Спасение на грани погибели

Турбо бродит как во сне, словно человек, заблудившийся в трех соснах, отчаянно ищущий выход, но, когда его находит, упорно игнорирует, притворяется слепым. Намеренно бьется лбом об кору деревьев, под ногти вгоняет занозы, цепляясь ими за защищающую оболочку растений, отнекивается от прошедших событий по сей божий день. На календаре тринадцатое число, пятница, последний раз он виделся с Зимой одиннадцатого, двое суток Валера сходил с ума, пыль в глаза пускал самому себе, изводил мыслями, прикрывался делами группировки, мол, с чего это старший пропускает сборы? Любые личные переживания к Зималетдинову он глушил в себе, оставлял без ответа, а после того, как Адидас-старший сказал, что пару дней ему нужно будет побыть главным, вообще беспредел устроил внутри Универсама — на скорлупу давил за любые ошибки, конфликты разводил на пустых местах и зубы скалил, что отошьет. Не мог без Вахита, но было страшно признаться в этом, внутри словно где-то огромная дыра зияла, которую не залечил бы он ни алкоголем, ни каким-либо другим человеком, помимо Зимы. Еще страшнее был тот факт, что Валера чувствовал себя настолько неполноценным, потерянным без Зималетдинова. Сердце болезненно кольнуло, предчувствие плохое нахлынуло, пришлось вздохнуть полной грудью несколько раз, прежде чем себя в руки взять. – Как старший, просто спрошу, че у него там за дела такие, раз про пацанов своих забыл, — сам себе бормочет, пытается отмахнуться, совершенно другой причиной прикрыть свои накипевшие чувства, словно не задается в этот же момент вопросами о том, как сейчас Зима? С кем сейчас Зима? Почему он чувствует что-то жгуче-странное из-за Зимы? Курточку свою цветастую накидывает, шапочку излюбленную надевает, перед этим по непонятным причинам заглядываясь на свое собственное лицо. Заглядывается на нос, как быстро промаргивается от всплывшей картинки с Вахитом, которому он тогда разбил нос, а после неспешно покидает квартирку, пока где-то под ребрами зудит, подгоняет его чувство предшествия чего-то страшного. А Зима был лишь с пустыми бутылками, окурками и всепоглощающим чувством пустоты, это не ощущение неполноценности как у Турбо без него, это чувство, которое можно охарактеризовать так, словно он в целом перестал жить, ведь что будет, если оставить свой любимый цветок без воды? Он засохнет. Как засох Вахит без Валерки рядом, весь его мир потерял цвет, отсырел, уже плесенью неприятно покрываться стал, запах вокруг стал кислым, неприятным. Ежедневные сны, нет, даже скорее кошмары мучали его, не давали в себя прийти, рассудок сам норовил с ума сойти, ведь ничего не было для него страшнее, чем собственная голова. Ненасытная, любящая его с ног сбить, здравый разум просто сводился на нет, оставляя место только неуместным, но слишком реалистичным безысходным мыслям. Самовнушение уже не работало, оно против Зималетдинова обернулось, все шептало и шептало, что его выход — веревка с мылом, припрятанная в темной кладовке, как говорится, на черный день. Алкоголь у него закончился совсем недавно, но, будучи пьяным, он не имел власти над эмоциями, они руководили им, затмевали понятия рассудительности с хладнокровностью, его флегматичность, невозмутимость вмиг рассыпались. Как рассыпались собственные надежды на какую-либо крупицу счастья в этом убогом городке. Не мог сказать «нет» Турбо в своих снах, ластился к нему как можно ближе, пытался почувствовать то тепло, которое чувствовал рядом с ним, но каждый раз он лишь видел, как видение растворялось в руках, угасало с каждым сном, вместо ждущего объятий Валерки он начинал видеть его с отвращением в глазах, с усмешкой, в которой не было ни капли дружелюбного подтекста, а в голосе с каждым разом все больше сквозило ненавистью. И все равно с какой-то отчаянностью шел к нему, стучался в дверь, где ему никогда не откроют, словно Туркин был для него тем самым светом в конце туннеля. Но этот свет был лишь светлячком, затерявшимся в тупике уже очень давно, однако все еще жаждущим вернуться на поверхность, взлететь в усыпанное звездами ночное небо и светить так ярко, насколько было в его ничтожных силах только для Зимы. Беспокойство нарастает с каждым шагом, с каждым