another love

      Рома молча отвернулся, направляя свет фонарика в чащу леса, а после, не говоря ни слова, зашагал прочь. Антон, вымотанный и заплаканный, ринулся следом, желая получить ответ на свой вопрос.       — Не ходи за мной. — Пятифанов грубо гаркнул, не оборачиваясь, и встал как вкопанный, ожидая, что Петров уйдет, но он стоял на месте, а на глаза наворачивались слёзы. Ему нужна была помощь.       — Рома... — Антон упал на колени, а когда сосед обернулся и посветил на него фонариком, то продолжил: — Помоги мне, пожалуйста. — жалобно и тихо умолял школьник, на что Пятифан выругался и цокнул языком.       Он подошел к Петрову, схватив того за предплечье и поднял, ставя ногами на снег. Сожаления в его взгляде уже не было, только раздраженность и черствость, от чего Антон поежился.       — Слышь, москвич, я её и сам найду, твоя помощь не всралась. — Рома с укором глянул на раздосадованного парня, от чего тот ещё раз всхлипнул. Пятифан долго молчал, высматривая слёзы, текущие по обветренным щекам, после чего ткнул Антона в плечо. — Это твоя ебучая вина, че ты сопли распускаешь?       — Знаю. — тихо выпалил блондин, вытирая щеки оледенелыми руками. — Помоги мне найти её, пожалуйста. Я умоляю тебя.       — Нет. Я сам пойду. — Рома тяжело вздохнул, пихая Петрова в другом направлении. — Пиздуй домой, нытик.       — Не пойду! — выкрикнул Антон, пихая Пятифанова в грудь, дистанцируясь, после чего вытер глаза и подошел вплотную. — Ты ни о ней, ни обо мне ничего не знаешь, зачем так себя ведешь?       — Я все знаю, Петров. — Рома смерил его строгим и стылым взглядом, нависая. Уверенный взгляд блондина его не напугал и не насторожил, он стоял на своем, подсвечивая Антону лицо. — И пока ты терся в собственных сладких воспоминаниях не заметил, как сам загнал свою сестру в могилу.       Нервы сдали, Петров толкнул Рому со всей силы, что тот покачнулся и упал, споткнувшись о ветку позади; Антон насел сверху вполне реально, не выдумано, он не был в мире грез. Он повалил Пятифана на землю, и вправду нависал над ним, замахиваясь. Кулак так и остановился в воздухе, завидев отвращенный и ненавистный взгляд.       — Ну че ты. Бей, блядь. — с вызовом произнес Рома, не предпринимая попыток вырваться. — Че ты замер, как испуганный заяц? Бей давай, я же тебя задел. — Пятифанов громко прикрикнул и Антон, задыхаясь, опустил руки, насупившись.       Петров встал, струсив с себя снег, после чего развернулся, уходя во мрак. Деревья были одинаковыми, ветки царапали кожу лица, рук, цеплялись за куртку; ботинки, насквозь промокшие, чавкали, утопая в сугробах; снежинки скапливались и таяли на белокурых волосах. Его не интересовал разговор с Ромой, не интересовала перепалка и даже то, что он как трус сбежал. В мыслях Антона был поиск Оли. И сколько бы он не кричал, сколько бы не звал, выйдя из тайги под утро, сестра не нашлась. Петров был истощен и расстроен. Парень еле ковылял, весь взмокший и пустой, его глаза последний раз посмотрели на таинственную тайгу, и устремились прочь. Когда он дошел до дома, никого внутри не было, но даже если бы кто-то и был внутри, никто бы не бросился его встречать — уверял себя школьник.       Антон разделся, кинув взмокшие вещи на батарею, после чего пустил горячую воду в душе. Холод пробежался по позвоночнику, но парню было не до этого, он перебирал слова, мысли, собственные воспоминания, стараясь восстановить картину произошедшего с сестрой. Голова болела, адски саднили щёки, конечности раздулись и налились кровью, немея от холода. Сколько Петров провел в лесу, не знал и сам, он не знал, как выбрался, парень просто бродил по лесу, выкрикивая имя сестры и всхлипывая. Горло першило, а в глазах плыло; Антон почувствовал вялость и усталость. Опустошение от прошлой ночи отобразилось на нем наихудшим образом: мешки под глазами надулись, следы от слёз замерзли на сухой коже, отпечатываясь двумя красными ранами, нос распух, забился, а руки и ноги посинели; постепенно появлялись новые гематомы, синяки, царапины, под горячей водой конечности жгло из-за чего выступали волдыри.       Петров пустой и выжатый доковылял до кровати. Завалившись на простынь, сон мгновенно улетучился, как и былая усталость; глаза уперлись в потолок, без возможности сомкнуться. Голова была пуста, мыслей и страхов больше не было, только груз вины сжирал изнутри. Сон не шел, навязчивые мысли не появлялись, и от этого Антон сходил с ума. Эмоции иссякли, пришло безразличие и равнодушие, острое ощущение апатии. Голова болела как не повернись, и Петрову приходилось ерзать по кровати, пока он не понял, что все бесполезно. Парень резко поднялся в надежде пнуть все, что находилось под ногами, но они его не держали, из-за чего школьник с грохотом свалился на пол. Слабость так изводила и изнуряла его, что трудно было даже сжать руку в кулак, в таком состоянии он бы точно не нашел сестру. В кармане штанов Антон нащупал пластинку таблеток и без раздумий выдавил несколько в трясущуюся ладонь. Проглотив насухо антидепрессанты, Петров заполз обратно в кровать, упираясь взглядом в потолок. Так он и уснул.       Сон был спокойным, тихим, ничего его не тревожило и не выматывало. Отсутствие каких-либо эмоций помогло ему впервые за долгое время поспать без видений, галлюцинаций и прочего бреда, появляющегося в голове несколько дней.       Когда парень проснулся, то в комнате было светло, будто он вовсе не спал. Антон встал, стряхивав тяжелую голову и поковылял в ванную. Школьник не смотрел в зеркало, и так знал, что выглядит ужасно. В доме до сих пор никого не было, или Петрову в это хотелось верить.       Уши как будто заложило, парень ничего не слышал, только шум собственной крови. Когда он неторопливо спустился вниз, то увидел Карину, лежавшую на диване в гостиной. Женщина спала, не дергаясь, не ворочаясь. Мирно откинула голову; её глаза распухли, а нос надулся и был красным; вся одежда на ней была мокрой и грязной. Антон ступил шаг, увидев на пороге сумку матери, и заинтересованно в неё заглянул.       