Спасение на грани погибели

Утро добрым не назвать, ведь Кащей просыпается на рассвете с ознобом, слабым, но он отлично знал, к чему это ведет. С последнего приема черняшки прошло чуть меньше двух суток, однако организм, неумолимо травившийся дрянью на протяжении двух лет успел привыкнуть к чуть ли не ежедневным дозировкам алкоголя или наркотика, порой кудрявый набирался смелости и мешал это все вместе. Словно играл в русскую рулетку, с нездоровым трепетом в душе слушая каждый щелчок пустого барабана. Но сейчас ему не по себе, ведь сзади него лежит Вова, а на коже ощущение неприятное, болезненное, зуд откуда-то изнутри поднимается. Здесь так тепло, но через пару часов он перестанет быть самим собой, станет раздражительным, агрессивным, не может себе позволить оставаться тут, не может допустить того, что Адидас увидит его таким. Приходится с самой настоящей осторожностью чуть ли не стечь с дивана, по всему периметру подобрать одежду, одеться и даже не разбираясь броситься к входной двери, тихохонько закрывая ее за собой. На улице все становится хуже, мандраж подступает, Кащей как затравленный пес озирается по сторонам, едва ли не бегом направляясь к собственной квартире. Мышцы его словно горят, кости угрожают рассыпаться и оболочку свою безвольно на снегу обронить, оставив неумолимо корчиться от боли. В подъезд вбегает, по лестнице поднимается, ключи он роняет битый раз, дрожащими руками пытаясь попасть в замочную скважину квартиры, а как заветные щелчки слышит — влетает в помещение, с оглушительным грохотом даже не запирая дверь за собой, лишь закрывая. –Боже, — шепчет осипшим голосом, словно в него верит, отдышаться не может, и вот он — на колени падает перед кухонным ящиком, тощими пальцами залезает туда, расшвыривая все на пол, пока не находит шар. Падальщики в голове его восклицают радостно, воодушевляют голосом мерзостным: "Ну давай же! Чего ждешь? Раскума-ар…". У того дыхание учащается, на лбу капли пота холодного проступают, обсохшие губы подрагивают. Выть хочется, его здравый разум в агонии, дурман, блять, только и руководит им, носом шмыгает, лишь на секунду замирая, а дальше не помнит. Не помнит, как доставал шприц с зажигалкой, не помнит, как судорожно распаковывал шар, доставая оттуда таблетку коричневого оттенка. Не помнит, как клал ее в ложку и добавив воды, собственными пальцами давил все в кашу, лишь бы скорее вогнать себе в кожу иглу, накачать себя черняшкой и забыться, выдохнуть. Кащей не помнит, как едва ли не выливая все на пол держал под ложкой зажигалку, озабоченным взглядом наблюдая за химией. Тело не может, тело выпрашивает дозу, его ломит, быть трезвым — пытка, на которую кудрявый не может пойти, ведь так ему проще. Субстанция с не измеряемой бережностью переливается в шприц. И с такой бережностью он даже к Вовке не прикасался. Каждая его клеточка требовала вещества, в противном случае угрожая устроить над Кащеем самосуд, заставить его страдать, чтоб неповадно было отказываться, строить из себя человека, который так ищет искупления, когда на деле тот лжец и самый последний трус. "Прошу! Дай!" кричит что-то у него внутри голосом сорванным, безумным, словно сами органы голос подают, в панический ужас вгоняя кудрявого. Руки роняют шприц на пол, он смотрит на них как на нечто инородное, так и видя галлюцинацию, как кисти гноем постепенно покрываются, чувствует, как что-то к горлу подступает. Срывается с места, в ванную бежит, где за туалет цепляется, желудок очищая, а жидкость чуть ли не зеленая, смешанная, кажется, с желчью, позыв за позывом, он в безысходности всем телом дрожит, боясь, как бы из него собственные органы не вылезли вместе со всей дрянью. Звери деструктивные внутри безбожно верещат оглушительно, а