хрустом снега под белыми кроссовками, упорно игнорировать чувство становится невозможно тогда, когда Туркин подходит ближе к дому Зималетдинова, где до его слуха достигают чьи-то громкие разговоры, а перед глазами вырисовывается карета скорой помощи и служебная машина милиции. Брови сводятся к переносице, когда до него долетают обрывки фраз, выливающиеся в «восьмая квартира» и «внутри так и душит атмосфера обреченности», о чем они? Почему говорят о квартире Зимы? Шаги старшего чуть замедляются, путаются ноги, милиция не вызывают в нем приятных ощущений от слова совсем, но в силу интереса напыщенным уважительным тоном спрашивает: – Здесь что-то случилось? — руки по карманам прячет, вглядывается в лица чужие, такие отрешенные и раздосадованные, что аж дрожь берет. Милиционер его с ног до головы оглядывает, морщится странно, вопрос без ответа оставляет, на что Турбо кислую мину строит, на землю сплевывает, взаимным взглядом неприязни одаряя сотрудника милиции. Тайну государственного уровня как будто пытался выведать, а не простой вопрос задал. Черт с ними, сам проверит, на второй этаж лениво поднимается, но что-то внутри него отторгает, когда видит распахнутую дверь в квартиру Вахита, откуда самой смертью пахнет, душа в пятки падает, пазл начинает собираться по кусочкам, ужас накрывает слишком быстро, Туркин запинается об свои же ноги, влетая внутрь. – Вахит! — чуть ли не срывая голос, вопит во все горло, тембр весь продрог от страха того, что уже не исправить. Его встречает еще один человек в погонах довольно грубо задерживая в коридоре. — Где он? Какого хуя вы тут забыли все? — нервы сдают слишком быстро, хочется прямо с размаха вмазать незнакомцу и найти Зиму, вопросы задать. Но не о том, как он, а какого же черта он пацанов своих кидает и на сборах не появляется. – Молодой человек, представьтесь для начала, — нетерпеливо бросает мужчина, под конец предложения чуть ли не в собственное лицо получая незамедлительный ответ «Валера! Валера я!», на что следует минутное молчание, которое и так изводит обеспокоенного гостя. — Соболезную, но прочтите вот это, пожалуйста. Вам придется покинуть место и дать нам закончить свою работу, — в грудь тычут аккуратно сложенной вдвое бумажкой, Турбо сразу же выхватывает ее, желая не бумажки злосчастные читать, а ответы получить. Только именно в ней, к сожалению, он их и найдет. «Валера, думаю, ничего страшного, если я в записке хоть твое имя напишу. Жаль, наверное, что так история моя закончилась, но, может быть, где-то там мне будет место, здесь же его нет. Никогда не было, наверное. Я лишь рядом с тобой счастье это познавал, за слова такие можешь ненавидеть меня, хотя, кажется, сильнее меня возненавидеть уже невозможно. Только здесь смогу все сказать, как есть, в лицо тебе не скажу, ты уж не обижайся, снова в нос получить не хочу. Пусть для тебя это мерзко, неправильно, не по понятиям, но для меня это то, какой я есть, какой я был рядом с тобой. Живым, настоящим. Меня забудь, пацанам так и скажи, что пидором оказался и от стыда вздернулся, Пожалуйста, будь счастлив, Валер.

Вахит Зималетдинов.»

Туркин с дрожащими руками и мыльным взглядом назад отступал, сочувствующие взгляды в свою сторону чувствовал, злился. Пусть катятся к черту на куличики, почему все так? Почему они не спасли? Почему он не спас? – Я не ненавижу… Вахит, Вахит! Слышишь? Я же тоже… — сердце щемит беспощадно, когда сквозь слезы удается разглядеть расплывшуюся фигуру в коморке, которая находится слишком высоко, у самого потолка, а ноги оторваны от земли. Не может договорить, вслух вырывается всхлип, полный сожаления, раскаяния. Терзает душу, но не получается себя в руках держать, хочется туда вбежать, в очередной раз от реальности отказаться, не поверить, свою правду внушить самому себе, что там не Вахит, но кто же тогда? Голова кругом, слезы душат, все вокруг слишком нереалистичное, лица незнакомых людей меняют маски сожаления на кривые, нечеловеческие ухмылки чуть ли не до самых ушей, а голоса синхронные так и бьют в барабанные перепонки: — Ты такой же, как и он! Вовка двое суток не спал, даже не ел, ведь у Кащея в квартире не было ничего, кроме каких-то объедков, кои он сам не считал