another love

      Антон тяжело дышал, пальцы вцепились мертвой хваткой в снег, мокрые штаны прилипали к телу, как и подол свитера. Трещина на левой линзе очков размывала картинку происходящего, силуэты Рытикова и чудища в карнавальной маске козла с каждым тяжелым выдохом все больше превращались в серые пятна на фоне сумерек тайги. Послышался хруст веток сбоку, от чего Петров тяжело сглотнул, обжигая слизистую горла; язык прилип к горлу, когда парень задержал дыхание и расплывшиеся силуэты вновь приобрели былую четкость. Среди уже рассмотренных, позади козла, тяжело ковыляло что-то ещё; тяжелые вдохи и выдохи, громкий хруст заледенелого снега, звук трения болоньевой куртки.       Школьник прищурился: позади Козла, восстала фигура Медведя, большой, пухлый, в зеленой болоньевой куртке, с грязными рукавами и разорванным воротником; на лице чудища была такая же маска, как и у Козла, старая, с трещинами и неровностями, местами грязная, будто пластиковым носом Медведь копался в земле.       – И кого ты притянул? – голос Медведя был детским и нежным, немного обиженным и картавым, дыхание тяжелое, как бывает у людей с лишним весом.       – Он будет нашим, ты не понимаешь. – Рытиков встал в полный рост, от чего был на одном уровне с чудищами. – Да и что тебе, толстяку, поймать? Ты за все сезоны…       – Умолкли оба. – из маски Козла сквозил пар, как будто он закипал от злости. Чудище нагнулось к Петрову, от чего тот почувствовал, как замирает его сердце, и как отливает кровь к пяткам. – Кто твой Хозяин?       Антон молчал, вихрь мыслей пронесся в застывшем от ужаса разуме, от чего парень сцепил пальцы на ногах и руках. Черные днища Козла уставились прямиком на него, из впадин сквозило холодом и вонью, какая бывает, когда гниют яйца, или картошка. Лапа чудища потянулась к лицу школьника, от чего он вздрогнул, машинально отползая назад, зарываясь в снег еще больше.       Тревожное замечание, что надо бежать крутилось в голове, неслось главной мыслью, страх казался уже не таким реальным, как угроза от всех нависающих над ним чудовищ.       И он побежал. Ноги путались, утопали в сугробах, дыхание сбивалось, тошнота подкатывала к горлу, в висках бушевала кровь; руки больно резал морозный ветер, дорожки от слез неприятно жгли, а постоянно запотевающие очки то и дело скользили по переносице вверх вниз. Антон не оборачивался: не хотел и очень боялся, он не слышал треск снега позади, скрип чужих ботинок или шорох копыт, нет, в ушах звенела собственная кровь, а стук собственного сердца был громче сбитого дыхания.       В момент, когда Петров понял, что вокруг одна темнота, а рядом никого нету, он обернулся: позади никого не было, никто за ним не гнался и не пытался съесть, он присел на поваленное дерево, уставившись во мрак тайги.       – Тоша… – прозвучало отдаленно и требующе, голос не был похож ни на Козла, ни на Медведя. Антон задрожал от страха, оглядываясь по сторонам, эхо его собственного имени отбивалось в густом частоколе, миновало овраг и долетало до его ушей еле слышимой угрозой.       Петров почувствовал холод позади, от чего его спину пробрала крупная дрожь, а мурашки расползлись по ногам и рукам. Антон медленно повернул голову, увидев позади себя темную фигуру в карнавальной маске.       В животе стянулся узел страха, казалось, волосы на затылке парня встали дыбом, а тело онемело и болезненно заныло. Существо дыхнуло Антону в шею, от чего подросток открыл рот, но крик застыл в горле, так и не вырвавшись наружу; чудище схватило Петрова за руки, а потом резко повернуло к себе, сияющие черные впадины карнавальной маски засветились страшным мерцанием, походящим на блик, а голова Совы казалась непривычно большой в сравнении с головой школьника.       Существо открыло клюв, не смотря на реалистичность карнавальной маски, казалось это и есть настоящим лицом лесных существ. Зловоние и зверский холод заставили Петрова пустить скупую слезу, а мочу течь по левой ноге, стекая от паха до пяток по штанине вниз. Парень до бликов зажмурил глаза, закричав от ужаса что есть мочи.       – Антон! Антон, проснись! – кто-то настойчиво дергал его за плечи, от чего парень резко подскочил с кровати, оглядываясь по сторонам: вокруг было темно, а силуэт, державший его за плечи, казался размытым и нечетким. – Что с тобой? – Карина еще раз тряхнула его, после чего Петров захрипел, судорожно хватая воздух ртом. – Ты плакал? – мать настаивала на разговоре, но помутневшее сознание парня вырисовывало страшные картинки во тьме собственной комнаты.       Антон рывком нацепил очки на переносицу и вскочил с кровати, дистанцируясь от матери на пару шагов. Петрова старшая с опаской глядела на сына, но руки убрала, все так же стоя у изголовья кровати.       – Зачем ты пришла?       – Антон, ты совсем с ума выжил? Время – ночь, чего разорался-то? – мама аккуратно приблизилась к испуганному сыну, который тяжело дышал. Она аккуратно схватила его за щеку, почувствовав мокрые следы от слез. Женщина покачала головой, тяжело вздохнув. – Отец будет ругаться, если увидит, как ты плачешь. Страшный сон приснился что ли?       – Да, мам. Я во сне плакал. Все нормально. – парень сглотнул, потихоньку успокаиваясь. Мама держала его руку в своих руках, приглаживая тыльную сторону ладони. Антон всматривался в тонкие пальцы матери, внимательно рассматривая узор вен.       – Антон. – Карина строго произнесла имя сына, плотно сжимая его ладонь. – Антон.       – Да, мам, ты можешь идти, извини, что разбудил, – парень на секунду прикрыл глаза, а как открыл – вместо заботливых рук матери его обвивали грязные чужие лапы, упиваясь острыми когтями в его бледную кожу. Антон резко поднял глаза и поник от ужаса: перед ним сидело нечто с зияющими как две черные дыры глазами, изогнутым в дивную гримасу ртом, зубы чудища были гнилыми, но острыми, словно клыки, губы треснувшие сухие, почти что синие, как у трупа, на белоснежное коже виднелись следы сосудов, черных ниток обвивающих шею, глаза, кривой и разбитый нос. Уши выглядели как обглоданные кости, на черепе местами были дыры. С треснувшего рта по каплям вытекала слюна, скатываясь на бледную руку парня. Дыхание существа было холодным и зловонным.       – Антон, – губы чудовища растянулись в непонятную улыбку, после чего существо с адской силой потянуло парня на себя, от чего школьник заорал от ужаса.       Чувствуя как адреналин оглушает, Петров погрузился во тьму, страх сковывал его всего, усталость накатила с такой силой, что парень не сопротивлялся тянущему ощущению тошноты. В голове кружились образы чудовищ, сменяющие друг друга, их слова, рты, которые постоянно были растянуты в улыбке. Впадины вместо глаз, липкие, истерзанные, грязные руки, порождающие личинки опарышей, противные голоса, устрашающие и особенные, иногда по-детски нежные и наивные.       Антон сомневался во всем, что видел, а может и не видел вовсе, возможно это был сон, или галлюцинация, а возможно это придумал его мозг после принятия таблетки. В пустоте собственных мыслей Петров потерял счет времени, он не просыпался, возможно, просто не хотел, возможно, просто хотел избежать возможного ужаса, который поджидал его в темных углах тайги. Парень сомневался, существует ли что-то из того, что он видел, было ли хоть что-то из увиденного реальным. Теряя связь с настоящей жизнью, Антон начал сомневаться в реальности его самого как личности. Возможно, не существовало никакого Антона Петрова, возможно, все было выдумкой. Чувство инертности и сюрреализма окатило разум парня, заставляя самые тревожные страхи оголиться: могла ли означать его мысль то, что все вокруг ненастоящее? Оля, мама, папа, Вова, сосед, да и поселок в принципе.       Школьник почувствовал, как безразличность уколола его разум: все стало неважным, малозначимым, да и страхи не были страхами вовсе. Антон метался, мысли путались, он не понимал, чего он боится, что видит на самом деле и существует ли он сам.       