Кащей лишь шепчет: –Хватит, прошу, — позвоночник словно спину режет, желая на свободу вырваться из-под кожи, бледные зеленые глаза слезятся от боли, мужчина хватается за стены, на ноги встает лишь с раза третьего и хочет вернуться на кухню, поднять этот злосчастный шприц, иглу ввести под кожу, прямиком в вену, да вот только от себя настолько мерзко, что туда хочется ввести лишь воздух, покорно муки принимая за свою убогость. Мысли страшные, одновременно хотят и дозу, и ответа на вопросы. Что если бы он не начал принимать? Как сейчас все было? Что будет, если Адидас придет и увидит его со жгутом на руке? Нет, нет, нет, только не Вова, ему не нужно это видеть. –Я же говорил ему, что брошу это, — в бреду бормочет кудрявый, мечась из крайности в крайность. Кащей вслух взвывает, за голову хватается, чуть ли волосы не вырывая, скальпель бы с себя снять, прямо сейчас в окно шагнуть и не стоять перед выбором терзающим. Не смотря хватает шприц с пола, а зуд где-то внутри становится все назойливее, бывший автор качается, словно тощая березка на ветру, широкими шагает в зал, где даже дойти до диванчика не может, спотыкается и плашмя падает на пол, в первую очередь убеждаясь, что шприц целый. –Вов… — в пустоту завывает кудрявый, щеки изнутри кусает. У него по всему телу проходятся мышечные и суставные боли выкручивающего характера, кажется, будто его на дыбы положили, конечности медленно вытягивая. Мог поклясться, как слышал, словно внутри у него что-то хрустело, а с каждой минутой казалось — вот-вот и суставы к чертям собачьим вырвет, руки с ногами поочередно дергает, словно проверяет, на месте ли его они. Турбо морщится от резких порывов ветра, у того на лице неподдельная злоба, мешающаяся с отвращением, кажется, в первую очередь к самому себе. Хотелось соврать себе, сказать, что был слишком пьяный, не помнил ничего и сам был против, однако его разум ликовал, чувствуя руки Зимы, в глазах была крайняя степень завороженности тем, что он видел перед собой, а видел он никого иного как Вахита, который, блять, дрочил ему с таким лицом, словно ублажали его самого. Валера в костер масла подлить пытается, раздуть до таких размеров, чтоб эта чертова Казань сгорела бы в нем дотла, а Зималетдинов был бы тлеющей ведьмой в самом центре. Единственный выход он видел лишь в том, что сейчас дойдет до логова универсамовского, грушу побьет, пар выпустит, вот только никакая разгрузка не в силах освободить его голову, тем более не было бы ничего, что позволило бы ему смотреть на Зиму так, как прежде. Он и не хочет смотреть, когда Турбо увидел стеклянные глаза, одновременно такие пустые и наполненные эмоциями, внутри что-то щелкнуло, не давая ему выбить все дерьмо из того. Словно это не Вахит был тем, кто делал или говорил что-то не то, а именно Валера. Хочется каждому, кто из мимо проходящих смотрит на него, в фанеру втащить и до коматозного состояния избить, ведь Туркин не может верить в то, что он в чем-то не прав, не может верить в то, что это не он во всем виноват. Груз спихнуть на кого угодно, почувствовать себя "победителем", правым человеком. Вот только Турбо привык жить по законам пацанов и другие даже не рассматривал, брезгливость испытывал, словно ему стало настолько тепло в своем уличном мирке, что от другого он отказывался, зубы собачьи скалил, громко гавкая, но даже будучи в своей стае, почему-то не кусался. Ведь Зима всегда был рядом, готовый пыл остудить, а сейчас его нет. Нет и не будет больше. Поэтому ему сейчас хотелось накинуться на кого угодно, даже лица не разбирая, все свои "неправильные" чувства, мысли, воспоминания выплеснуть, прогнать восвояси, крича вслед сорванным голосом никогда не возвращаться. –Пожалуйста, перестань, — рядом