и близко пригодными для питания, чего уж говорить о том, что он боялся хотя бы на минуту оставить возлюбленного одного, наедине со своими демонами в голове. Всю квартиру перевернул вверх дном, все до единого шары с черняшкой нашел, в унитаз смыл, пока бывший автор ему то и дело на уши охрипшим, озлобленным голосом наседал: – Че ты в квартире моей шмон наводишь, как мент сраный? — граница между осознанностью жизни без наркотиков и с наркотиками у него совсем поплыла, ломка только-только дала ему вздохнуть, очередной волне боли позволяя отступить, дать передохнуть кудрявому, лишь бы с новой попытки его попытаться сломить, вынудить хоть убить за дозу собственными руками, украсть ее где-нибудь, да что угодно, только бы найти желанный шарик. — А это, покурить будет? — слегка успокаивается, пальцы у того дрожат, подергиваются хаотично, канарские глаза смотрят из-под ресниц на измотанного человека, который лишь сглатывает в ответ и по карманам шарит, доставая пачку сигарет с собственной зажигалкой. — Кошерно, Вовка, — каждое действие, даже незначительно движение Адидаса хочется как-то прокомментировать, в зависимости от скачущего настроения либо осудить, либо поддержать, а может вообще какой-то нелепый бред выдать, который его голова навязать пытается, будто бы это на самом деле самое настоящее озарение для человечества. Пытается сигарету взять, но собственные пальцы контролировать становится тяжело, даже не ухватиться за фильтр, не поджечь самостоятельно. Хмурится, готовый уже на повышенных тонах все свое негодование выразить, однако Суворов вовремя сигарету поджигает, перехватывает двумя пальцами и к губам Кащея подносит, который на удивление послушно приоткрывает обкусанные до кровавых корок уста. Первая же затяжка отдается едким теплом в груди, а голова чуть освобождается, тело передергивает пару раз от экстаза. – Знаешь, Вов, я такую фразу слышал: многим наркоманам удается бросить наркотики, некоторым даже при жизни, — уголки губ забавно вздергиваются в наступающем приступе смеха, только дымом давится, кашлем сухим заливаясь. Голову чуть назад откидывает, кадык открывает, который сразу же мимолетным поцелуем украшается, и Кащей, перенимая меланхоличность Суворова, глаза в пол опускает смиренно. — Я бы сейчас ради черняшки на все пошел, хотя одновременно думаю, что на все готов, лишь бы не принимать больше. — Знаю, терпеть надо, как ломка пройдет, полегче станет, а там уже твой собственный, осознанный выбор будет в последующие года: вернуться к этому или же жить. Вместе, — голос до чертиков сухой, хочется глаза прикрыть хотя бы на пару часов, но не простит себе, если из-за этого Кащей натворит что-то. А кудрявый молчит долгие минуты, чувствуя, как в локтях что-то выкручивается. – Я после своего освобождения стащил у ментов наручники, — начинает предложение он двусмысленно. —Воспользоваться ими мы можем, конечно, куда в более интересном плане, но потом, сейчас сковать мне руки можешь и поспать. Гадко видеть, как сам из-за меня мучаешься, рожа автоматная, — вздыхает в конце, куда-то на шкаф позади Вовки кивая, старый такой, словно еще пару дней и рассыплется вовсе со своей подгнившей древесиной. Адидас оборачивается, примечая взглядом за стеклянной дверцей шкафа наручники, которые как какая-то реликвия гордо за ней лежали, будто бы Кащей намеренно так положил, дабы лишний раз смотреть и вспоминать, как он у самих ментов в их же отделении стащил наручники. Улыбается слабо, понятное дело, отнекиваться не станет, сделает, как предложили, ведь черт знает, какой кудрявый будет даже через час; может снова агрессивным станет, зубы скалить начнет, а может свалится в такую апатию, что сам для себя угрозой будет. Поведение от ломки непредсказуемое, мышление у человека тем более невозможно предугадать, остается лишь надеяться на лучшее, но готовиться к худшему. Оковы в руках лежат странно, Суворов сам вспоминает, как его по молодости чуть за решетку на пару суток не упекли после неудачной драки с группировкой, остался там кого-то из парней своих поднять, да из ниоткуда милиционеры подлетели, скрутили и в буханку свою затолкали. Кащей тогда сам пришел в отдел, такую историю наплел, мол, Вовка — брат его