Таблетки, которые там лежали, Петров раньше не видел, но осмелился взять себе пластинку из ещё не открытой пачки. Парень равнодушно кинул взгляд на часы: было восемь утра. Он поспешно засобирался в школу, даже не понимая, зачем туда идет. Сквозь тайгу Антон шел спокойно, всматривался в каждое дерево, ветку, следы на снегу.       Когда он миновал ворота учебного заведения, то на пороге его встретила обеспокоенная Таня. Девушка в привычной ей манере крутила косичку и мялась перед тем, как подойти к Петрову.       — Эй, Антон, можно тебя? — она спросила робко, если слышимо, так, что школьник сначала даже не обратил внимания.       — Да, что случилось?       — Я знаю на счет… ну… ты понял. — Корчакова запиналась и говорила неуверенно, в её светлых глазах мелькало сочувствие, которое Антону было ненужно. — Короче говоря… Я знаю, кто тебе может помочь.       Глаза Петрова на долю секунды засветились пылкой надеждой, после чего — интересом, и он присел на ближайшую скамью.       — Кто?       — Морозова. — тихо произнесла Таня, покрутившись по сторонам. — Лес она знает, её дед раньше всегда водил её туда, ну, это очень давно было, но она и вправду знает. Короче, некоторые считают её ведьмой, так как после пропажи одного из младшеклассников, это был брат Смирновой, она пошла с ней в лес, и вернулись они втроем. — Корчакова запнулась на секунду, после чего добавила: — Бабка её была местной знахаркой, говорят, именно она и привлекла в лес злых духов, когда умирала, мол в поселке её недолюбливали, дети часто над ней издевались и всякое такое. Я, конечно, всего этого не помню, это родители рассказывали. Ну и говорят, что у Полинки амулет есть, она его, опять же со слухов, Ромке отдала, чтобы тот детей искал в лесу, мол из-за амулета его никто не тронет.       — Она не согласиться. — утвердительно заявил Антон, насупившись.       — Да согласиться-согласиться. Это ж Полина, её Москвой помани, она и побежит. — Таня развала руками в стороны, от чего Петров рассудительно кивнул. — Ты ей предложи экскурсию по Москве, или ещё чего-то, она и согласится. Только если что, Антон, я тебе ничего не говорила.       Петров кивнул, а Корчакова, после длительного рассказа похлопала его по плечу и удалилась в стенах школы. Парень сидел и рассуждал, что же такого он может предложить Полине, чтобы та согласилась, и, не придумав никакого лучшего варианта, чем Таня, с тяжелой головой зашел в учебное заведение.       На уроке Антон сидел, сверля глазами доску, на которой все время появлялось что-то новое. Он думал о своем, его взгляд был отрешенным и далеким, от чего некоторые одноклассники перешептывались, тыкая в него пальцем. Ни мрачного соседа, ни его дружка, ни Рытикова, видно не было, поэтому Антон полностью погрузился в собственные мысли.       Лишь единое упоминание о том, что Полина может ему помочь, отозвалось в сердце пылающей надеждой; он был готов любой ценой добиться от неё помощи. Главной его задачей стало найти Олю, и Петров свято верил, что девочка жива, нет, он даже и мысли не допускал, что её умертвили, он знал, он чувствовал, что Оля его ждёт. Возможно, под воздействием таблеток выросший из ниоткуда потенциал защитника и пугал Антона, но умерять свой пыл он не собирался.       На перемене, когда все разошлись, Петров следил за черной макушкой Морозовой, которая беспечно болтала с Катей, перекладывая учебники из сумки на парту. Смирнова отлучилась, от чего Петров поспешно встал, чувствуя как немеют ноги. Он знал, что отказ Полины сорвет ему крышу, и весь бывалый потенциал рассеется, а в сердце снова загудит апатия, но он верил, что девушка ему поможет.       — Полин… я тут…       — Нет. — грубый и взбалмошный Пятифан стоял за его спиной, после чего развернул за плечи. — Нет, ушлепок. Нет. — Рома выглядел злым и уставшим, его черные глаза блестели от ненависти и потери контроля над собственным гневом, но Петрову нечего было терять, поэтому он отреагировал остро, скидывая руку с плеча.       — Кажется, я не с тобой разговор вел.       — Конечно, не со мной. — с насмешкой произнес сосед, приблизившись на шаг, нависая над хлипким Антоном. — Тебе ни с кем нельзя разговаривать, Петров. Ни с кем.       — С чего бы это?              — С того. Как в твоей тупой голове вообще могла родиться такая мысль? — Пятифан оскалился, явно давая понять, что опередил ход мыслей блондина.       Антон закипал от злости: зубы сцепились в одну плотную линию, глаза налились гневом, а руки сжались в кулаки. Петров не верил, что Ромка так просто смог его раскусить, так просто прочитать.       — Мальчики, не ссорьтесь. — встряла Полина, аккуратно ставая между двух парней. — Давайте мирно и спокойно все обсудим.       — Нечего с этим ненормальным лясы точить. — агрессивно выдал Ромка, и его злость Антон чувствовал каждой фиброй души.       — А может Полина сама может решить? Или ты в гонцы ей устроился? — Петров плескал ядом, и по мере того, как надувалась вена на лбу Пятифан, чувствовал приятное щекочущие ощущение адреналина.       — Да хоть в сторожевого пса. Называй как хочешь, придурок. — Ромка подскочил на месте, не решаясь пройти сквозь руки Морозовой.       — Гавкни, псина.       — Хватит. — Морозова ткнула двух парней в грудь, отталкивая друг от друга. — Я ни с кем не хочу разговаривать. Ни с тобой, Антон, ни уж тем более с тобой, Рома. Успокоились и сели по местам! — парни продолжали стоять, сверля друг друга взглядом, от чего Полина зло ударила каждого по затылку. — Уселись.       