звучит картавый голос, он звучит с такой… нежностью, что Турбо, даже того не осознавая, резко оборачивается, выискивает глазами Зиму, но его нет. Есть лишь фантомное ощущение пустоты внутри и злоба, испепеленная уже до праха. Ментоловые глаза незаинтересованно проходятся по болтающему парню, молодой человек отворачивается, продолжая свой путь к намеченной цели, пока внутри головы никак не утихают мысли. Он не может избавиться от Вахита в его голове, не может избавиться от ощущения отторгающего что-то внутри него. Скоблит неизвестное, словно внутри него тупым предметом по ребрам проходятся, тычут изнутри, за костями сидя, как в темнице, где голос пленника никогда не будет услышан. Голову пытается в плечи вжать от пронзающего ветра, в дверь логова не стучит, сразу же заходит, натыкаясь на Адидаса, который выглядит так, словно призрака увидел. –Че с тобой? — спрашивает сразу же, когда проходит глубже. А Вова молчит, взъерошивает короткие волосы и словно не замечает старшего, продолжая туда-сюда ходить как по команде, заевшей в голове. –Адидас, случилось че? — еще раз спрашивает, за плечо хватает, а его руку сразу же сбрасывают нервным движением плеча, наконец взгляд поднимая на говорящего. –Сборы проведи вместо меня, — чеканит отрешенно, в голосе паника слышится, поэтому Турбо лишь кивает, пока Суворов куртку хватает на полу валяющуюся и как ошпаренный из помещения вылетает. Плечами сам себе пожимает, мол, черт знает, что с этим Адидасом, остается совершенно один, на часы поглядывает, ведь скоро пацаны должны будут подойти. Не сказать, что Вова просил его, но даже если бы это была просьба, отказа, очевидно, он бы не потерпел, в таком взбаламученном состоянии может получил бы даже за то, что возникает с автором. Ладно, не помрет сборы провести, может, Зима ему поможет. И снова Зима, стоит только мыслям о нем утихнуть, как находится очередная причина вспомнить, положиться лишний раз, ведь раньше они всегда бок о бок были. Раньше — подчеркивает сам для себя Турбо, лицо морща в ответ на желание иметь хоть какое-то общее дело с этим человеком. Он винил во всем исключительно Вахита, словно так было проще, словно так ему не нужно было разбираться с самим собой, будто так, блять, все проблемы мира бы исчезли. Раздражает, хочется спокойно посидеть в комнатушке для старших, только стоит порог переступить — боковым зрением цепляется за маленькое зеркальце справа от двери. Взгляд неосознанно смещается к губам, большой палец трогает те, как трогал Зима, словно Валера события воссоздать пытался, даже на минуты утопает в мнимых касаниях Зималетдинова, глаза прикрывает, подбородок чуть задирает и губы приоткрывает, указательным пальцем по щеке поглаживая, а в голове мягкое, мурлычущее "Валера". По кончикам пальцев проходится странное, электрическое покалывание, воспаленный разум уже требует утопиться в фантазиях, которые поглощают настолько неконтролируемо быстро, что рассудок даже не может отфильтровать тот факт, что в его голове опять никто иной, как Зима. Хорошего в этом нет абсолютно ничего, ведь когда осознание накрывает, все ощущается словно пробуждение от кошмара, по спине мурашки пробегают, он смотрит в зеркало прямиком в глаза, так по-глупому касаясь своего лица. Кисть одергивает как от огня, моргает быстро-быстро, а свое отражение ощущается неправильным. Не таким, какое оно должно быть после этой ночи, почему вспоминает? Почему хочется снова ощутить на себе руки Зимы? Он бьется из крайности в крайность, мечется, как загнанный в клетке затравленный пес, которого мир злобный все норовит под себя прогнуть, сломать. И он поддается ему, всю искренность свою пряча, ведь знает, что из-за нее его не ждет ничего, кроме мучительного конца. Бьет кулаком