Кто он.       В подсознании промелькнуло воспоминание о школьной линейке в Москве. Жаркий сентябрьский день только начинался, толпились школьники полумесяцем у входа в школу, затаптывая чертежи, сделанные мелом на асфальте. Завхоз дядя Толя настраивал громкоговоритель, на невысоких ступеньках школы стояли первоклассники, которые только начинали этот долгий путь: каждый из них улыбался и смеялся, зачитывая стишок, который заранее подготовили родители. Директриса держала в руках огромный букет лилий, обольстительно улыбаясь всему персоналу.       Солнце поджаривало облачившихся в черные костюмы школьников, среди которых стоял недовольный Антон. Его класс был небольшим, разметка на асфальте перед ним четко обозначала «одиннадцатый А», недовольные одноклассники вздыхали и переминались с ноги на ногу, особенно часто это делали девчонки, натершие ноги неудобными «деревянными» туфлями.       – Тох, пошли сегодня на речку. – Вова, стоявший позади, ткнул Антона в бок, от чего Петров содрогнулся и подскочил на месте; парень позади выпустил смешок.       – С чего ты смеешься? Мне сейчас выговор устроят, за то, что дергаюсь, стоя в первой линии.       – Да ладно тебе, надо немного повеселиться.       Линейка закончилась спустя час, после чего все школьники, изнеможённые и недовольные, строем зашагали в школу на «первый урок».       Вова поравнялся с Антоном, распихивая одноклассниц, и, поймав темп товарища, начал петь гимн, нарочито громко и с глупой рожей. Петров ткнул его в плечо, намекая, что если кто-то заметит, то влетит не по-детски. Вова улыбнулся во все тридцать два, увидев обеспокоенного и чуток раздраженного Антона, ведь так он казался живым и, что самое главное, вовлеченным.       На речке они купались и дурачились: Петров, познавший вкус первой любви был счастлив и окрылен, рядом с Вовой он чувствовал себя нужным и желанным, чувствовал себя значимым; Вова в свою очередь был по натуре добряком и простаком, он тяжело считывал других людей, но завидя широкую улыбку на лице друга, всегда чувствовал тепло внутри.       Вовка был немного разбойным и непослушным, но, тем не менее, когда надо было поговорить серьезно, он снимал маску весельчака и всегда приходил на помощь. Антон помнил, как Вова всегда покупал один квас на двоих, когда летом они гуляли в парке, или как друг разрешал полежать на его коленях, пока сам отдыхал сидя. Друг был готов жертвовать многими удобствами ради близких людей, ради их блага; Вова, не единожды выигрывавший в олимпиадах по литературе, отказывался от предложения вступить в культурную консерваторию, хотя Антон знал, что именно большая сцена была давней мечтой друга. Вовка не мечтал играть, он рвался снимать, запечатлеть каждую эмоцию, будь она искренней или же лживой, он хотел организовывать чудо так же, как умели западные режиссеры.       – Вова, какой запад?! Какая Америка?! – гневно шептал блондин сидящему рядом другу. Парень беспечно улыбался, подготовившись зачитывать свой «секретный» для Антона реферат по искусству.       Вову никогда и ничто не останавливало, его мысли всегда были прогрессивны, позиция жесткая, на то время революционная, от чего ни у его отца, ни у матери, жизнь была не сладкой; хоть они и уважали выбор сына, но его быстро возросшее и четкое «я» многим мешало жить. Особенно, когда дядю, разъезжавшего по вечным командировкам, арестовали за пропаганду и измену государству. Дядька Вовы, Сан Саныч для своих, был директором Краснодарской сельской райком партии, всегда важный, с разными и интересными подарками; именно он показал Вовке, что такое запад, что там делают и производят. Первые западные фильмы, записанные на кассеты, парень получил от дяди на Новый Год, да так тому радовался, что чуть не задушил любимого гостя, кинувшись на шею. Сан Саныч редко бывал дома, как и положено гослицам, он всегда находился на страже порядка, под его контролем было до пятнадцати колхозов и несколько фермерских полей.       Сам Антон дядьку Вовы видел от силы три раза в жизни: запомнил он его плохо, размыто; знал, что Сан Саныч высокий, худощавый, всегда в костюме и с дипломатом под левой рукой. Улыбка у мужчины была широкой и приятной, не было у него в глазах чего-то плохого или злого. Петров помнил газеты на неизвестном ему языке, конфеты, ранее не виданные и даже кофе в стиках, которое он никогда не пробовал.       В прошлом году весной Саныча уволили, и это стало большим ударом для Вовы; парень несколько дней не ходил в школу, а когда пришел – в знак протеста начал одеваться в иностранные вещи: носил кепку с непонятным и нечитаемым для Антона логотипом, свитеры без полосок и узоров, как носили большинство учеников в гимназии; Вова даже начал отращивать волосы. Петров прекрасно помнил, как сильно его друг пытался бороться с режимом, как хотел жить свободно, но никогда этого не получал. Летом отец, видя, как сильно изменился сын, принял тяжелое решение отправить его в кадетский лагерь на два месяца. Ох и тосковал тогда Антон, сколько плакал, и материл все, на чем свет стоит. А вот вернулся Вовка совершенно другим: побритый под троечку, в бриджах да растянутой отцовской футболке.       – Да, Тоха, нелегко нам пришлось. Но ты дождался, – стоя на пароме, Петров сдерживал скупые слезы; слова Вовы заставили сердце колотиться как бешенное, а щеки залились румянцем. Возможно, друг имел в виду, что рад тому, что хоть один его близкий человек всегда оставался преданным, но Петров надеялся, что не один чувствует такое тепло внутри, но рассказать он никогда не решался, боялся отвращения и непонимания, а и возможно жестокости со стороны единственного значимого человечка в его жизни.       Так и шли дни: Вова от своей позиции не отказался, единственное – пообещал отцу одеваться по форме и стричься вовремя, но за слова его никто не мог упрекнуть. Да и отец его знал, что бесполезно с сыном спорить, все равно по-своему делать будет.       – Знаешь, Тох, мне с тобой так хорошо, – начал Вова, поднимая глаза к небу, – Ты отличный друг, мы с тобой прямо как братья. – Петров на такие фразы дежурно улыбался, ожидая услышать от товарища совсем другое признание.       Антон мечтал вернуть ту самую беспечность, которую испытывал в Москве, то чувство покоя и детского счастья, что витало в воздухе, когда он был рядом с Вовкой, но уже ничего не было таким легким и радостным: дни затянулись в серые будни, а всепоглощающий ужас оставил настолько глубокую рану, что, кажись, было невозможно вернуться в прежнее состояние.       Психика Петрова пошатнулась, сотряслась, как в самом жутком ужастике и достигла своей кульминации той ночью. Антон думал, что умер, или же, что его не существовало вовсе, и все воспоминания и видения были придуманы им самим или написаны чьей-то рукой. И грозные глаза Ромки, и вопиющие днища чудовищ, и плачущая Оля… Оля. Антон стряхнул собственное сознание. Нет, он не сумасшедший, он реальный, как и его страхи, и плач сестры, и её виденье. Не только он слышал чудовищ, их слышала и его сестра.       Мысли об Оле не давали покоя, раздражая донельзя беспечную голову, ком тревоги прокатился по телу и Петров почувствовал, как кровь приливает к конечностям; с тяжелым вздохом он распахнул глаза и осмотрелся вокруг. Школа. Одноклассники. И все смотрят на него с опаской. Антон сглотнул тяжелый ком и уставился на доску: шел урок математики.       Парень не знал, как он оказался в школе, как вышел из дома, какой день недели. Он даже не понимал, какой урок отсиживает – первый, последний или третий, к примеру.       