младший, что мать у них недавно умерла и глупец этот от горя в группировку вступил. Такой спектакль устроил, так умело лапшу на уши вешал, раз сотрудники все-таки поверили, сжалились над душещипательной историей, отпустили лишь со штрафом в пару рублей. Адидас хихикает себе под нос, отмахиваясь от вопросительного выражения лица у своего возлюбленного, а сам садится рядом на диван, руки с бережностью за спину заводит, щелчок наручников и Кащей тут же ворчать начинает: – Пожалею я, наверное, как только боль вся вернется, не слушай только, я многого могу наплести, даже того не осознавая, это сейчас полегче стало, хоть осознаю, че делаю, — Вова тихо угукает, подается вперед и целует тыльную сторону шеи, до скулы дотягивается, игриво кончиком языка проводит по мочке уха. Бывший автор сипло смеется, ведь когда Суворов его так целует, мысли занимает лишь он, даже желание вколоть себе дозу куда-то испаряется, оставляя лишь мольбы сейчас к губам любимым прильнуть своими, прикусить где-то да вместе с этими наручниками и заломленными руками быть втраханным Вовкой в этот злоебучий диван. А Адидас не глупый, ласки продолжает, руками лезет под домашнюю майку, ребра сначала оглаживает пальцами длинными, под которыми боль становится все более терпимой настолько, что тело позволяет себе расслабиться, а не держаться по струнке вытянутой. Скользит движениями выше, соски между двумя пальцами зажимает, слышит, как стон сладостно-болезненный вырывается из губ Кащея, теперь большими пальцами соски оглаживает, поцелуями спускается по позвоночнику до горловины одежки, а потом языком обратно вверх проходится, заставляя кудрявого вздрогнуть, промычать что-то неразборчивое. Его тело не умоляло о дозе настолько сильно, насколько умоляло о присутствии Вовки рядом. — Будь моей зависимостью, пожалуйста, — Кащей шепчет даже не Адидасу, он шепчет это самой вселенной, вымаливает, ведь понимает — рядом с Суворовым ему совсем ничего не надо, лишь он способен дать ему счастье. Настоящее, не то, что ему позволяла почувствовать черняшка на пару жалких минут, а с Вовой — ежедневное, ежесекундное, живое счастье. Турбо не понимает, почему, когда моргнул — увидел потолок перед намокшими от слез глазами, наспех вытирает их, сразу же всматриваясь в дату на календаре. Пятница тринадцатое. Сердце удар пропускает, парень как ошпаренный на ноги вскакивает, успокоиться пытается, что это обычный кошмар приснился, вот только вдруг он был вещим? Валера, конечно, не верил в такое, но страшно было до дрожи во всем теле, даже дыхание сбилось, неровным было, а плакать во сне так вообще было для него чем-то новым, он плакал в последний раз, наверное, в глубоком детстве, не допускал такой слабости для себя, каждый раз, как ком в горле чувствовал, кулаки до белесых костяшек сжимал, подбородок задирал и вверх смотрел, лишь бы ни одна слезинка щек его не коснулась. А сейчас, даже следуя устоявшейся инструкции в голове, не мог сдержаться, слезы текли сами по себе, в жизни так не было страшно, даже когда били настолько сильно, что уже казалось помрет вот-вот. Туркин не надевает свою цветастую курточку, не натягивает излюбленную шапку и не засматривается на отражение, как в своем сне, в домашней одежде и в кроссовках с развязанными шнурками выбегает из квартиры, чуть не слетает с лестницы несколько раз и бежит по заученным улицам, пару раз чуть не поскальзывается, чудом только в прохожих не влетает, сердце бьется быстро-быстро. Страх опоздать, страх невозможности изменить обстоятельства. Он не видит во дворе машин, но в голове мысль ужасная крутится — а что, если все равно слишком поздно? Все внутри сжимается, тревога, кажется, уже полностью его под контроль взяла, одни опасения в голове, проскальзывает в подъезд благодаря бабушке, которая дверь вежливо придержала ему, но вместо благодарности получила лишь затравленный взгляд с покрасневшими от слез глазами и такую спешку, что чуть сама не свалилась с ног. Валера на второй этаж поднимается с торопливостью, отдышаться бы, но не сейчас, единственное, что его на данный момент волновало, так это то, как сейчас Зима. Стучится требовательно, секунды на ответ для него слишком много, чуть ли не долбит уже эту