в зеркало, все откровенное в нем осыпается грузом где-то на дне желудка, как осыпаются осколки на пол и хрустят под ботинками, словно он свою искренность куда-то под паркет пытается втоптать, похоронить. Костяшки неприятно щиплют, вогнать себе какой-нибудь осколок маленький не было бы приятным, даже зрение размывается из-за подступивших слез. Но вот только слезы на глазах проступают совсем не из-за боли. Вова боится, Вове страшно, что все коту под хвост, что как только в квартиру замызганную, прокуренную зайдет, увидит Кащея пьяным вусмерть или же что еще хуже, только-только впрыснувшим себе в вену черняшку. Мнется перед дверью, стучит, однако никто ему не отвечает, паника в груди нарастает с каждой секундой, а где-то за дверью скулеж жалобный слышится. Не может стоять так, ручку дергает и дверь поддается, впускает в свою обитель мрачную, несчастную, где любой счастливый человек вздернулся бы на первые же сутки, ведь находиться здесь было невозможно. Обшарпанные стены с краской, которую от стен можно просто отколупнуть, пол скрипит в предсмертном вое, здесь все так и кричит сжечь это проклятое место дотла. В квартире до недружелюбности мерзло, Адидас незаметно для себя передергивается, ботинок не снимая забегает на кухню, где его сердце удар пропускает: все разбросано, ложка, зажигалка, шар. Нужно быть или слишком тупым, чтоб не понять, что здесь было, либо Вовой Адидасом, который до последнего отказывался верить в увиденное, шаги назад делает, в зал влетает чуть ли не поскальзываясь, как Кащея видит. На лице самая настоящая гримаса боли, лежит в неестественной позе, извиваясь как змея на полу, руки у того до полос покрасневших расчесаны, под ногтями кровь запекшаяся забилась, взгляд пеленой бредовой окутан. Падает на колени перед кудрявым, за плечи хватает и трясет, пытается внимание заставить на себя обратить, а Кащей с растерянностью на лице смотрит на того, словно не знает, правда ли это он или же это из-за ломки ему галлюцинации видятся. –Вов, Вова… — хриплым голосом зовет бывший автор, хочет рукой дотянуться до щеки, но в спине где-то острая боль, он выгибается, короткий остервенелый вскрик от стен отбивается, с ума сводя Суворова, который был абсолютно бессилен перед муками человека напротив, не знал, что делать, не знал, как помочь, хотя и осознавал, что он ничего не может сделать, в голове все равно пытался придумать, найти то, что поможет облегчить боль. –Вов, а, Вов, я не принял… ничего не принял, видишь? Я же говорил, — из-за слезотечения было сложно видеть перед собой фигуру отчетливо, нос неумолимо тек и Кащей вечно шмыгал, боли настигали волнами, а в голове ужас животный, что же он делал со своей жизнью? Зачем он вообще на эту дорожку наступил? Привыкнуть можно ко всему, кроме боли и холода, как бы кудрявый не старался абстрагироваться, ничего из этого не выходило, все, что оставалось — корчиться на полу и молить о том, чтоб это закончилось. А закончиться могло это только если он будет на глубине двух метров под землей, заколоченный в деревянном гробу. Не мог избавиться от нелепых мыслей, ломка толкала его на страшные рассуждения, которые так и грезились воплотиться в жизнь, а Кащей как мог отказывался, терпел всю боль лишь ради того, чтоб сейчас на лице Суворова увидеть измученную, но облегченную улыбку. Пытка утихает, волна боли ослабляется, кудрявый наконец-то вздыхает полной грудью, хоть учащенное дыхание восстановить так и не получается, но это уже лучше того, как было, ведь тело может позволить себе расслабиться, обмякнуть в крепкой, теплой хватке Адидаса. На лбу у бывшего автора вены проступили, волосы все взмокли от обильного потоотделения. Вова бережно целует в макушку, ближе прижимается. –Все будет