Тревожность прокатилась снежным комом по его телу, когда он понял, что даже не помнит, какая еда была на завтрак. Дыхание сбилось и Петров начал задыхаться: парень взял в руки карандаш, чертя на пустом листке тетради каракули. Сердцебиение пришло в норму, а рука продолжала хаотично выводить непонятную картину грифелем. К концу урока, Антон пришел в себя: школьник раскачался на месте и, почувствовав как сладко терпнут ноги, попытался сдвинуться с места.       Полина, ставшая на пути Антона, сканировала его взглядом с макушки до пят, скрестив руки на груди. В её холодных голубых глазах читалось недоверие и подозрение, от чего Петров постарался поравняться с ней и улыбнуться.       – Что там, Полина? Я странно выгляжу? – парень чувствовал, как дергается его глаз из-за перенапряжения, и как внимательно и по-лисьи Морозова смотрит на него.       – Составишь мне компанию в столовой? У меня есть вкусный обед, – девушка улыбнулась, предлагая выйти в коридор. Петров кивнул, после чего они направились в столовую.       У Антона смешалось все в голове, все, что он видел и слышал, что чувствовал и знал; парня настораживал испуганный и недоверчивый взгляд одноклассницы. Сидя за столиком, Полина удивленно смотрела, как Антон недовольно копается в собственном обеде, царапая ногтями поверхность деревянного стола. Аппетита у школьника не было, хотя он и не помнил, когда последний раз нормально ел; чувства и эмоции внутри него стянулись в узел беспокойства и Петров ощущал, как по телу идет тяжелый спазм боли и тошноты.       – У вас москвичей принято ходить в школу за час до начала занятий? – одноклассница удивленно смотрела на блондина, а он, прищурившись, сначала не понял, о чем речь. – Ты утром пришел в школу и сразу завалился спать, я сначала подумала, что тебе плохо, и надо бы помочь, но испугалась, что ты можешь резко меня ударить или еще что. Извини.       Антон почесал затылок, пытаясь придумать оправдание для своего необычного поведения, но девушка и не хотела над ним издеваться; глаза Полины были наполнены беспокойством и удивлением, где-то в этом бушующем море проскакивал страх, но Петров не рассматривал одноклассницу с интересом. Его тревога постепенно возрастала от взгляда девушки напротив, вопрос повис в воздухе, и ответ на него не знал даже Антон, он не понимал, почему Полина сказала «принято», подчеркивая цикличность и постоянность действия, почему она боялась, что он её ударит? Парень, осознавая, что вопрос останется без четкого объяснения, решил сменить тему в другое русло.       – Слушай, а ваш поселок… чем он отличается? Что тебе тут нравиться? Есть ли здесь что-нибудь необычное? – Петров бодро ковырял вилкой кашу, смотря Морозовой прямо в глаза. Полина резкой смене темы не обрадовалась, но наседать не стала.       – Ты бы для приличия, Антон, хотя бы на мои вопросы отвечал, – девушка хмыкнула, запивая чаем сделанный дома бутерброд. – Наш поселок самый старый из области, поэтому он нравится многим жителям. Здесь исконно обитают виноделы и охотники. Мой дед был охотником, и большинство мужчин были охотниками, так как рядом тайга, и во времена Первой Отечественной Войны выжить можно было лишь охотясь на зверей. Виноделы зарабатывают тем, что ездят в ближайший поселок продавать вина, так как недалеко стоит колхоз. Есть некоторые странности, если тебя интересуют страшилки, то, конечно же, могу тебе рассказать. – Морозова ухмыльнулась, увидев заинтересованное лицо парня и коварно по-дружески подмигнула.       – Да, мне очень интересно. – Петров немного оторопел, но постарался расслабиться, дабы не выдать собственное волнение.       – Давай по очереди. – Полина прищурила глаза. – Ты уже задал вопрос, теперь я. – Антон утвердительно кивнул, опуская взгляд в стол. – В Москве учатся только богатые дети?       – Нет, там учатся такие же дети, как и в этом поселке, – столь легким и глупым вопросам парень обрадовался. – Так что там по местным страшилкам?       – Их всего три. – Поля обворожительно улыбнулась. – Ты перешел, потому что не потянул по оценкам или слухи про то, что твой отец бандит, и из-за этого вы переехали в эту глушь, правда?       – Нет и нет. – Петров хмуро осмотрелся. – Расскажи мне про страшилки.       – Ну, первая страшилка про гараж в лесу. Говорят, дети, чьи глаза наполнены слезами, а сердце окутано страхом, во тьме тайги найдут таинственный зеленый гараж, из которого никогда никто не выйдет, – девушка наклонилась к парню, обозначая информацию, которую она хотела сказать, суперсекретной. – Говорят, младшая сестра Рытикова два года назад пропала в том самом гараже. – Полина разогнулась, поправляя рукава пиджака, после чего нервно закрутила прядь волос, меряя парня неоднозначным взглядом. – Ты, Антон, болен?       Парень нахмурился, сдвинув брови к переносице. Вопрос был прямой и простой, но что за глупый акцент на слове «болен»? Школьник неудобно качнулся на месте, потирая глаза пальцами.       – Да, у меня близорукость. – Морозова после такого ответа шокировано уставилась на парня, желая что-то добавить, но не успела, её прервал встречный вопрос. – Какая вторая страшилка?       – Это очень старая страшилка о школе. Говорят, что во время Второй Отечественной Войны, когда в школе была бригада немцев, одна из учениц, которая была первой пианисткой деревни, пробралась в спортзал, чтобы подорвать всех вместе с собой. Она хотела отомстить за семью, которую расстреляли. Так вот, немцы узнали о её плане, поймали и заставили играть им на пианино, пока глумились над ней. В конце концов, девочку облачили в шкуру дикого волка и подожгли у местного оврага. Перед смертью она выла и извивалась, как дикий волк. Вот и сейчас, ходит страшилка, что ночью, возле того оврага бродит дух девочки в волчьей шкуре. – Морозова запнулась, перед тем как спросить еще один вопрос. – Антон, ты болен психически? Не.. Не пойми меня неправильно, ребята из школы перешептываются о твоем состоянии, прошло две недели с тех пор, как ты перевелся, а общаться ты ни с кем не хочешь.       Петров громко сглотнул, чувствуя как ком распирает слизистую горла, как гудит в голове, как быстро бьется его собственное сердце.       – Две недели? – Антон сжал вилку в руках, кусая внутреннюю сторону щеки.       Парень судорожно схватился за голову, сжимая виски, массирую лобную долю. Его пробирал холодный пот, а табун мурашек щекотал спину.       – Антон… Я… Я не хотела тебя обидеть.       – Нет, нет, – школьник глубоко вздохнул, улыбаясь дрожащими губами. – Быстро время летит после переезда. Я не общительный, Полина, потому что готовлюсь к экзаменам, да и за друзьями в Москве скучаю. Здесь все непонятное, новое и жуткое. Особенно тайга. – Петров нервно поправил очки. – Будешь моим другом?       – Да, конечно. – Морозова улыбнулась натянуто и не искренне, от чего парня передернуло. – Дак вот, третья страшилка о духах леса. Говорят, они оберегают тайгу от злых людей. Некоторые говорят, что они злые духи, которые съедают всех попавших и потерявшихся в лесу. Бабушка всегда говорила про эту сказку так: живое к живому, мертвое к мертвому.       – И каждый скрип, и скрежет зуб,       Заставит тебя в лес нырнуть.       И пасть волка, и нос лисы,       Учуют страх твой за версты.       Кишки, язык, и глаз сетчатки,       Смакуют зайчики и козлятки.              Блондинка, стоявшая за спиной Поли приятно улыбнулась, скалясь на Петрова, после чего дернула подругу за рукав пиджака.       – Вот такая сказочка, Петров. Поля, пойдем.       Антон затаил дыхание и, переполненный внутренней тревогой, встал с места. Быстро выдавив извинение, парень, придерживая рот рукой, помчался в туалет. Захлопнув за собой дверь, и защелкнув щеколду, Петров скрючился, чувствуя как ком подступил к горлу. Закончив, Антон сел на плитку, ощущая вселенский холод. Стишок, по натуре детский и смешной, казался Петрову пугающим, как страшилка на ночь. Парень не понимал, в какой временной промежуток он перестал размышлять, когда именно его мозг отключился.       – Слышь, очкарик, выходи, – низкий бас прокатился в небольшом помещении, от чего Антон вздрогнул, понимая, кто его ожидает. Открыв дверцу, он увидел Рому: парень стоял, возвышаясь, в кожанке поверх спортивной ветровки, шапки на нем не было, а вот привычная сигарета за ухом наблюдалась. – Нашел ответ на вопрос, педик?       – С чего ты вообще решил, что я его искал? – Антон, находясь в полуобморочном состоянии, нашел силы подняться, хотя это не сильно помогло, и Пятифанов до сих пор возвышался над его белой макушкой. – И какого это хуя я педик?       Рома подошел ближе, затолкав Петрова в кабинку, из которой блондин только что вышел; Пятифан схватил одноклассника за ворот рубашки, притягивая к себе ближе, приподнимая, чтобы быть на одном уровне. Антон чувствовал, как начинает задыхаться, как немеют руки и ноги, как противно по телу льется тревога и страх. Петров не мог даже замахнуться, сил еле хватало на то, чтобы попросту дышать.       – А ты вспомни. – Рома уверенно оскалился, в его черных глазах плясали искры ненависти и презрения, от чего Антон поежился, а его глаза противно заслезились. – Ещё раз подойдешь к Полине, пеняй на себя, ушлепок. – громоздкие руки Пятифана сдавливали шею, от чего Петров начал кряхтеть и кашлять, пытаясь вдохнуть. – Тебе осталось не так долго, пидор.       Слезы покатились сами по себе, Антон, сам того не понимая, не стал отпираться, мечтая умереть, парень понимал, что звери не оставят его в покое и, скорее всего, в жизни ничего не наладиться. Петров так хотел умереть, что опустил руки, закрыв глаза: страх рассеялся, тревога тоже, только слезы не унимались и продолжали течь по щекам. Рома отбросил его в стену, плюнув куда-то в сторону и ушел, громко хлопая дверью. Антон сидел на холодной плитке, не находя в себе сил даже встать. Тело окоченело, руки и ноги покалывало, перед глазами плыло, блики света казались слишком яркими, и даже вонь в туалете не заставила школьника брезгливо убежать из помещения.       Он провалился в темноту. Там его ждал Вова, живой и улыбающийся, такой родной и не забытый. Сердце сжалось, обливаясь кровью, и Антон медленно поковылял к нему, с трудом передвигаясь. Друг бросал булыжники в воду, стараясь пустить их как можно дальше, а когда зашелестела трава позади, Вова обернулся, улыбаясь во все тридцать два. Он протянул руки к Антону, и блондин послушно опустился на колени рядом с сидящим другом. Вова притянул его к себе, крепко обнимая двумя руками, иногда поглаживая по взмокшей спине. Очки больно поднялись и впились в лоб, но Петров не обращал внимания на это неудобство, он лишь скрестил руки за спиной Вовы и заплакал. Слезы лились потоком неприятным, тревожным; иногда блондин прерывался, так как начинал задыхаться от собственного горя. Горечь во рту, сухой язык и неприятное ощущение пустоты и обиды переполняло его, спина раз за разом дергалась, ребра и диафрагма хаотично сжимались и разжимались по мере того, как Антон хаотично вдыхал и выдыхал. Выдохи его были рваными, наполненными ненавистью к себе и неприязнью к собственной жизни. Голова гудела, виски налились кровью, от чего блондин все сильнее зажмуривался.       – Тох... я рядом.       – Ты врешь, – рвано выдохнул Антон, отстраняясь на пару сантиметров и глядя в зеленые глаза друга. В глазах Вовы было ощущение природы, такие обычные, но такие жизнерадостные и особенные, как и сам Вовка. Петров смотрел и утопал в диком лесу, или в заросшей степи, сам того не зная. – Ты врешь, Вова.       – Почему ты плачешь? – друг пригладил мокрую щеку, вытирая крупные слезы, после чего небрежно встрепал макушку Антона. – Ты должен держаться. Должен быть сильным.       – Я больше не могу. – и никогда не мог.       Петров не мог передать того, что происходило в его душе: физическая боль это самое малое, что он чувствовал, синяки, раны, ссадины – все это можно было стерпеть, но пустота и одиночество внутри съедали его, не давали дышать и разумно мыслить. Антон чувствовал себя опустошенным, брошенным, ненужным; казалось, весь мир против него, все вокруг его ненавидят и считают психом. Он не помнил, что случилось за две недели, не помнил, как ходил в школу, сидел напротив мамы, не помнил её грустного и вечно уставшего лица, он даже не мог вспомнить обеспокоенное лицо Оли – а парень знал, что оно было именно таким. Антон не помнил, принимал ли он таблетки за эти две недели, ел ли, спал ли. Что он вообще делал. И он понимал одноклассников, которые смотрели с опаской, понимал, что все происходящее вокруг ненормально, но противиться этому не мог, и даже не знал как.       – Тоха, ты все сможешь. Все!       – Я ничего не могу. – Петров склонил голову, крупные слезы скатывались, падая на пыльную землю, а руки, упершиеся в собственные ноги, дрожали, нервно скользя по штанам. – Меня все шарахаются, как огня, ненавидят, смотрят с презрением, даже твой взгляд уже не такой, как раньше, и ты не хочешь быть моим другом. Ты забыл про меня.       – Ты сам не хочешь меня видеть, – друг улыбнулся с ноткой обиды и горечи; у Антона перехватило дыхание и, как только он открыл рот, дабы возразить, Вова оттолкнул его и полетел камнем вниз.       Руки Петрова панически затряслись, пересохшие губы дрожали, как и намокшие белые веки; Антон глянул вниз, но там уже никого не было, ни Вовы, ни озера. Его крупно затрясло, и он закричал, жутко и истошно, как кричат уставшие люди. На плече парня легла тяжелая рука и сжала его. Петров обернулся: перед ним сидел Рома, смотрел он с ненавистью, с таким презрением, коего Антон в своей жизни ещё не видал.       – Тебе жить осталось хуйню.       – Я знаю. – Петров со злостью скинул громоздкую руку со своего плеча и агрессивно толкнул Рому, чтобы тот свалился на землю спиной. Антон залез на него и, сидя сверху на торсе, замахнулся кулаком. – Я знаю, блядь! Знаю! – и ударил. А потом ещё раз и ещё. И сколько бы Петров не бил, взгляд соседа не менялся: такой же густо черный, ненавистный, полон презрения.       По смуглой щеке стекала кровь, сухие губы были разбиты, как и ровный точеный нос, с густых бровей струйками стекала кровь, саднило левую скулу, а взгляд не менялся. Антон глянул на свои руки и его начало тошнить. Испачканные чужой кровью костяшки саднили и неприятно тянули, кожа начала печь и чесаться. Парень отпрянул от соседа и его вырвало. Ощущение пустоты внутри его настолько сильно пугало, что отстраненный, но ненавистный взгляд Ромы казался справедливым.       – Извини. Извини. – и так еще несколько раз.       Антон подошел к обрыву и глянул вниз: пустые горные скалы пугали высотой, деревья у подножья сверкали острыми ветками и шелестели листвой. Недостоин жить.       – Тоша, мне страшно, – нежные детские руки обхватили его ладонь залитую кровью, от чего парень повернулся, видя заплаканную Олю. – Не надо, не прыгай. Пожалуйста, не бросай меня.       Сестра плакала, её глаза раз за разом наполнялись слезами, которые капали с подбородка на сухую землю. Антон тоже плакал, скупо, бесчувственно. Он прижал сестру к себе, ощущая её тепло, дрожь, страх. Он чувствовал, как она боится и как дорожит тем, что есть. Петрову стало стыдно, гнев, направленный на самого себя, обрушился потоком тревожных мыслей, и парень сильнее сжал сестру в объятиях.       – Не брошу, – он закрыл глаза, а когда вновь открыл, перед ним оказался школьный туалет.       Петров засунул руку в карман и вытащил пластинку таблеток. Парень долго рассматривал их и, решившись, вкинул в себя одну. Неприятная дрожь отпустила, как и гнев, обида, и все, что скопилось за столь короткий период. Антон поднялся и, держа равновесие с помощью холодной стены, вышел из туалета.       – Ой, это ты! – его подхватили под руку и Петров, в непонимании, отстранился. Под его рукой оказалась Таня, уже знакомая «мадам» Бабурина. – Ты так тяжело идешь, я просто хотела помочь, не смотри ты так! – девушка улыбнулась, и Антон поддался, приняв помощь. Они сели на ближайшую лавку и девчонка в юбке начала радостно крутить косички. – Я Таня Корчакова, из десятого класса, а ты?       – А я главный враг твоего обольстителя, – хмыкнул блондин, чувствуя, как в экстазе покалывают пальцы на руках.       – Это ты про Сёму, что ли? Да ты что! Я с такими бандюгами не дружу. Да и какой с него обольститель, девушки любят прогулки, романтику, а не сердечко из окурков на асфальте. – Таня хихикнула, и Антон тоже расслабленно выпустил смешок. – Ты чего такой помятый?       – Сил нету.       – Это Рытиков их тянет. Никому нельзя с ним общаться.       – Откуда ты знаешь про него? – Петров удивленно глянул на девушку, а та уставилась в пол.       – Видела вас возле столовой пару недель назад. Ты уж извини, я просто очень любопытная. – Таня неловко улыбнулась, покручивая косичку.       – Раз уж такая любопытная, то уже знаешь, как меня зовут. – Антон откинулся к холодной спине, раздумывая. – А... а что ты знаешь про Рытикова?       Корчакова огляделась по сторонам и сократила дистанцию между ними, переходя на шепот:       – Рытиков два года назад потерял сестру, а после этого ополоумел. Слетел с катушек, днями торчал в тайге, один раз и вовсе потерялся, искали его неделю. Вся школа была на ушах, вся! Его искали даже жители соседнего поселка, но тайга дремучая и если отойти пару километров, то можно потеряться, поэтому весь лес никто не прочесывал. Уж даже предположили, что умер, а потом Артем вернулся, но... но это уже был не Артем. Мы с ним хорошо общались, я даже поддерживала его, когда сестра пропала, но все без толку. Вот тайга и забрала его. – Таня закончила, но увидев, что Антон все еще слушает, поняла, что ситуация требует подробностей. – Вернулся он грязный, но здоровый. Не голодал и не чувствовал жажду, хотя неделю бродил по лесу. Он каждый день после школы шел в тайгу, ни с кем не общался, а если пытался, то человек этот пропадал. Вот после трех пропавших школьников его заметил Пятифанов Рома, начал бить, если он с кем-то общался, и Артем отступил, стал отшельником.       – А кем были эти школьники?       – Ну... они были из неблагополучных семей, забитые, тихие, неразговорчивые и худощавые. Ленка Сипова, Олег Жуков и Валерка Остапов. Они все были коренными жителями и у всех были младшие братья или сестры, так вот потом пустили легенду, что Рытиков забирал их жизни в обмен на жизни родных. Но доказать нельзя было, милиционеры лес прочесывали, но не весь, говорю же, там страшно, можно потеряться, ну и разводили руками, мол «нету тела – нету дела».       – А... а почему Рома его не боится? – Антон уставился на Таню, а та пожала плечами.       – Не знаю, Антон, не знаю. Говорят, Рытиков забирает тех, у кого сердце черное. – Петров вопросительно на неё посмотрел. – Ну, то есть, человек ранимый. Печали в жизни у него много мол, и страхов в охапку.       – А Рома что, бесстрашный?       Корчакова заливисто засмеялась и ткнула парня в плечо.       – Умора ты, Антон. Ромкин главный страх – потерять Морозову, без неё он жить не может, – и тут уже засмеялся парень. – А чего ты смеешься? Полинка вон радуется, Пятифанов за ней собачкой бегает с шестого класса, от всего и вся уберегает. Романтик. – Таня мечтательно вырисовывала круги балетками по полу. – Эх, не то, что Сёма.       – А чем он романтик? Тем, что всех своих «конкурентов» изувечил?       – Он никого не бьет просто так, – раздумчиво произнесла Таня. – И конкурентов, как ты высказался, он не бил. Полина никогда в их сторону не смотрела, поэтому Роме не за чем марать руки о кого попало.       Антон хотел спросить, чем же он не такой как «кто попало» но передумал ерничать, увидев грустный взгляд девушки.       – Да чего ты, и тебе встретиться принц. – Петров и сам не понял, почему решил оказать словесную поддержку, почему эта фраза вырвалась быстрее, чем он успел подумать.       – Эх, Петров, Петров. Таких, как Рома, уже нету. И красивый, и сильный, и умный. Будущий милиционер!       – Прям командир будущего уголовного учета, – съязвил блондин, на что Корчакова насупилась и сложила руки на груди.       – Ты видишь только обложку. Тебя он не любит, потому что ты возле Полинки и Рытикова крутишься, он беспокоится. Хотя и оправдывать я его не хочу, ты вроде парень хороший.       – Спасибо, – комплимент от девчонки смутил Антона, от чего он сам потрепал себя по волосам, успокаивая. Конечно, ему говорили, что он красивый и важный, но это был Вова, и чаще всего он говорил в шутливой форме и дружеской, а комплимент от Тани звучал искренне и глубоко, будто она увидела что-то внутри самого Петрова.       – Ты, кстати, домой не собираешься? Уже четвертый час идет.       – А ты? – Антон с интересом посмотрел на девушку, пока она крутила косичку.       – Я жду звонка и буду идти на художественный кружок. Аркадий Петрович должен скоро подойти. – Таня кивнула на двести тринадцатый кабинет. – Вон там занимаемся.       – Ого. И много туда учеников ходит? – Антон с интересом взглянул на деревянную дверь, а после и на Корчакову.       – Хочешь посмотреть? – девушка лучезарно улыбнулась, вскакивая с лавки.       Антон уколол себя. Зачем спросил? Мысль тут же вырисовалась в сознании, но сказанного не вернуть, а интерес подогревала такая радостная и хихикающая девушка. Петров кивнул, и, поднявшись с лавки, поплелся за девочкой. Легкая дверь кабинета открылась, и они зашли: внутри стояли порядка пяти мольбертов, пахло краской и керосином, скорее всего, некоторые ученики любили масляные краски; на доске было воодушевляющее заявление «свобода в каждом слове, кисти, творении!». Антон, будто завороженный прошелся вдоль кабинета, заскрипел старый пол, качнулся первый мольберт. Парень заинтересованно заглянул и краем глаза заострил внимание на яркости красок, светившихся на полотне. Поле, такое зеленое, местами болотистое, где-то с оголенной темной землёй, небо нежно голубое и чуток осветленное, с оттенком желтого и белого, а вдали – девушка в красной шляпе, легком платьице розового оттенка, она машет руками и бежит вдоль в направлении горизонта, под её легкими и немного испачканными ногами прогибается трава, сорняки щекочут её икры. Счастливая – почему-то представил Антон.       – Красиво, правда же? – спросила Таня, появившаяся за спиной, когда заметила увлеченный взгляд парня. – Это картина Толика.       – Выглядит... счастливой, – неуверенно и чуть смято сказал блондин, качнувшись на месте. Глаза Корчаковой сию же секунду засветились, и она радостно похлопала в ладоши.       – Да! Именно так! Он её написал и назвал картину «Счастливая», – девушка указала вниз, на подпись, кривую, немножко размытую, но такую же яркую – оранжевую. — У тебя дар предвидения!       Антон чувствовал всемирное спокойствие в этом маленьком душном кабинете, больше его не волновали звери, злой Ромка, Семён, недовольные родители. Всё отошло на второй план, когда он погрузился в атмосферу этого класса.       – Нравится, да? – Таня улыбалась во все тридцать два, наблюдая, как Антон внимательно рассматривает все предметы. – Проходи, не стесняйся, может, предвидишь названия и следующих картин, – девушка хихикнула.       Парень двинулся дальше, возле разрисованной табуретки стоял черный мольберт, а на листе рисунок бушующего моря: оно переливалось, играло красками, передавало бурление и шум, казалось, сам Антон оказался на корабле посреди шторма.       – Это картина Ули. Она любит рисовать одной краской или двумя. Здесь только голубая краска с примесью то черной, то белой. Акварель. Уля любитель пейзажей и почти все они передают разные эмоции, это полотно называется «Жизнь», и, мне кажется, это очень подходящее название. – Таня указала на синюю надпись в левом нижнем углу, а после пошла к следующему. – Вот это моя картина, – девушка развернула мольберт, и парень ахнул. Из полотна на него смотрели как будто настоящие глаза Смирновой, её острые брови придавали взгляду уверенность и хитрость, туго завязанная коса была как в жизни: крепкая, с русыми волосами и зеленой резинкой, губы сжаты в ухмылку, а руки сложены на груди. Катя на полотне была почти реальной, или же Антону так казалось. – Да, да, ваша староста. Я люблю портреты, у меня их много, – она показывала рисунки многих школьников, среди них были и те, кто парню знаком, и незнакомцы, но каждая картина имела свою особенность – губы, как настоящие, будто силились что-то сказать сквозь плотную бумагу.       – Твои картины говорят, – улыбнулся Петров, смотря на Корчакову.       – Да, ты не первый, кто так говорит. Толя и Уля всегда на меня злятся, когда заходят в этот класс, боятся, что сойдут с ума и картины начнут с ними говорить, – девушка засмеялась, после чего села на табурет. – Нас всего трое, Аркадий Петрович частенько оставляет нас без присмотра, поэтому мы с ними близкие друзья, частенько пьем чай здесь и делимся жизненными проблемами. Здесь так комфортно, что никто не стыдится показывать свои творения.       – Потому что они великолепны, – обольстил Таню Антон, от чего она засмущалась, уже привычно покручивая косичку.       – Эй, руками не трогай! – панично взвизгнули за спиной, от чего Петров аж подскочил, поднимая руки, как преступник перед милицией. Перед ним стоял тощий парень ростом под сто восемьдесят сантиметров: в его руках была огромная коробка, из которой выглядывали баночки; девчонка, спрятавшаяся за спиной того самого Толи с интересом наблюдала за новым человеком, а потом что-то тихо прошептала другу на ухо. – Ты... Петров?       – Да. – Антон неуверенно опустил руки, пока двое на входе смотрели на него с опаской, изучая. – Я...       – Он будет вместе с нами теперь! Антон мой друг. – Таня похлопала парня по плечу, подходя к ребятам.       Толя и Уля прошли к Петрову, изучая его взглядом. Незнакомая девчонка была выше Антона, но ниже своего друга на пару сантиметров, худощавая, с короткими волосами по плечи и удивительной родинкой под глазом. Они рассматривали его, перебрасываясь с Таней колкими фразами, мол «и втроём хорошо», «парное – к несчастью», но блондин не встревал: в их среде он был чужаком, а, возможно, он хотел переложить ответственность за этот выбор на троицу.       – Рытикова сюда только не таскай, – по окончанию их недолгого спора, выпалил Толя и уселся за свой табурет.       – Я Ульяна, из девятого класса. Мы не знакомы лично, и меня предупреждали, что ты странный, поэтому извини, если поначалу с нами будет непросто, – девушка села за свое разрисованное авторское место, убирая старую картину.       Таня игриво подмигнула Антону, подходя к большому шкафу, из которого достала принадлежности для рисования.       – Ты чем предпочитаешь писать картины?       – Карандашами, – чуть смутившись, ответил Петров, а, заметив удивленные взгляды Толи и Ули, и вовсе замялся.       Таня протянула ему коробку цветных карандашей, но парень ожидал обычный, серый карандаш. Корчакова немного изумилась, но виду не подала, создавая впечатление, что она понимала мысли своего новоиспеченного друга. Они расселись по местам, от чего Антону стало ещё более некомфортно, ведь он никого не мог видеть за высоченным мольбертом.       – Здравствуйте, ученики, – хриплый голос отозвался у Петрова в грудной клетке, и он взглянул на учителя: обычный, старенький, скорее всего, седьмой десяток живет, предположил парень. Аркадий Петрович был улыбчивым, говорил немного с запинкой и картавил, но в целом создавал образ хорошего человека.       – Здравствуйте! – громко произнес Антон, от чего гнетущая тишина, висящая в кабинете, стала более угнетенной.       – Антон, он глухой. – Таня неловко покосилась на блондина, извинившись одним взглядом.       – И как мне с ним...       – Юноша за счастливым мольбертом, встаньте. – Аркадий Петрович произнес это громко, от чего Антон натянулся, как струна, и на негнущихся ногах поднялся, отходя от своего «рабочего» места. – Я Аркадий Петрович, свое имя запиши на доске. Я ничего не слышу, но прекрасно вижу, поэтому попрошу тебя не говорить гадостей и работать в тишине, так как мои ребята уважают труд друг друга, – учитель вежливо отошел в сторону, давая проход к доске, и парень, взяв в руки мел, написал заглавными буквами: – Антон Петров. Хорошо, Антон, будем знакомы, – мужчина улыбнулся, жестом указывая стать напротив него. – Твое первое задание нарисовать себя, чтобы я знал, какой ты человек. Если ты пройдешь этот трудный экзамен, ребята поделятся своим опытом и покажут свои первые картины, ведь задание у всех было одинаковое. Я не слышу, поэтому я должен увидеть, какой ты, без слов.       Антон кивнул, хоть и не понял до конца сути требуемого. Когда он сел на табурет, то посмотрел на ребят: все увлеченно занимались своим делом, творили новые шедевры, а его голова наливалась мыслями, как же изобразить самого себя без слов. Петров долго думал, грифель карандаша уже в сотый раз касался бумаги и в сотый раз уходил от неё, оставив только колотый след. В голове было пусто.       Как мог охарактеризовать себя Антон? Послушный, тихий, неконфликтный. Возможно, душный, иногда «приторный». Приторный. Петров улыбнулся белому листу.       – Ты, Тоха, очень приторный! – Вова улыбнулся, тягая парня за нос.       – Да в каком смысле?!       – В обычном, – засмеялся Вова и потрепал его по макушке. – Вот на тебя смотришь и хоть к ране прикладывай. Хороший ты.       Антон расплылся в улыбке, не замечая, как рука сама начала выводить знакомый силуэт: перед ним оказался силуэт Вовы и его самого на берегу реки; они были счастливыми, свет весеннего солнца заливал их лица, рядом росла ива, здоровенная, лишь одна её ветка помещалась на картине. Речка же была спокойной, местами школьник затемнил её, как и листву дерева. Небо ясное, но с громовыми тучами, Антон помнил, как они в тот день попали под ливень. Улыбка Вовы казалась ему настоящей, живой, его зажмурившиеся от солнца глаза и помятый пиджак; особенно Петрову понравилось то, как он изобразил его руку, покоящуюся у блондина на плече, а вторую – на носу.       Когда же школьник закончил, то с ужасом понял, что написал в левом углу. Страх овладел его сердцем, сжал его, а кровь в висках зашумела. Возможно, это было естественной реакцией тела на собственную натуру, но Антон знал – это нельзя никому показывать.       Учитель, буквально выросший из пола, положил ему руку на плечо, произнеся одно:       – Любовь, – четко, ясно, без тени сомнения и осуждения; так, как будто этого хотел сам Антон.       Карандаш в его руке дрожал, как и плечи, а вот рука учителя оставалась спокойной, не давящей, не осуждающей. Мужчина не отпрянул, не смотрел свысока, не ощущалось в его словах и поведении даже намека на брезгливость. Он успокаивающе похлопал парня по плечу и, развернувшись, зашагал на выход из класса.       – Ты принят. – тихо прошептала Таня, так, будто их мог кто-то услышать.       Но Антон не слышал, карандаш в его руке дрожал, а он сам чувствовал, как липкий пот скользит по спине, рукам и ногам. Хаотичный поток мыслей не останавливался, набирал обороты, цепляя попутные вопросы. Почему Аркадий Петрович ничего больше не сказал, почему решил, что именно Петров достоин быть в кружке, почему... не осудил? Слёзы, застилающие глаза, скупо скатились по щекам, от этой картины веяло теплом, но в душе школьник чувствовал себя грязным и ненавидел собственное нутро.       Когда Таня поднялась с табурета, Антон смахнул слёзы и быстро скомкал лист, находящийся на мольберте. Корчакова отпрянула, так и не успев рассмотреть шедевр друга. Толя и Уля, заметив «стычку» напряженно выглядывали со своих рабочих мест.       – Ребят, давайте покажем Антону наши первые картины! – Таня натянула улыбку, разводя руками в сторону, прикрывая друга собой. – Он чувствует себя неловко от ваших взглядов, – укоризненно подметила девушка, сощуривая глаза.       – Пусть он сначала покажет. – Толя гневно встал с табурета, держа кисть в руке. – Ты притащила этого чудака к нам, а учитель сказал «Любовь», да что он там написал? Он даже не может показать! Вдруг он там...       – Это личное, Толя! – взвизгнула Уля, встревая в перепалку. – Ты бы хотел обнажать душу перед теми, кого не знаешь?! Ты ведь знаешь, что такое первая картина.       Толя зло рыкнул, но настаивать дальше не стал. Девушки пошли к шкафу, вынимая оттуда свои первые картины. Антон сидел подобно статуе, мелкая дрожь сеялась по телу, а в висках набатом стучала кровь. Таня, потрепав его по плечу, улыбнулась и протянула свой холст. Петров трясущимися руками взял творение девушки и посмотрел.       – Это этап доверия. Мы показываем тебе то, что когда-то стыдились показать другим, – подчеркнула Корчакова, внимательно следя за реакцией парня.       На холсте был изображен паром: туча людей, как бывает в Москве во время час пика, и все разные, но расплывчатые, силуэты, яркие, непонятные, а в центре платформы – Таня, ожидающая поезд. Её одежда была разноцветной, такой яркой, будто она собрала всех людей по кусочкам, или отдала им свои, но по-прежнему стояла одна, смотря на часы, что находились на левой руке. Картина была детальной и интересной, сразу Антон и не понял, куда смотреть, в углу отбивалось время, только поезда не было видно, а в расписании он уже должен был отъехать.       – На этой картине я изобразила себя, любящую людей, открытую, но одинокую. Мне страшно начинать что-то новое и тяжело отпустить старое, поэтому я пропускаю каждый вагон, принимая новых людей, которые по итогу едут дальше, но так же оставляю им частицу себя. – Таня смотрела на свою картину, как на что-то обычное, но для Петрова она заиграла всеми красками. – «Частичка».       Задумка её картины была столь многозначна и столь интересна, скрыта от многих и понятна по-своему, что его холст на этом фоне казался пустым и простым. И Антон понял. Он простой, поэтому всё сразу было понятно, поэтому его картина была однозначной и не вопиющей. Петров понял красоту своей картины и её неоднозначность для преподавателя.       Ульяна мялась с ноги на ногу, держа свой холст в руке, от чего Антону стало не по себе, и он хотел предложить познакомиться с её творчеством в следующий раз, но девушка отрицательно помахала головой, и отдала картину в его руки.       Холст был написан двумя цветами красным и зелёным, но каждый цвет имел свой особенный оттенок и подтекст; на картине было изображено болото и девушка в красном платье, небо отливало оттенком крови, а болотная трясина затягивала ноги незнакомки; рядом росла ива, яркая, цветущая, раскидывающая свои ветки на половину трясины, и девушка хваталась за её темно-зеленые корни, пытаясь остаться на земле.       – Картина описывает меня, как закрытого человека, я тону в своих домыслах и проживаю все сама, пока не появится кто-то, за кого я смогу ухватится, но он не сможет утонуть. Ива изображает силу духа человека, с помощью которого я остаюсь приземленной и не утопаю в грёзах. И этот человек – Толя. А трясина это я. И я растворяюсь и тону только в себе, красный изображает контраст меня приземленной и внутренней. Внутри я тягучая, раздумчивая и мнимая, а снаружи принимаю быстрые решения и действую так, как никогда бы не поступила, если бы задумалась. Небо показывает, что иногда мои минутные требования не могут быть достигнуты, а о резких словах я могу пожалеть, но «забрать» их я не могу, так как они далеко.       – Это... это очень интересная картина. – Антон изумительно тронул немного завернувшийся холст, что его выпрямить и посмотреть на название, но Уля его опередила.       – «Сомнение». Так называется моя картина.       – Спасибо, что доверилась, мне это очень ценно. – Петров улыбнулся, понимая, насколько серьезно отнеслись ребята к своему первому заданию и как по-простому и, скорее всего, обычному выглядел его холст.       – Толя, покажи и ты. – Уля приподняла бровь, явно требуя, чтобы парень отреагировал, но тот оставался непреклонным, сидя на табурете и не реагируя на замечания девочек.       – Все нормально. – Антон осадил девушек, поднимаясь с табурета. – Толе тоже не хочется обнажать душу, это нормально.       – Петров, дурачок, мы учимся не стыдиться того, кем мы являемся. Слоган на доске забыл, что ли. Ты, возможно, еще смущаешься, но Толя не должен, каждый новый человек должен не слышать нас, а видеть, этому учит Аркадий Петрович.       Их перепалку прервал преподаватель: в руках мужчины была картонная коробка, а сам он удивленно смотрел на девушек, нависающих над гневно рисующим Толей.       – Давайте пить чай, ребята, у нас сегодня пополнение. Я печенье принес.       Когда все расселись по местам, Аркадий Петрович налил чай в каждую кружку из своего термоса; ребята оживленно болтали между собой о новинках искусства, о том, что нового удалось в себе открыть, а Петров сверлил мужчину взглядом.       – Надеюсь, тебе понравилась наша компания. – Уля улыбнулась мягко и просто, искренне.       Антон хотел сказать, что ему очень понравилось, но боялся. Возможно, парень чувствовал себя недостойным той радости, что испытал, того облегчение, что плыло в душе. Петров, видя, как все засобирались домой, понял, что ему тоже пора идти. Школьник поднялся, попрощался со всеми и пошел в столовую, где, скорее всего, осталась его сумка.       – Антон? – негромко спросили за спиной и парень обернулся. – Твоя сумка в раздевалке. Ты не пришел на классный час после столовой, поэтому я занесла её туда. – Полина указала рукой вдоль коридора, и школьник поспешно кивнул, кивнув короткое «спасибо», после чего зашагал прочь.       Глаза Морозовой сверлили его спину, прожигали дыру, пока Петров не свернул к раздевалкам. Взгляд у девушки был тяжелым, полным недоверия и сомнения, но почему-то Антон оставался равнодушным.       По пути домой он обдумывал все, что успело случиться за столько короткий временной промежуток и, почему-то, его мысли витали вокруг соседа, подпитываясь словами Тани. Антон раздумывал, а стоило ли осуждать Ромку, ненавидеть его? Стоило ли вообще заострять внимание на тучном соседе. Горло фантомно сжалось от громоздких рук, от чего блондина подкосило. Петров не знал, какой Рома на самом деле, какие переживания бушуют в его сердце, но он завидовал. Сильный, умный, романтик со слов Тани, ничего и никого не боящийся. В сердце защемило. Пятифанов нормальный, и даже в этом Антон ему завидовал. Ромка был обычным парнем, влюбленным в Полину, девчонку, хрупкую, красивую и мелодичную, как струна; руки у соседа были золотые, никакого физического труда он не боялся, за все брался с легкостью – в этом блондин был уверен; сильный, твердый и упертый, такой, как Вовка, но только тихий и немногословный, не тщеславный; умный Пятифан или же нет, Петров не знал, но помнил, что на уроке музыки его выделяли на фоне других школьников, значит, в нем определенно есть талант. Романтик? Блондин засмеялся самому себе, после чего представил соседа с букетом подснежников или лилий, немного смутившегося, улыбчивого, но такого нежного и закрытого, такого чувственного.       Антон, с ужасом поняв, что представляет, как Ромка дарит ему цветы, отпрянул и качнулся на место, глупо шлепнув себя по лицу. Ненавидеть Петров не умел, но и любить Пятифана не хотел; возможно, это его больной мозг коварно рисует картинки, щипая парня за нутро, а возможно, он этого хотел, но признаться себе не мог.       