Антон, решив, что лучше отступить, а не огребать, медленно сел за парту, разорвав зрительный контакт с провоцирующим Ромкой. Сосед уселся спереди, не оборачиваясь; его громоздкая спина спокойно вздымалась от умеренного дыхания, а рука чесала бритый затылок. Петров, чувствуя мандраж, подскочил с места и направился в туалет; от перепалки его нервы сдавали, ему было страшно, он явно колебался, стоило ли вообще выходить на путь войны, но уверял себя, что все сделанное было ради сестры.       — Петров, на. — позади него в зеркале стоял бурят, сложивший руки на груди. — Надо перетереть.       — А мы разве знакомы? — Антон недовольно покосился на дружка Ромки, взъерошивая собственные волосы мокрой рукой.       — Я Бяша, на. — Будаев размял шею и подошел к Петрову ближе. Игорь был выше на пару сантиметров, но свысока не смотрел, разве что с интересом. — Тобой Ромка заинтересовался, точнее, не тобой, а твоей сестрой, на. —одноклассник схватил блондина за ворот рубашки. — Предупреждаю твою тупую башку: Полина тебе не поможет, а если с ней хоть что-то случиться, то останешься без своей пидорской башки, уяснил, на?       — А он сам не может это сказать? Обязательно шестерок своих присылать? — Антон зло скинул руку бурята, отступая на пару шагов и упираясь в раковину. — Или он Полю не хочет расстраивать?       — Я пришел сам. Знаю я таких, как ты, Петров. Лучше бы тебе сидеть молча, на. — Бяша отошел на пару шагов. — Никому не сдалось твое желание чето там сделать. Сиди на жопе ровно, иначе сидеть больше не сможешь, на.       Игорь вышел из туалета, презрительно полоснув взглядом Антона, от чего тот полыхнул: блондин выбежал из помещения в надежде схватить бурята за ворот, повалить, избить, вылить всю свою ненависть, но в коридорах уже никого не было.       Петров вернулся в класс взвинченный и неспокойный: его начало коробить от осознания, что все считают его пустым местом, ненужной приставкой, что он ничего не может. В голове все смешалось, и все угнетающие его страхи превратились в агрессию. Рома донельзя спокойный сидел спереди, размеренно черкая что-то в тетради. Антон рвался схватить его за плечо, ударить кулаком, здесь, в классе, повалить его на пол между столов и бить, пока тот не начнет говорить, что ему известно. Петров и сам не заметил, как листок в клетку свернулся в его кулаке, шурша о деревянную парту. Школьник попытался успокоиться, разминая бумагу в руке, от чего учительница, уже начавшая урок, вопросительно посмотрела на Антона.       — Петров, тебе плохо? — Лилия Павловна раздраженно поправила очки одним пальцем, после чего все ребята устремили свои заинтересованные глаза на блондина. Не обернулся только Рома, так и сидел скалой, прожигая взглядом доску.       — Да, можно выйти? — Петров встал, а после одобрительного кивка женщины, зашагал прочь.       Выйдя в коридор, Антон ходил из стороны в сторону, стиснув руки в кулаки. Парню было страшно, он чувствовал себя беспомощным и не менее того бесполезным; школьник метался, не зная, что делать. Шаги позади заставили Петрова остановиться и обернуться.       — Поговорим? — Полина подошла ближе и поспешно обернулась, шагая в сторону лестницы. Антон, понимая, что надо найти более уединенное место, поспешил за девушкой; они прошли один лестничный пролет и остановились возле двери заброшенного кабинета. — Здесь надо быть аккуратным, помещение в аварийном состоянии из-за влаги. — Морозова толкнула дверь; внутри было сыро, воняло затхлостью, мороз задувал из всех щелей. — Прохладно. — одноклассница обхватила себя за плечи, рвано выдыхая и пытаясь привыкнуть к холоду внутри. Антон зашел, защелкнув за собой дверь на щеколду, после чего так же схватился за плечи.       — Полин... я...       — Я знаю. — утвердительно заключила девушка, рвано выдыхая. — Знаю, что с твоей сестрой и что ты хочешь попросить у меня помощь. — Морозова повернулась к парню лицом и смерила его холодным взглядом. — Антон, я даже знаю, кто тебе это рассказал. Везде есть уши, особенно, в этой школе. И я помогу. Взамен на то, что предложила тебе эта девчонка.       Глаза Петрова засветились надеждой, а его сердце сжалось, пропуская быстрые удары. Руки непроизвольно вспотели, от чего парень тер их о брюки; ноги беспокойно барабанили по полу.       — Хочешь, поведу тебя в консерваторию на концерт? — Антон радостно улыбнулся, услышав "по рукам".       — Только, Петров, никому ничего не говори. Позже назначу место и время встречи. Отвечать на вопросы не буду. Сделай вид, что ещё хочешь ко мне подойти и попросить о помощи, чтобы никто ничего не заподозрил. — Полина направилась к выходу, поправляя волосы. — И постарайся быть подальше от Ромы.       Захлопнувшаяся за девушкой дверь, заставила Антона встать и пошагать на выход. Слыша, как стучат туфли одноклассницы на этаж ниже, Петров старался остаться незамеченным, замедляясь.       — Стой, Полина. — голос Ромы звучал так же на этаж ниже, от чего Антон вздрогнул, пригнувшись и подслушивая. — Да что с тобой?       — Отстань, Рома. — звук шагов Морозовой прекратился, а сама девушка говорила раздраженно. — Тебе-то что надо?       — Зачем ты хочешь помочь ему, разве Москва стоит твоей жизни?! Поля, не глупи! — Пятифан говорил полушепотом, немного прикрикивая, но не перебарщивая. В голосе слышалось волнение и тревога. — Полина!       — Я слышу тебя, Рома, не надо на меня кричать. Со мной ничего не случиться, и я не собираюсь отвечать на твои вопросы. — Морозова прошипела, после чего вновь послышалось цоканье туфель.       — Он Заяц, Поля. — шаги стихли, как и голоса внизу, от чего Антон затаился ещё сильнее, боясь быть пойманным. — Рытиков так сказал. — закончил Пятифанов.       — Тогда зачем ты... — трель звонка оглушила блондина, от чего он не услышал окончание разговора; школьники вывалившиеся из кабинета создали шумиху, по коридорам начали нестись смех и разговоры.       