дверь кулаками, еще чуть-чуть и весь дом на уши поднимет, кричать уже был готов, только замок щелкает, препятствие перед глазами пропадает, а в проеме стоит Вахит. Все как от души отлегает, Туркин выдыхает шумно, а слезы из глаз неконтролируемо начинают течь, он их постыдно стереть пытается, да только всхлипывать может, пока Зималетдинов, как очнувшийся ото сна, все опьянение теряет, растерянными глазами своими кофейными смотрит и уже дверь закрыть было хотел, как Турбо рукой грубо останавливает, смотрит так обиженно, как щенок брошенный, ей богу. Порог переступает, словно к себе домой пришел, дверку прикрывает и в объятия заключает крепкие, что аж вздохнуть Зиме было тяжело. – Я такой идиот, Вахит, самый последний идиот. Почему ты раньше не говорил мне это? — пытается отшутиться, пока слезинки кристальные никак не могут остановиться. Тело подрагивает, отчего же плачет как ребенок? Кудрявый нос куда-то в шею пытается спрятать, слезы скрыть, а Зима стоит словно вкопанный, куда деть себя не знает, ведь к нему вновь пришел Валера, вот только не во сне, а настоящий. Только для чего пришел? Чего слезы льет? Очевидно же, что не из-за него самого, думал тот. — Говорил, много раз, — звучать безучастно не получается, его голос продрогший проседает от скопившихся в уголках глаз слез, пока все зрение мыльным не становится. Губы сухие кусает, в ответ обнять боится, хотя очень хочет, поэтому стоит с опущенной головой, принимая чужие всхлипы, пока плечо становится мокрым. —Случилось что? Такой идиот как ты по пустякам слезы лить не будет, — косым взглядом пытается осмотреть того: весь в одежде домашней, мерзлый, как январь, но дрожит далеко не из-за мороза уличного. Нет, Зима не чувствует обиды, его переполняет лишь сожаление, ведь видеть своего близкого человека таким разбитым с его эмпатией довольно сложно, так и он наконец-то чувствует тепло Валерки, запах его может вдохнуть полной грудью. Им обоим не снится, они друг перед другом, слезы не сдерживают, готовые ошибки свои исправить. — Считал тебя неправильным, когда сам каждый день лишь о тебе и думал, фантазировал, как трогаешь меня. Пидор из нас лишь я один, иначе я свое поведение описать не могу, — бормочет слишком быстро, Зиме едва удается через кучу выпитого алкоголя все в одну цепочку связывать. – А сегодня приснилось, что ты повесился к чертям собачьим, да так страшно стало, что как проснулся — к тебе бросился. Никогда так страшно не было, все еще таким реальным было, — и Вахит сглатывает слюну вязкую, Ведь в зале на столе лежит сложенная вдвое бумажка со словами для Валерки. — Да все, все, че ты, думаешь, я из-за такого как ты, вздернулся бы? — мысленно же утвердительно отвечает на собственный вопрос, слезы с новой силой нахлынули, руки наконец-то сжимают Туркина в ответ, кареглазый встречает лишь молчание и сам его поддерживает, взаимно слезы вытирая об футболку. Пару минут они так и стояли, вцепившись друг в друга как в последний раз, первым слово подал именно Туркин, озвучивая тихое, смазанное «Прости меня, если сможешь», на что получает такое же тихое, но чуть более уверенное «Все в порядке». Можно было бы подколоть, сказать, мол, пацаны не извиняются, однако портить атмосферу сейчас не казалось уместным, наоборот, обоим хотелось растянуть этот момент уязвимости друг к другу. — Вахит, — Валера хочет сказать что-то еще, поэтому как слышит вопросительное мычание, вопрос задает. – С кем ты сейчас говоришь? — объятия чуть ослабляет, от шеи наконец отодвигается и смотрит в лицо с крайне серьезным видом, лишь быстрое моргание выдает его нервозность. — С тобой. Ты по пути головой приложился что ли? Что за глупые вопросы? — Зима действительно выглядит озадаченным, догадывается, что в вопросе есть какой-то скрытый подтекст, но вытащить прямой вопрос из того хочет, а не догадки строить, вдруг еще какие-то недоговорки оставит при себе. — Нет, не так, с кем ты говоришь? — головой мотает на неудовлетворяющий его ответ, хмурится забавно, глаза вообще куда-то в пол прячет на секунду, пока достаточной уверенности не набирается и зрительный контакт обратно не устанавливает. — С Турбо, — а вот на лице у Вахита появляется улыбка, которую из последних сил