хорошо, справимся, — шепчет Суворов, уверяя не только Кащея, а и самого себя в том, что они через это пройдут, перетерпят вместе, и сколько бы автор всех богов мира не упрашивал отдать хотя бы часть боли Кащея ему самому, его никто не слышал, оставляя внутренние мольбы без ответа. Кудрявый мужчина все еще морщится от ослабшей, но ощутимой боли, ожидает, когда все снова нахлынет, вновь заставит выгибать себе конечности, норовя собственными силами переломать все к чертям, лишь бы те отмерли, чувствительность потеряли и не болели невыносимо. Время течет неумолимо медленно для них обоих, но Кащею удается задремать в теплых объятиях, сон будет тяжелым, начнет кошмары засылать беспокойные, позволит поспать в идеальном случае лишь час, однако кудрявый слишком вымотался за эти часы, он примет эти ужасающие картины сна. Вова отойдет всего лишь на пару минут, заскочит в какой-нибудь ларек купить Кащею что-нибудь сладкое, лишь бы порадовать хоть чем-то, развеять эту мучительную трезвость. Осторожно на ноги встает, с дивана забирает подушку, которую под голову проблемную, но любимую кладет, едва ли не на цыпочках со спальни забирает одеяло, коим бережно укрывает, уже видя, что на лице у Кащея брови хмурятся, пальцы подрагивают. Кошмары. –Потерпи, Кащеюшка, — тихо произносит Вова, направляясь к выходу из квартиры. Зима не появился на сборах, он лежал в собственной обветшалой квартирке, окруженный одиночеством и лишь пустыми бутылками алкоголя. Тошнило то ли от себя, то ли от количества выпитого, а одно другого все равно лучше не было, мерзостное ощущение как инфекция подцепилось, не собираясь в покое оставлять. Спал, просыпался, пил и все по кругу, смотрел куда-то в стены, мозги сам себе запудривал мыслями безысходными, словно его мир заканчивался на одном единственном Турбо. Но без того ощущения, будто в мире этом никого больше и нет, все серые, на одно лицо, нет в них того, что есть в Туркине, да даже если бы и было, они — не ебучий Валера Турбо. Только его хотелось рядом видеть каждый день, а что он имеет теперь? Пустые бутылки и заплеванную, жалкую душонку, осадок горький на языке. Кудрявый, наверное, Вовке все выскажет, историю наизнанку перевернет, лишь бы себя крайним сделать, сухим из воды вылезти, но Вахит все понимает, даже если так и случится, то хоть готов будет, а идти в один шаг с группировкой как-то уже не хочется, отшиваться надумывает. Может на завод пойдет, вечерами будет утопать в рюмках водки, пока не сопьется как дядя Толя, а там плевать будет, что и как. Да, его мир заканчивался на одном единственном Турбо. С того самого дня юношества, когда Вахит в группировку вступил, со скорлупой Валерой познакомился после спарринга своего первого. С того самого дня его мир закружился лишь вокруг блядского Туркина. Печально, наверное, ведь теперь этот человек его не то что видеть не хочет, даже знать, но спасибо Валерке, успели они вдоволь посмеяться, успели воспоминаний наклепать не только в пределах группировки, а и сугубо вдвоем, успели даже не самых приятных, однако все еще незабываемых моментов подарить друг другу. Смириться надо, закончилась эта история, оставить пора, точку поставить на всех своих делах нынешних, жизнь с чистого листа начать, хотя бы попробовать, в крайнем случае любой найдет для себя выход в веревке с табуреткой, правильно же? Пытается сидячее положение принять, в глазах все мыльное, голова идет кругом, рвотный позыв подступает, приходится в срочном порядке доковылять до уборной и выблевать из себя алкоголь. Плохо, тяжело. Картинка ходит ходуном перед глазами, по телу дрожь пробегает, Зима слово себе дает, что поднаберется сил и обязательно распрощается со всем. Не пожалеет, он же сильный, справится, научится жить