Петров взглянул вниз на лестничную клетку, спускаясь к столовой. В голове теперь сидел только разговор с Полиной, он обнадеживал и так вдохновлял, что потенциал рвать и метать возрастал в сердце; теперь Антон был готов на что-угодно, лишь бы Морозова пошла с ним в лес и помогла найти сестру, даже если это будет стоить его собственной жизни. По пути в столовую, он заметил Рытикова, стоявшего возле двери. Артем мялся, неуверенно высматривая кого-то в толпе, а после, завидя Рому, и вовсе сжался, отдаляясь.       Антон пошел за одноклассником, останавливая того за плечо; Рытиков обернулся, его глаза были переполнены испугом, сам парень дрожал, на его лбу виднелась испарина, от чего Петров отпрянул.       — Надо поговорить. — Антон жестом показал на школьный туалет и, схватив одноклассника за шкирки, потащил за собой. Артем трясся и рвано выдыхал, нашептывая себе что-то под нос. — Где моя сестра?       — Я не знаю, Петров, не знаю. — тихо произнес одноклассник, выставив руки вперед, держа дистанцию. — Остановись и забудь, иначе будешь как я. — Рытиков несмело заглянул в чужие глаза наполненные гневом.       — Эй, голубки, а вы чего, пузо набивать не собираетесь? — смешок сбоку заставил Антона повернуться и упереться взглядом в сальное лицо. — Че ты, задохлик, пыришь? Хотели прям тут кувыркаться?       Петров сцепил руки в кулаки, глядя на Бабурина разгневанно и ненавистно; Семён подошел ближе, в плотную, от него завоняло старым трухлым домом и землёй, на его лице красовалась мерзкая улыбочка, сопровождаемая вздохами через нос, тяжелыми и зловонными. Антон покосился на рядом стоящего Артема, он все так же трясся и хныкал, нашептывая себе что-то под нос.       — Че такое, Антошка? Штаны намокли? — Бабурин ткнул парня пальцем в грудь, отпихивая от себя на пару шагов, пока тот не врезался в стену спиной. — Падай на колени и умоляй, педик.       — Ты кем себя возомнил, свинья? — Петров шипел, парень был готов ударить, да так, чтобы Сёма сам его умолял остановиться. — Или ты меня раздавить собрался своим жиром?       Глаза Бабурина сверкнули злостью, рот перекосился, а рука сжалась в кулак. Легко провоцируемый школьник толкнул Антона намного грубее, да так, что воздух в легких моментально улетучился. Ранее смелый Рытиков, поджав хвост и заметив, что грузный одноклассник потерял к нему интерес, выбежал из туалета, хлопая дверью.       — Ну че, Антошка? Померяемся силами? — Семён схватил блондина за плечо, замахиваясь кулаком, на его пальце блеснул перстень, от чего удар, нанесенный по переносице, оказался намного сильнее, сдирая верхний слой кожи; ноги Петрова подкосились и на секунду парень думал, что упадет, но устоял, чувствуя как хлыщет кровь по губам. — Че-то ты совсем слабенький, москвич. Ты себя защитить не можешь, че ты рвешься сестру найти? Неудачник.       Антон почувствовал, как гнев приливает к вискам, как сильно пульсирует кровь и как бушует злость внутри; каждой клеткой он ощущал презрение к однокласснику, чувствовал, как срывается, и как растет желание отомстить, сделать больнее в тысячу раз. Блондин распрямился, замахнувшись ладонью, и ударил по щеке, наваливаясь на Семёна всем весом, пытаясь того повалить. Пальцы Петрова впились в закрытые глаза школьника, и Бабурин, взвизгивая от боли и пытаясь скинуть с себя руки Антона, потерял равновесие, падая на пол с глухим стуком. В крови блондина играл адреналин, он уселся сверху на грузного Сёму и начал бить по лицу, замахиваясь кулаками невпопад, иногда промахиваясь и растрачивая силу попусту. На костяшках его ладоней появились ссадины, густо капала кровь вперемешку с гноем, сочившимся из прыщей на лице Бабурина.       Антон уже начал задыхаться от чувства усталости, удары стали слабее, а сил стало намного меньше чем было, от чего Сёма, заметивший это, с размашки ударил снова в нос, толкая Петрова в бок. Блондин перевернулся, больно прикладываясь к кафельному полу затылком, от чего в глазах заискрило. Бабурин, неуверенно поднявшийся на ноги, ударил школьника ногой в живот, наступая на грудь грязной подошвой. Антон почувствовал, как задыхается, как боль растекается по рёбрам, и достигает печени. Семён ударил ещё раз и ещё, после чего схватил Петрова за взлохмаченные волосы, приподнимая голову, и замахнулся кулаком, что нанести удар по уже изувеченной переносице.       — Отошел от него. — за спиной Бабурина нарисовался громоздкой силуэт Ромки; сосед стоял спокойно, сунув руки в карманы, и оглядывался в помещении, не задерживая свой взгляд на лежащем Антоне. — Слышь, свинья, отвалил. Иди блядь пирожки жри, в столовке твои любимые дают. — Пятифанов подошел к Семену ближе, возвышаясь, но обидчик стоял на месте. — У тебя уши заложило, гнида?       — Ты, Пятифан, кем себя возомнил? Гроза района? Да я тебя уложу, блядь, одной левой. — Бабурин поднял левую руку, после чего получил под дых, скорчившись и отхаркиваясь. Рома завел руку толстяка за спину, снимая рельефный перстень и выкидывая его в ближайший унитаз. Семён пыхался и пытался вырваться, но делал себе больнее, от чего в конце концов сдался, скуля. — Да все-все. Отпусти, я уйду. — Пятифанов отпустил руки школьника и тот в спешке ушел из туалета, удаляясь из поля зрения.       Антон всё ещё лежал на грязном полу, его нос кровоточил, а тело болело, руки были в ссадинах, а на рубашке отпечатался след чужих грязных ботинок, очки оказались где-то в стороне ещё во время драки, но школьник этого не заметил, подпитываемый мнимым адреналином.       Рома ничего не говорил, просто смотрел, так выразительно и равнодушно, что Петров попытался встать, чтобы выглядеть менее жалко, но попытка не обвенчалась успехом. Блондин попытался отвернуться, смотреть куда-то в бок, только не на Пятифана, только не на его ненавистные глаза и холодное выражение лица. Сосед обошел лежавшего, захватив с пола очки и надел их Петрову на переносицу, от чего мир перед глазами последнего оказался четче, и от этого обстановка стала более гнусной.       — Отлипнешь от Полины, помогу разобраться с Бабуриным. — Рома проговорил четко и резко, предлагая сделку, больше походившую на ультиматум.       — Да пошел ты. — только и успел хрипнуть Антон, перед тем, как Пятифан шлепнул его по лицу.       — Повтори еще раз.       — Иди к чёрту, Пятифан. — Петров тяжело дышал, а после удара затянулся недолгий свист в ушах, а собственный шум крови оглушал.       — Какой же ты тупой. — Рома со злостью хмыкнул, уходя.       Антон смотрел вдаль, после чего поднялся, с трудом удерживаясь на ногах; руки немели. а губа больно пульсировала, голова была тяжелой и ватной; спазм боли прошелся по телу, останавливаясь возле печени. Петров пыхтел и тяжело вздыхал, чувствуя усталость и опустошение; переносица болела, обжигая ноздри кровью, поэтому школьник попытался вытереть всё рукавом, но, почувствовав жжение, скривился и опустил руки. Блондин доковылял до раковины и посмотрел на себя: дорожка крови следовала от ноздри к нижней губе, ссадина на переносице напоминала отпечаток свастики, и Антон был благодарен, что сосед выкинул перстень Семёна; серое пятно на рубашке, отобразившее чужую подошву, прилипало к груди из-за пота, а белые волосы казались серыми, грязными, спутанными. Петров набрал прохладной воды в ладони и умыл себя, распределяя по волосам остатки влаги; кровь отдиралась с болью, ссадины на костяшках ныли, а нос пульсировал, как и верхняя губа.       Выйдя из туалета, Антон направился в раздевалку, где его поджидала взволнованная Корчакова, оглядывавшаяся по сторонам и, завидев Петрова, буквально сорвалась с места.       — Это Сёма так? — настороженный и обеспокоенный взгляд девушки остановился на изувеченной переносице, она потянула блондина чуть дальше, на лавку под лестницей, после чего достала из рюкзака перекись и бинт. Таня плеснула раствор на нос, а Петров буквально шипел как кот, роняя скупые слёзы. — Это Бабурин был, да? Он тоже побитый, видела, как убегал. — Корчакова вылила перекись на ссадины, находившиеся на костяшках, перематывая их бинтом.       — Да. — с запинкой ответил Антон, сжимая и разжимая ладонь, проверяя удобность перевязки. — Свинья.       Петров заметил, как на его свежий, сухой бинт капают чужие слёзы, крупные, девичьи, жалостливые; Корчакова старалась не всхлипывать, лишь иногда её спина вздымалась и опускалась, подергиваясь. Антон поджал губы, не решившись продолжить свою гневную тираду, а Таня опустила руки, закручивая баночку с перекисью.       — Извини за это. Это моя вина. — девушка не смотрела на одноклассника, Антон видел только её макушку и крупные слезы, задерживающиеся на подбородке.       Парень несмело поднял руку, оставляя её на плече у Корчаковой, после чего аккуратно сжал его и похлопал, успокаивая.       — Все нормально, Тань, ты ни в чем не виновата. Не ты же меня мутузила.       — Я поговорю с ним, обещаю. — девушка вытерла слёзы одним рукавом и уставилась на друга красными глазами. — Не говори, что все нормально, когда сидишь весь избитый. Там ещё и Пятифан заходил, добавил, да?       — Нет. — помахал головой Петров и улыбнулся, сам не понимая почему. Был ли он рад тому, что Рома не избил его до смерти, не принял участие в драке, а просто защитил? Да, Антон был благодарен.       Они перекинулись несколькими фразами и Таня, ещё раз извинившись, зашагала к себе на урок. Петров, не видя смысла времяпровождения в школе, поплелся в раздевалку и, одевшись, ушел прочь. Дома спала мать, изнеможённая и уставшая, отец носился по этажам, в его руках мелькали коробки и инструменты, Антон лишь отстраненно наблюдал за мужчиной, сидя в комнате. Парень хотел предложить помощь, но чувствуя отстраненность и равнодушие обращенное к нему самому, школьник сжался и наблюдал. Петров укоризненно смотрел за безрезультатными действиями Бориса, называя их никчемными у себя в голове; блондин почувствовал неприязнь и раздражение от мимолетного взгляда отца, от чего взбесился ещё больше. Внутри росла обида на равнодушие, он ведь пришел побитый, искалеченный, но никому не было до этого дела; родители попросту делали вид, будто парня и вовсе не существует, особенно, это было заметно по беглому взгляду главы семейства, в котором Петров видел презрение.       Антон со злобой захлопнул двери к себе в комнату, чтобы не видеть разочарованный взгляд отца, от которого парень закипал буквально за секунду. Школьник раздраженно посмотрел в небольшое зеркальце, замечая свой помятый и не радушный вид, и свои бешеные, налитые злостью, глаза. Антон подскочил на месте и отпрянул, взгляд оказался уже испуганным, простым, таким, каким был сам Петров. Сердце бешено заколотилось, будто в отражении он видел не себя, а кого-то другого, то, кто умеет злиться и вредить. Рвано выдохнув, блондин успокоился и посмотрел в окно: было хмуро и уже темнело, из тайги выходили школьники маленькими группами, и Петров надеялся рассмотреть в них свою Олю, но никого похожего на сестру так и не заметил.       Он был переполнен трепетом и верой, что Полина ему поможет, что наконец-то он скинет с души груз ненависти к себе и обиды. С мимолетной радостью пришли и нервы, растекающиеся по мышцам, подобно червям; теперь Петров не мог дождаться, когда же Полина позовет его на их «секретную» миссию, когда они пойдут в лес, и когда он наконец найдет сестру.       Будучи дома, Антону каждая минута казалось часом, он смотрел в потолок, лежа на кровати и прислушиваясь к ритму собственного сердца. Петров вспомнил недавнюю перепалку и свое поведение, как быстро он сорвался на агрессию и как сильно хотел сделать больно другому человеку. Пускай, это было в ответ, однозначно, он защищал себя, но то желание навредить, распаляющееся в груди, пугало парня не свойственностью. Он мог защитить себя, например, словами, но в драках Антон никогда не был мастаком, да что уж там, за все время обучения в Москве, он ни разу не прибегал к подобному методу самообороны. В сознании проскочило очертание собственных глаз: разгневанных, бушующих, ненавидящих. Петров не верил, что за столь короткое время смог открыть в себе столь ужасные черты; не верил, что способен ненавидеть того, кого, хоть и не любил, но уважал. Антон начал бояться сам себя, своего отражения, своего нутра; казалось, он не только сходит с ума, но и живёт в теле другого человека, не того Петрова, которого знала вся семья.       