пытается сдержать, уже понимая, к чему тот клонит, но до последнего свою линию гнет, намеренно поддевая гордость человека напротив. — Да блять, зовут меня как? — кудрявый наигранно глаза закатывает, немного кипятясь из-за упрямого Зимы, по ребру в игривой манере стукает легонько. Все пытается уломать по имени его назвать напрямую, тем самым свою недавнюю фразу не звать его никак, кроме как по погонялу, вернуть обратно. Вот только в ответ ему лишь плечами пожимают со смехом, мол, ничего не могу тебе сказать, на что Валера злится, не всерьез, конечно, и Зималетдинова на руки поднимает ловко, планируя перенести куда-то в зал, только Вахит слегка нервным тоном прерывает того: — Давай в спальню, там хоть не все так плохо выглядит, как в зале, где по всему полу бутылки валяются, — Турбо вглядывается мгновение в лицо, хитрую улыбку на лицо натягивает и слушается, вокруг своей оси крутится, заставляя и без того пьяного Зиму за голову схватится, ойкая себе под нос. Руки вокруг шеи кудрявого обвиваются, кареглазый, не чувствуя себя способным устоять перед открытой шеей Туркина чуть тянется вперед, чувствуя на себе косой, пристальный взгляд, только вместо легкого поцелуя он зубами слегка болезненно впивается в податливую кожу, от чего старший шикает вслух, губу нижнюю прикусывая. И Валере пиздец как мало надо, чтоб завестить. Сначала Вахита опрокидывает на кровать скрипящую, а затем делает вид, что сейчас сверху грохнется, лишь под конец руки перед собой вытягивает и на кровать ими опирается, над кареглазым оказываясь. Тот смотрит как во всех его развратных снах, зачарованно, одурманено не алкоголем, а человеком над ним. Приходится глаза прикрыть и вздохнуть шумно, сдерживая от того, чтобы прямо сейчас не сорваться. — Валера, — Зима мурлычет его имя, и боже, блять, да невозможно держаться в таком случае, у Туркина уже голова кругом, знает этот чертила, что делать и говорить, на все места уязвимые надавил, если бы мог, даже в то утро, только не сделал этого, весь удар на себя принял, страдал куда больше, чем сам Валера, а от этого до сих пор вина где-то ныла внутри. – У меня чувства к тебе такие же, как у мальчишки маленького перед девчонкой, гордишься собой? — вопрос скорее риторический, ведь подлец под ним улыбается крайне довольно, параллельно потоку искренности уверенности дает, колено подставляет в область паха и двигает осторожно. — Признаю, что без тебя не могу, все вообще не то, когда тебя рядом нет, словно смысл потерялся, — Вахит брови вздергивает, мол, ага, продолжай, я слушаю. А Туркин на провокации ведется, душу наизнанку свою выворачивает. — Пусть пидором называют, кто сказал, что втайне нам нельзя хотя бы, — и кареглазый голову чуть опускает, сверху вниз смотрит, всем своим видом спрашивая, каким же таким «нам» нельзя. Именно в этот момент принципы дали слабину, позволили в жизнь воплотиться чему-то новому, искреннему уже для них обоих, а не для лишь одного. Турбо наконец-то позволил себе шаг сделать из невидимых стен уличной жизни, уже не зацикливаясь исключительно на законах пацанских. — А, так Валера у меня, оказывается, не такой уж и правильный? — подает голос Зималетдинов, стягивает с себя свитер, который как мешок на нем, а тело под взглядом пристальным моментально оказывается. Тощие, до бесящего аккуратные очертания, но подтянутое благодаря жизни в группировке тело выглядит слишком развратно, руки вверх поднимаются, когда Зима чуть вытянуться решает, кожа уступчиво облепляет ребра, идеально обрамляя каждую косточку, Турбо такое без внимания не оставляет, наклоняется поближе и целует, кончиком языка обводит, даже прикусить где-то пытается под слышимые вздохи. — Ты как пес дворовой себя ведешь, которому кость обглодать подкинули, — с усмешкой бросает Вахит, вот только в следующую же секунду чуть ли слюной не давится, когда рука Туркина по-хозяйски ложится на его пах, сквозь шорты домашние оглаживая член, параллельно этому к его шее еще тянутся, кусают легонько, лишь для того, чтоб буквально присосаться к этому же месту. Пошлый звук слышится, от шеи отстраняются с довольным видом, осматривая засос на шее. — Раз я как пес себя веду, значит ты выглядеть как он будешь с этой меткой, — отпускает