без Турбо. Сердце жалобно щемит, противится мыслям Вахита, не хочет, вымаливает присутствие Валерки рядом, каждая клеточка тела умоляет о тепле лишь этого человека, да даже сам Зималетдинов, блять, лишь этого и хочет. Но желаний недостаточно, они не изменят суть этого мира, не изменят Туркина. И Зима возвращается обратно на диван, вздрагивает всем телом, тихие, судорожные вздохи позволяет стенам услышать, ведь внутри все до нестерпимости гложет, стонет от реальности безрадостной, где оттепель не наступит для него. Где-то там в укромных местах души надламывается что-то, слезы уже не сдерживает, обреченно роняя их на жесткую обивку дивана, а голове хоть чуточку спокойнее становится от освободившихся слез, лишь сегодня он позволит себе слабость. Уснет в очередной раз, зная, что ему снова приснится Валера с улыбкой на лице, зовущий его к себе с раскрытыми руками для объятий и пойдет к нему, прижмется, обещая самому себе, что попросит больше во снах больше не появляться. -Кащей! Я вернулся! — закрывая за собой дверь кричит в зал Адидас, курточку вешает рядом с излюбленным пальто бывшего автора, на котором уже кожа потрескалась. Улыбается сам себе, ведь обязательно купит ему новое, пакет со скромным количеством сладостей на пол ставит, когда рукой свободной случайно себе на ботинках узел затягивает. –Задержался немного, не серчай, Маратку встретил, на сборы шел, начал мне рассказывать, как они с Пальто этой ночью из дома сбежали ради того, чтоб вместе по ночному городу погулять. Получил от меня, конечно, зато улыбался-то как! Прям сиял! Прики… — смеясь, делился историей Вова, пакет подобрал и вошел в зал. Покупки моментально обратно упали на паркет скрипучий, голос оборвался, ведь перед диваном сидел Кащей с ремнем выше локтя, а рядом валялся пустой шприц. Губы вздрагивают, неразборчивый звук лишь вылетает, мысли не вяжутся, его сотрясает увиденная картина. –Маратик… Во учудил, но идея наверняка его была, — с грустными глазами меланхолично произносит кудрявый, заглядывая в лицо напротив. Улыбается досадно, ремень с руки снимает, а голову задирает к потолку. –Не смог я, подвел тебя, Вов, — тихим голосом добавляет, чуть свешивает голову набок, минутная эйфория прошла уже давно, остался лишь тихий, умиротворенный бриз. Горбатого, блять, исправит только могила. –Кащей, какого хуя? — разочаровался, но ведь сам довериться решился, разве не было этого подсознательного ощущения, что бывший автор безнадежен? Не бывает же бывших наркоманов, а патологическому лжецу просто нельзя слепо доверять. И все равно это разбивает Адидаса, тот оседает на корточки, руками за голову берется. Сердце бешено быстро колотится, стук в ушах слышится, а органы собственные как будто перемешались все. –Вовка, а кто тебя тут держит, а? — эмоции под черняшкой у Кащея меняются как по щелчку пальцев, тот смотрит на Суворова раздраженно, хмуро. –Почему тебе больно смотреть на меня? Вот же я — настоящий! Не устраивает? Так и катись, — шмыгает носом, в точку какую-то невидимую залипает, разум подвисает, как программа старого, барахлящего ящика. Не настоящий это Кащей, угашенный — да, но не настоящий, ведь Вовка знает, когда он настоящий, именно рядом с ним он лишь и бывает таким. —Блять, Кащеюшка, ну почему же… — обреченно шепчет сам себе, даже не слушая, что начинает заливать ему человек под кайфом, наверняка очередную историю из того времени, когда сидел с ворами, а может, жалуется на те два года, когда Вовки рядом не было. Сказал, что даст единственный шанс, что уйдет, если тот опять возьмется за беспросветное распитие алкоголя и за черняшку, но не может. Они оба были зависимы, вот только первый из них — от черняшки, а второй — от Кащея. И кому-то из них придется бросить.