От осознания собственной инертности, парню поплохело: он понял, что становится другим, таким, как Рытиков — почему-то в пример блондин ставил одноклассника; возможно, эдакая игра мозга и слов заставила Антона поверить в свою нереальность, заставила поверить в слова Артема, приняв их близко к сердцу.       Сомкнуть глаз не получилось: все время мысли давили и вращались в голове, подобно вихрю. Нервное состояние, в котором перебывал школьник, нарастало по мере того, как Петров задумывался о местонахождении сестры. От представления её больной, раненной или мертвой, у Антона тяжелело в груди, и узел испуга расползался по телу. Парень думал о том, сколько ещё предстоит пережить Оле: падений, взлетов; через сколько преград в жизни придется пройти; как разлюбить того, кого любишь, как ссориться с родителями, как ненавидеть кого-то, а кого-то — уважать. Петров знал, что сестрёнке будет не просто по жизни: девчонка она требовательная и любознательная, постоянно влипает во всякие истории, но молчит, как партизан, никогда не признается, кто был зачинщиком безумных идей.       — Юность надо прожигать, Тоха. Жить и не жалеть! — Вова поднимал пластиковый стаканчик с квасом, говоря "тост"; парень жмурился, на его лице выступали веснушки, встречая долгожданное солнце. — Чего ты боишься всего подряд?       — Потому что, Вова, к твоему сведенью, убийцы пользуются беспечностью жертв и...       — Бла-бла-бла! Петров, до чего же ты нудный! — друг засмеялся, ткнув блондина в плечо. — Это не беспечность, это называется храбрость. — Вовка, подобно павлину, выпрямил спину, выпячивая грудь, и улыбнулся, опуская солнечные очки на переносицу.       — Понторез ты! — Антон засмеялся, смотря на удрученный вид друга, и взъерошил его волосы, поднимая очки на лоб. — Тебе так лучше.       — Тоха, надо влюбляться, ездить по миру, куда глядят глаза, надо ходить на дискотеки, драться с гопниками, которые хотят отнять мелочь. Надо жить! А то будешь старым, одиноким и скучным.       — Ты считаешь меня скучным? — Петров вопросительно глянул на парня напротив и поставил руки в боки, как бы возмущаясь.       — Нет, не считаю. Но я же не вечный. И юность не вечная. И все мы... Ох, Тоха, тебе тоже надо общаться с другими, мы виснем вдвоем и мне это нравится, но в жизни всякое бывает. Вдруг и меня за контрабанду отправят в тюрьму. — Вова опустил глаза, выводя ногой круги по песку на детской площадке.       — Не шути ты так. Да и не хочу я ни с кем общаться. Мне с тобой хорошо. — Антон поджал губы, осматриваясь. — И вообще, с чего ты решил, что я не влюблялся? Заладил со своей юностью...       — Что?! — Вовкины глаза были полны удивления, но Петров не отвечал, мотая головой, будто в такт детской музыке. — В кого это ты влюбился? М-м-м? А-ну рассказывай, Тоха! Рассказывай давай! — друг тут же метнулся к блондину, наседая с вопросами. — Чего молчишь, как рыба? Ну! Кто это? Ну, расскажи! Красивая? Блондинка или брюнетка? Это Маша из параллели? Или Марго с нашего класса? Вы мило смотритесь! Ну же, Тоха, расскажи мне всё! Я твой лучший друг, почти брат, и не знаю про тебя такого!       — Вов, угомонись, я ничего не расскажу. — Антон отвернулся от вопиющего интересом лица парня и отмахнулся. Друг, буквально загоревшейся идеей узнать, кто же был объектом обожания блондина, начал того пытать, щекоча и приговаривая.       — Ты мне всё расскажешь! Всё! — Вова повторял свою мантру, но кроме истерического смеха и попыток встать с песка, ничего из друга не достал. Глаза Антона слезились, тело дергалось, будто в конвульсиях, а сам он, казалось, сейчас лопнет от смеха. — Ну ты, Тоха, истинный партизан! Ну, тебе сейчас... Ай! — друг пискнул и отпрянул от Петрова, чувствуя, как на его плече сцепились чужие зубы. — Оля, все! Не трогаю я его! Не трогаю!       Девочка насуплено ткнула Вовку в плечо и грозно глянула не него. Парень поднялся, отряхивая шорты от песка и подал руку Петрову старшему, что бы тот тоже присел на лавку. Оля внимательно следила за действиями ближайшего товарища своего брата, а после села между них, закидывая ноги на колени блондина.       — Тош, ты чуть не лопнул. — девочка постаралась прошептать это, чтобы услышал только Антон, но Вова прыснул в кулак, пытаясь скрыть смех. — С тебя чупа-чупс.       — Олька твоя не пропадет! Семья партизанов, ей-богу! — засмеялся друг, приглаживая волосы младшей Петровой. — Боевая ты, Оля, всех мальчиков в классе отшиваешь?       — Если бы я их всех отшивала, вы бы не пили на переменах дополнительную порцию сока. — девочка ткнула Вову в плечо, показывая ему то, что держала в ладонях. — Это тебе за то, что любишь и оберегаешь Тошу.       — Взятка, Олька, это взятка. Твой брат мне как родной, мы с вами в принципе, как одна семья. Заплести тебе завтра косички? — Вова с радостью запихнул себе шоколадную конфету в рот и заинтересованно смотрел на горящие глаза девчонки, которая охотно кивала.       — Давай сегодня, я же тебе конфету дала.              И они вместе смеялись, только Оля хлопала глазами, не понимая что развеселило парней. Девочка садилась спиной и распускала волосы, а Вовка, увлеченный и старательный, плел самую небрежную и неравномерную косичку, которую только мог, попутно рассказывая о достижениях киноиндустрии. Петрова засыпала, как только смеркалось, из-за чего Антон и Вова поочередно несли девчонку на спине, перекидываясь короткими фразами шепотом.       