимы обжигает, словно Туркину сейчас только что зарядили пощечину, в которой вся обида мира скопилась, преобразовавшись в самый настоящий гнев. – Бредишь! — чуть ли не смеясь от нервов, повышает голос Валера, прекрасно зная, что тот не бредит. Он помнит всю ночь до мельчайших деталей, руки на разгоряченной плоти, горячее дыхание на собственной шее, помнит то, каким представлял Вахита, помнит, сука, палец в своем рту. От реальности отказывается, головой дергает, словно правду отогнать от себя пытается. Это неправильно, омерзительно, пацаны ведь такой хуйней не занимаются. – И по имени меня, блять, не зови, это звучит омерзительно из твоего пидорского рта, — смеряет взглядом с ног до головы, едва сдерживая себя в том, чтобы в очередной раз не зарядить по морде противной перед собой. – Ты раз законы пацанские не признаешь, как тебя на районе после этого еще и видеть, скажи мне, а? — лицо морщит, всем своим видом пытаясь искреннее отвращение показать, а на губах прокушенных улыбка издевательская, неприязненная растягивается. Только Зима ничего, кроме отторжения ныне к улыбке Турбо не ощущает. Больше не хочется в ответ улыбнуться, не хочется падким быть на харизму его проклятую. – У меня свои личные законы есть, первый же из них — человеком быть, Турбо, — да даже букву "р" намеренно пытается выговорить как можно четче, погоняло не произносит, а чуть ли не выплевывает ядовито, лишь бы колкостью ответить, поранить сильнее, чем его в это злосчастное, блядское, зимнее утро. – Так пидор - это не человек! — кричит так, что вот-вот и голос сорвет, лишь бы правоту свою доказать, расстояние сокращает и за грудки хватает, встряхивает, как куклу заводную. У Зималетдинова лицо передергивает, кровь из носа брызгает, пачкает свитер Валеры, от чего тот сразу же обратно отшатывается, выпуская из хватки чужую одежду. Нет эмоций у Вахита на лице, там пусто, как у обезображенного манекена, стоит восковой фигуркой, которая дотлевает свое, уже не вздрагивая от горячего, обжигающего нефтагила. Молчит мучительно долго, полностью растеряв желание даже что-то отвечать не Валере, а Турбо напротив него. Нет больше Валерки для него с озаряющей даже каторжные дни улыбкой, со смехом заливным, от которого внутри что-то колышется, как рожь от легкого ветерка. И нет больше Валерки, с которым он одну на двоих сигарету поделит. – Уебывай из квартиры, — голос проседает, уязвимо становится. Однако Туркин слушается, словно только этого и ждал, перед этим сплевывает прямо на паркет пола, под ноги Зиме и размашистыми шагами стремится удалиться прочь, забыть, блять, да не вспоминать, даже если дуло пистолета ко лбу приставят. Слышится хлопок входной двери, которая еще чуть-чуть и с петель бы слетела наверняка. И Зималетдинов обессилено садится на диван, в пустоту перед собой куда-то уставившись, за голову руками хватается, словно укрыться от чего-то невидимого, нагоняющего его пытается. Спрятаться, в самый темный угол забиться и переждать проснувшуюся внутреннюю вьюгу, оттепели дождаться. Тошнотворно, в горле стоит вязкий ком, который не получается сглотнуть, не получается грудью полной вздохнуть, а воздуха не хватает, за горло хватается, кашляет так, словно хворь жгучую подхватил, вот-вот помрет прямо в своей опустевшей, недружелюбной квартирке. Тянется до остатков алкоголя, опрокидывает в себя все до последней капли залпом, а как вспоминает, что этой же ночью из горла пил и Турбо, дергается, незамедлительно стеклянную бутылку в стену отправляет, под звон битых осколков набок заваливаясь. Колени к груди поджимает от клокочущих, раздирающих, как волки дичь, эмоций. Но ни одна слезинка щеки Вахита так и не коснется в то утро, несмотря на то, как сильно ему хотелось сугробом снежным в собственной квартире покрыться, лишь бы не видеть, не знать и не чувствовать. Оледенеть не только физически, но и морально, инклюзом человеческим стать. Хотя бы на время, хотя бы на один жалкий день. Больше не сцепятся в своей привычной манере Зима с Турбо и не будут гавкать друг на друга, на плечи друг другу руки не закинут и не пойдут до логова своего универсамовского, по дороге не пытаясь подножки ставить, ведь вместе они отныне не упадут. На улице облака солнце угрожающе заволакивают, Казань в утренний глухой мрак проваливается, а ветер свою мелодию завывать начинает не громче той, которая у Зимы внутри души собственной воет. Через окна лучи больше не пробиваются, не обрамляют свернувшегося в комок человека, такого покинутого и настолько одинокого.