шутку в ответ Валера, тон у того интимный, низкий, от которого мурашки проходятся, наблюдать за таким Турбо было усладой для глаз. Пьянели друг от друга, насытиться хотели, вот только до поцелуя тянулись намеренно долго, кудрявый то тянулся к лицу, губы на вкус попробовать, то нарочно назад отодвигался, как только встречал на своих губах взгляд Зимы. Игрался, пока рука в ответ не легла на его пах, сквозь спортивки в ответ оглаживая орган. Тогда оба решили — пора, потянулись друг к другу, Вахит целовал с осторожностью, словно до сих пор спугнуть боялся, а вот Туркин почти сразу же со всей страстью припал к устам, смял своими, зубами чуть не стукнувшись. А губы у Зималетдинова на вкус как самый настоящий запретный плод, настолько прекрасно, что чуть ли не казалось яблоком раздора, от которого может весь мир рухнуть, если ошибку допустить. Кто из них первым полез в штаны не помнят, возможно, в один и тот же момент, когда уже что-то щелкнуло в голове, страсти собой позволяя вести, члены пульсировали, тела вздергивались в синергии, движения очень быстро приобрели рваный, хаотичный характер, держаться, глядя в глаза в такой обстановке с самой чистой искренностью было тяжело, они одними глазами говорили друг другу слова любви, обещая озвучить их позже и обязательно вслух. Встретятся с испытаниями этой жизни отныне лишь вместе, не пойдут поодиночке, как в привычные времена будут себя вести, в укромных уголках прятаться, как дети малые, осыпая тайными поцелуями друг дружку. Валера чувствовал нездоровый азарт, желал познать все уголки тела, слабые места найти, сердце стучало быстро-быстро, что аж в ушах отдавало, контролировать себя было тяжело, до сладости мучительно, а вот Вахит, кажется, довольно легко справлялся, брови вскинуты домиком, взгляд из-под ресниц и табачные глаза смотрят так, словно он, блять, исповедаться пришел, во всех грехах покаяться. Вел себя податливо, услужливо выгибался навстречу движениям рук Турбо, которому все казалось, что такое тело под ним в один момент по воле случая надломится где-то, такое фарфоровое, изысканное, ну прямо ебучая модель. По прессу хотелось языком скользить, где-то за бок укусить до следов заметных, везде оставить свой след, хотя тот оставил его в самых важных местах Вахита — в сердце и в душе, хрупкой, потрескавшейся. Но она обязательно будет излечена. Руки освобождают, льнут друг к другу, разгоряченной плотью бедер касаются, коротко подрагивают и вновь в поцелуе сливаются, языками играются бесстыдно, губы так и кусают друг другу, порой даже больновато и до взаимных чертыханий. Зиме хочется в свои руки все взять, позицию сменить, вот только второму из них это не нравится, короткая попытка поменять расположение заканчивается неудачно, Зималетдинова лишь руками вдавливают в постель, а правая рука якобы случайно соскальзывает к шее, сжимая по бокам и отпуская, давая глотки воздуха желанные получить, затем снова надавливает, лицезря, как на лице ни капли взволнованности или страха, кареглазый всецело доверял Валерке и соврал бы, если бы сказал, что ему это не нравилось. Турбо ненароком засматривается на влажные, приоткрытые губы, улыбается в ответ хищно, с искорками в глазах ледниковых, хватку в очередной раз ослабляет, поспешно целует в уголок губ да стягивает с себя остатки одежды, позволяя Вахиту то же самое сделать. Не готов еще отдавать все дело Зиме в руки, только сам едва ли знает, что делает, лишь голос урчащий наставления дает: — Пальцы смочи, — Зималетдинов отползает к спинке кровати, подушку под лопатки кладет и чуть приподнимаясь, смотрит вопросительно на Турбо, который оглядывается по сторонам в поисках ближайшей раковины. — Не, ну ты придурок? Слюнями, — кудрявый издает короткое «а», мол, да, так и думал, только два пальца не в свой рот тянет, а к Зиме, который под шумный вздох приоткрывает губы, пальцы языком обводит, а фалангами слабо давят на него, словно уже имитируют проникновение. Туркин чуть ли не давится собственной слюной от картины пошлой перед ним, у Зималетдинова привычка, блять, в глаза смотреть, а Валерка аж румянцем слабым покрывается, едва сдерживаясь, лишь бы взгляд не отвести, только вот сам потом жалеть будет. Смотреть