Придя домой, школьник никого не обнаружил внутри, от чего сердце заколотилось в испуге, но страх быстро отошел на второй план, улетучивая тревожные мысли. Таблетка заставляла мозг окоченеть и не задумываться о прошлом, настоящем, будущем; под воздействием, Антон чувствовал, как плывет по течению, не представлялось иной тропы, на которую он мог свернуть, всё решалось по воле случая.       На втором этаже в его комнате было холодно, окно приоткрыто, мороз задувал во все щели, сквозило зимой. Петров недовольно заткнул тряпками все неровности и закрыл форточку. Парень переоделся, спустился вниз, выпил чай, закусив бутербродами, и уставился на часы. Перевалило за семь, время для зимы позднее, уже хорошо так стемнело, а дома – никого. Антон услышал рев мотора, и, завидев в окне кухни свет от фар иномарки, выбежал на крыльцо. Отец выходил медленно, раздосадовано, лицо его изображало то ли гнев, то ли опустошение, зубы плотно стиснуты, как и руки в карманах, а главное – седина. Петрову казалось, будто какое-то время назад, у Бориса не было столько седых волос, от чего он занервничал. На снег ступила и Карина – глаза её были стеклянные, стылые, полны разочарования и уныния, поверх потрепанного фиолетового свитера был колючий серый плед, а на ногах – домашние тапочки. У Антона перехватило дыхание, когда он не заметил Олю, поэтому, когда отец, поддерживающий мать за плечи переступил порог дома, то Петров почувствовал, какой груз на душе несли его родители.       – Надо поговорить, – скупо выдавил Борис, завидя сына и, уложив Карину на кровать, пришел на кухню.       Антон сидел и нервно сжимал домашние штаны, постоянно поправляя очки. В голове крутилось множество вариантов, где могла быть его сестра: может, к знакомым увезли, может, она простудилась и вновь легла в больницу. Петров не накручивал себя раньше времени, но вспомнив мученическое выражение лица матери, запаниковал.       Тем временем, отец сел напротив, гнусно теребя пальцами по столу, взгляд его был пустым, отрешенным, почти что жалким.       – Олю не могут найти. – Борис выдавил это настолько тихо, что Антон сначала подумал, мол, ему послышалось, но после увиденной скупой слезы на небритой щеке отца, парень все понял. Воздух улетучился, легкие сжало так, что Петров не мог ничего сказать, глаза наполнились слезами, а в животе неприятно закололо. – Антон... Зачем ты туда её повел? – парень почувствовал, как земля уходит из-под ног, слёзы скатились по его щекам, но сказать он ничего не мог. – Зачем вы пошли в лес? Только не ври мне, Антон. – Борис обхватил плечо сына одной рукой, сжимая его. – Ты соврал о волке? Расскажи мне, Антон. Скажи, где Оля, – отец всхлипнул, опуская голову и вытирая слезы. – Пожалуйста, Антон, скажи, где Оля. Что с ней. Вы в правду увидели волка, и ты убежал, испугавшись? Я тебя знаю, Антон. – Борис громко выдохнул, рвано, доходя до истерики. – Ты... ты бы её не бросил.       Свист в ушах затянулся, внутри что-то ухнуло вниз, а горло запершило, подпуская рвоту. У школьника дрожали руки, бежали по спине мурашки, липкое чувство вины разлилось внутри. Отец плакал, горько и скупо, вытирая слёзы уныния. Его мир рушился, как и мир младшего, от чего Антону не хватало духу даже на дежурную фразу. Из него будто выбили все силы, воздух, эмоции. Он не знал, где его сестра, не помнил, куда он её вел, и вел вообще ли, был ли это Антон.       – Пап... – послышалось тихое, едва слышимое. Такое хлипкое и разрушающее. – Я ничего не помню.       Школьник проскулил, руки плотно сжались в кулаки, а слезы градом хлынули из глаз. Спина отца дергалась по мере того, как часто он всхлипывал, сам мужчина сидел, скорчившись, как забитый в угол ребёнок.       – Уходи, – тихо и твердо сказал Борис, оставаясь в таком же положении.       Антон рыдал взахлеб, задыхаясь и смотря на висящую лампочку. Отец повторил более громко, и сын встал, на негнущихся ногах проходя к выходу из дома. Парень нацепил куртку, обулся и выбежал из дома. Снежинки кружились в беспорядочном вихре, уличные фонари мерцали и расплывались в глазах парня.       Петров чувствовал вину, всепоглощающую обиду, под ложечкой засосало и его вырвало, парень паниковал, вдыхая и выдыхая морозный воздух на улице, после чего ступил пару шагов в направлении леса. Темная тайга будто глумилась над ним, смотрела угрожающе и зловеще. Антона укололо понимание, что именно он завел сестру в лес, именно он привёл её. Мысль о том, что Оли возможно уже нету в живых, возможно, её съели звери, возможно, она голодает в лесу и ищет брата, который привел её к этому. Антон не знал, когда пропала сестра, сколько её ищут, и ищут ли вообще. Страх сковал грудь, но вина подталкивала школьника ринуться в тайгу, что он и сделал. Блондин бежал дальше и дальше, ноги утопали в сугробах, а рваные и истеричные вдохи неслись вглубь. Слёзы пеленой закрыли глаза и когда Антон, споткнувшись, упал в снег, то продолжил рыдать.       Это он виноват, если бы не таблетки, если бы не его беспечность, сестра была бы рядом, сопела под боком или же играла в Денди, когда было скучно. Оля бы заливисто смеялась, смотря мультики, громко причмокивала, когда слизывала остатки сгущенки с пальцев. Она бы с упоением слушала Антона, беспричинно любя и видя в нём защиту.       – Ты, Тоша, должен стать великим художником. – девочка прошептала Петрову на ухо, указывая на собственный портрет. – Я тут такая красивая.       – Ты всегда красивая, Оль. – он трепал её белесые волосы, пытаясь заплести косичку. – Ольга Борисовна, Ваша прическа готова. – девочка засмеялась от такого нарочито серьезного тона и побежала к зеркалу.       – Тош, а мы сегодня пойдем на речку? – Петрова сделала щенячьи глазки, от чего Антон щелкнул её по носу, улыбаясь.       – Конечно, как только Вова придет.       Петров учил сестру ездить на велосипеде с помощью Вовки, они втроём ели мороженое, Оля всегда смеялась и улыбалась; она приносила брату сок, когда мальчики в прошлой школе одаривали её своеобразным вниманием, на что Антон отшучивался, что скоро придется отбивать Ольку у кавалеров.       А сейчас она пропала. Её нету в собственной комнате, не будет в школе, она не будет просить Антона помочь с математикой, не будет делиться своими переживаниями. Она не придет к нему в комнату, не будет волноваться. А если Антон её найдёт, то она больше никогда не будет ему доверять – в этом парень был уверен. В груди жгло от того, как Петров представлял плачущую сестру, как вспоминал её детские, наивные глаза.       Если бы не этот поселок, не эти люди, если бы не Антон. Петров истошно рыдал, царапая свою собственную кожу; он никогда не задумывался о ценности собственной сестры, о её значимости в его жизни. Она была родной, простой и понимающей; всего боялась, но всему верила, а, особенно, верила старшему брату.       – Верни мне её! – истошно заорал Петров, раскинув руки по обе стороны от себя. – Верни! Забери мен... – его ударили по затылку, шлёпнули, сильно и со злостью. Антон обернулся, завидев соседа с молотком в руках.       – Замолчи, придурок. – Рома поднял его за шкирки и поставил на ноги, поворачивая к себе. Антон не мог, или не хотел, рассматривать, как Пятифан на него смотрел. – Что ты здесь делаешь?       Петров рыдал, как безутешный, и не мог остановиться, глаза опущены, распухли, но продолжали слезиться. Рома ткнул его в плечо, но Антон задыхался в истерике.       – Её нет.       – Петров... – начал Пятифанов, грузно похлопывая по плечу. – Да перестань ты уже рыдать, – но парень не останавливался ни на секунду, от чего получил легкий шлепок по лицу, уставившись на соседа. Его черные глаза внимательно рассматривали заплаканное лицо блондина, от чего Антон остановился, почувствовав себя глупо и некомфортно. – Перестань. Слезами горю не поможешь.       – Зачем ты меня успокаиваешь?       Рома замолчал, задумчиво рассматривая бледные щеки и голубые глаза. Во взгляде Пятифана Антон заметил то, чего ещё ни разу не видел в его глазах. Сожаление.