на него хочется вечность и больше, только всему свое время, как и прелюдиям. — Тупым только не прикидывайся, сам знаешь, что делать, — продолжать наставления становится смущающим даже для невозмутимого Вахита, тот взгляда не отрывает по-прежнему, но затыкается, ноги разводит перед Турбо, который пододвигается ближе, палец вводит в Зиму. Слышится тихое «блять», своеобразный всхлип и Туркин действует дальше, растягивает сначала одним пальцем, а потом второй добавляет, пальцы чуть разводит между собой, фаланги где-то слегка сгибает, а Зималетдинов молчание хранит, надеясь, что кудрявый нужную точку не найдет, иначе все его планы показать потом Валерке настоящее наслаждение прахом рассыплются. Пару раз тело опасно подергивает от близких ощущений, но надежды не разрушаются — Турбо, проигрывая в неизвестной тому битве, пальцы вытаскивает, сплевывает на собственную руку и размазывает слюну с предэякулятом. Ноги Зимы себе на плечи закидывает, смотрит долгую минуту напрямую в глаза и вводит головку, наблюдая за тем, как у кареглазого брови чуть хмурятся, а губы поджимаются. Ждет недолго, пробные толчки делает, встречает вздохи удовольствия и смелости набирается, входит глубже, практически до самого конца, а Вахит в спине аж выгибается, громкий стон выпуская, а у Туркина от стонов и от того, насколько внутри узко, крыша ехать начинает, приходится останавливаться посреди процесса каждую пару минут. Целует икры, а Зима руками к члену своему тянется, одну у мошонки держит, а второй дрочит в такт движениям Валеры, извивается под ним, бедрами навстречу двигает, в стонах не сдерживает себя, тише быть не хочет, скрипы кровати разбавляют комнатушку, наполненную возбужденными вздохами, а вот Турбо то по имени Зималетдинова зовет, то чуть ли не зарычит от наслаждения. В такой позиции долго продержаться не получается, руки, опирающиеся на кровать, начинали затекать, вытянутые ноги у Валерки уже ныли, приходится выйти из Зимы, который от чувства пустоты внутри себя чуть ли всхлип жалкий не издает. Кудрявый не придумывает ничего лучше, чем подхватить Вахита за талию и заставить опереться того на колени, а руками за спинку кровати взяться, сам тоже на колени встает сзади, обратно входит и выдыхает шумно, касается спины напротив, выступающий позвоночник пальцами оглаживает, наклоняется вперед, поцелуи на лопатках оставляя. Их движения уже не такие размеренные, они быстрые, всегда глубокие, Зималетдинова буквально вбивают в поверхность, он уже прижался щекой к стене и глаза закатил, а Турбо рукой дотягивается до члена кареглазого, обхватывает, особое внимание головке уделяет, ведь оба были уже на пределе. — Валера, — по имени зовет Зима, голос дрожит, тот чуть ли не задыхается уже, губы совсем сухие от быстрого темпа, а Туркин под конец начал до самого конца входить, точку нужную задевал, из-за чего стоны у Зималетдинова чуть ли до крика не срывались, приходилось за руку себя болезненно кусать. Одновременно с мастурбацией дольше протянуть он просто не мог — вздрагивает всем телом и кончает обильно куда-то на постельное, а перед глазами, кажется, звездочки аж посыпались. — Вахит, бля, — буквально через минуту подает голос Турбо, вовремя успевает выйти и финальными движениями рук довести себя до эякуляции, пачкая спермой поясницу Зимы. Тело вздрагивает как от электрических разрядов, все, на что хватает сил — лечь на кровать и перевернуться на спину, затягивая человека рядом в объятия. Зималетдинов дышит через рот, все еще дыхание нормализовать не может, на лбу даже капли пота проступили, а в комнате душно до потери сознания, голову кладет на грудь, в глаза заглядывает, где пелена страсти растекается медленно, как вино по бокалам. На секунду становится страшно, вдруг осознает сейчас, что только что было и опять морду полезет набивать? Но ничего такого не происходит, на него смотрят с нежностью, улыбкой широкой, искренней. Отлегают от души переживания, Вахит улыбается в ответ и глаза тминовые прикрывает, позволяя в сердце теплоте расползтись впервые за долгое время. Оттепель наконец-то наступила для него, ландыши из-под толстого слоя снега были готовы пробиваться и принимать тепло солнца, источаемое лишь для них.