Петров не знал значения слова «юность», он знал лишь то, что ему рассказал Вова, и беспричинно ему верил, как самому надежному рассказчику; все, что Антон знал о жизни, принципах и стереотипах, он черпал со слов ближайшего товарища, в каждом его слове он слышал правду и чувствовал искренность, считая Вовку таким же простаком, коим был сам.       Оля доверяла всем, с кем её старший брат был обходителен; девочка была уверена, что он никогда не выбирает плохих людей, что Тоша всегда дружит только с честными и добрыми, и окружает его только счастье и радость. У сестры никогда не было поводов не доверять Петрову; парень выполнял любое данное обещание, никогда не дурил её, даже когда они вместе играли в карты; девочка видела его своей опорой, защитником, рыцарем, который ни смотря ни на что любил Олю и хотел уберечь её от всего; Антон объяснял всё — даже то, что родители не хотели или не могли объяснить; находил время поиграть с ней и слушал её капризы, потакая девичьим прихотям.       Петров смотрел в потолок, раздумывая, был ли он когда-то хорошим братом, что он сделал для Оли такого, что девочка ему так сильно верила? Был ли он достаточно внимателен, было ли то, что обижало сестру? Антон перевернулся на другой бок, рассматривая стену; он не мог остановиться, поток тревожных мыслей овладевал разумом, и школьник не мог противиться.       Мысли плавно перекатились к соседу, его поведению и речи; Петров помнил, каким грозным всегда казался Ромка, и каким уступчивым оказался с Полиной. Возможно, он и вправду был влюблен в одноклассницу, возможно, именно по ней Пятифан сходил с ума вечером, теряясь в собственных фантазиях, а, возможно, парень никогда и не погружался в мир грез, привыкнув достигать желаемого в реальной жизни. Антон представлял улыбку Ромки, такую искреннюю, широкую; ряд ровных зубов, где угловые особенно отличаются, напоминая клыки, сверкал неотразимостью, как и сам одноклассник, когда улыбался. Таня верно подметила, что Ромка тот ещё кавалер. Петров перешел к рукам соседа: долговязые, сильные, крепкие, на них перекатывались вены и мышцы, когда парень занимался физкультурой в футболке; спина Пятифана была отдельным видом искусства, такой широкой и массивной, смугловатой и местами поцарапанной, от поясницы до шеи виднелось очертание хребта, казалось, даже спиной он мог ранить.       Когда Антон понял, что его фантазии зашли слишком далеко, то ударил сам себя ладонью: неприятно пощипывала кожа и вырвался тихий вскрик из-за задетой переносицы, и мысли о соседе тут же улетучились. Шаркнули половицы, за ними и дверь, после чего в комнату пробрался искусственный свет от лампочки.       — Антон... — мать тихо захрипела, опираясь о дверной косяк, после чего блондин поднял на неё глаза. — Пойдем поужинаем.       Парень поднялся с кровати, поддерживая Карину за плечо и помогая спуститься, после чего уселся на стул, наблюдая за тем, как мать насыпала суп с кастрюли. Петров не знал, когда она успела приготовить, почему в доме не стоял запах еды, да и как в таком состоянии Карина могла спокойно сварить ужин. Антон опустил взгляд в тарелку, мирно набирая ложкой жидкость и поедая её. Карина наблюдала за ним, смотря, как сын без особого аппетита ковырялся в тарелке, иногда хлебая суп.       — А где папа? — лаконично спросил школьник, стараясь выглядеть менее унылым, чем его мать.       — Уехал по делам. — женщина неоднозначно покивала головой, переводя взгляд куда-то вдаль, после чего, набрав полную грудь воздуха, спросила: — Куда ты её завел? Антон, пожалуйста, ответь маме, будь хорошим мальчиком.       — Мам... — блондин почувствовал першение в горле, от чего прокашлялся, но осадок сидел, плотно обжигая слизистую. — Я уже говорил, что не помню. — Петров закашлялся, отложив ложку в сторону, и схватился за живот, чувствуя, как боль поражает все органы.       — Антон, ты... ты отдал её им. — слезы скатывались по щекам Карины, пока её сын упал на колени, корчась на полу от разъедающего чувства внутри. — Это всё ты! Ты забрал её, и меня заберешь! Ты всех нас...       — Мам, ты что-то подмешала... — голос пропал, с ним и ощущения, Петров сосредоточился на горле, слизистую разжигало, а глаза противно слезились; парень попытался засунуть два пальца в рот, но не успел, почувствовав, как мутнеет его сознание.       На периферии сознания Антон слышал глухие всхлипы Карины, неразборчивые фразы и крики. Погрузившись в темноту, парень оказался на лесной опушке, стоял он в одних шортах и майке, содрогаясь от холода. Вокруг него, куполом нависал лес, тайга мрачно смотрела на блондина, дышала адским морозом и саднила заледенелым снегом на стопах. Отголоски криков доносились до покрасневших ушей Петрова, от чего он подпрыгивал на месте, обнимая себя за плечи все сильнее. Хор из чужих голосов гудел в голове, сливаясь в адскую какофонию, от чего школьник схватил себя за виски, падая голыми коленями в снег.       — Тоша, мне очень страшно. — тихий голос будто шептал Антону прямо на ухо, от чего парень открыл глаза, осматриваясь, но никого рядом не было. — Тоша... — Олины всхлипы были громче любого звука, от чего Петрова начало трясти, и он сам был готов разрыдаться. — Тоша, зачем ты меня привел сюда? Зачем отдал им? Ты меня ненавидишь?       — Нет! — блондин крикнул в пустоту, рядом не было ни единой живой души, а мрак тайги поглощал всё, кроме опушки, где находился школьник. Парень поднялся, оборачиваясь по сторонам, и, всё ещё слыша плач сестры, побежал на источник звука. Ветки били по оголенной коже, снег царапал стопы и засасывал пальцы, очки запотевали, а горло болело от морозного воздуха. — Оля, где ты?!       — Тоша, здесь темно и очень холодно. — девчачий голос звучал испуганно и истощенно, Петров пытался понять, откуда говорит его сестра, теряя ориентиры.       — Держись! Я уже бегу! — Антон бежал в разные стороны, меняя направление по мере того, как приближался звук плача. Парень завидел очертания постройки, старой и дряхлой, в темноте Петров разглядел зеленые ворота и гнилые доски на крыше. Слышался тихий звук шипения мотора, клацал метал, скрипели железные ржавые двери.       Антон приблизился, тихо и почти незаметно; плач сестры становился громче, отчетливо слышались её тяжелые и рваные вздохи; постройка, оказавшаяся прямо перед носом, оказалась больше, чем была с далека, но звуки, которые Петров слышал, будучи за деревом, стихли, а на металлической двери висел замок, плотно сковывающий вход в таинственный гараж. Блондин, услышав хруст снега, обернулся, замечая белую макушку посреди снега; его ноги подкосились, а на холод уже давно было все равно; парень побежал что есть мочи, обхватывая чужую голову своими ладонями. Налившиеся слезами глаза Оли уставились на брата с надеждой и трепетом. Антон обхватил хрупкие плечи, прижимая к себе девчонку с немыслимой силой и отчаяньем. Сестра хныкала и жалобно скулила, пытаясь ухватиться за Петрова так же, как он схватил её. Скрипела и куртка, которую Антон постоянно надевал на Олю, когда та шла гулять; шапка с бубоном валялась где-то в снегу, а варежки были темными и мокрыми; тело сестры лежало под снегом, её будто привалило.       — Тоша, мне очень больно и очень холодно. — девочка хныкала, хватаясь за мокрую майку брата, от чего тот почувствовал холод, пробежавшийся по позвоночнику. Антон начал разрывать руками заледенелый снег, стараясь не обращать внимания на пульсирующую боль в фалангах пальцев и чувство тревоги, скользившее по телу.       Петров разбрасывал остатки снега по сторонам, стараясь как можно быстрее вытянуть сестру из завала, его собственные колени кровоточили, как и ладони, резавшись о плотную корку заледенелой почвы. Школьник предполагал, что, скорее всего, Оля обморозила себе конечности, от чего ей было больно, и отгонял от себя мысли, что могло случиться с сестрой. Снег становился темнее, приобретая багровый оттенок, от чего Антон на секунду остановился, усомнившись в своих действиях.       — Ты... ты порезалась? — вопрос был донельзя глупым, и вызвал у Оли волнение и удивление.       — Нет, я не помню, Тоша, пожалуйста, достань меня! — девочка всхлипывала, напугано смотря на брата, от чего последний продолжил рыться в снегу.       От увиденного у Петрова завязался узел испуга; ком в горле раздирал слизистую, а глаза выпячились; рот открылся в немом крике, а руки дрожали, ненавистно цепляя плоть. Антон был уверен, что от такого зрелища мог поседеть, если бы волосы имели другой цвет. Половина туловища сестры отсутствовала, обрубленные куски плоти торчали, выворачивая кишки; лилась кровь, пачкая порванную куртку и одежду; прямая мышца живота, которая берет основание у лобковой кости, была лишь на половину, торчали артерии и вены, свисала розовая плоть, тянущаяся по снегу; тепло исходило от ещё живой Оли, дергались сосуды, свисала печень, отличавшаяся цветом, а ткани вокруг содрогались и были разорваны. Кожа рыхлая, как будто разрезали тело тесаком, вся в ранах и кровоподтеках, на краях завернувшаяся и синяя. Что-то внутри хлюпало и бурлило, кишки испускали какую-то жидкость, не походившую на кровь.       Антон обернулся, его вырвало, и не раз, он испускал все, что было в желудке более пяти раз, после чего с ужасом завопил, смотря на куски крови, облепливающие его собственные руки. Плач сестры перекрылся звоном в ушах, затяжным свистом и постоянными рвотными позывами. Из носа хлынула кровь, потоком стекая по губам и попадая рот, от чего Антон не мог остановиться блевать. Рука Оли сжала его ладонь и Петрову пришлось обернуться.       — Отдай им свою душу. — её рот наполнился кровью, а глаза свирепо смотрели на брата. — Отдай душу, Антон.       Петров упал на спину, отползая назад, кровавый след его ладоней тянулся от тела сестры и до входа в гараж, в который он уперся спиной. Оля что-то тихо проговаривала и нашептывала, а Антон, слыша как бешено стучит собственное сердце, пытался отдышаться. Девочка, вцепившись пальцами в снег, пыталась доползти до школьника, от чего тот истошно заорал. В гараже послышался звук мотора и клацанье металла, как будто тряхнули цепью, от чего страх, сковывавший тело, заставил парня сидеть на месте.       — Мертвое к мертвому, живое к живому. — Антон проговаривал это как мантру, замечая бешеный взгляд сестры и слыша, как громко внутри ревет мотор. — Мертвое к мертвому, живое к живому!       Петров закрыл глаза, не выдерживая ужаса, который он постиг, и, чувствуя, как моча растекается по ногами, заорал.       — Петров?! — когда школьник открыл глаза, то перед ним оказался старый бородатый мужчина в медицинском халате, держа в руках папку. — Петров, я очень рад, что вы проснулись, но не надо кричать посреди ночи. — доктор отложил бумаги и, поправив капельницу, проверил парня на реакцию. — Вам снилось что-то плохое?       — Где я? — дыхание Антона было рваным и неуверенным, голос просевшим и хриплым, а горло адски жгло от каждого произнесенного слова.       — В больнице. Бытовое отравление. — мужчина придавил гематому на ребрах, от чего парень вскрикнул, скривившись. — Вас не парализовало, и вы очнулись. В рубашке родились, Петров.       — В каком смысле... — тихо произнес школьник, пытаясь пошевелить пальцами. — Где мои...       — Отец оставил тебе фрукты, мать в отделении полиции, если тебя интересует эта информация.       Парень громко сглотнул, чувствуя, как страх облепливает его всего.       — Меня... отравила мама?       Доктор молчал, полоснув тяжелым взглядом блондином, после чего тяжело вздохнул, отмахиваясь, мол неважно, разберешься сам. Мужчина пробыл в палате ещё пару минут, активно записывая что-то, а после ушел, сказав, что осмотр ждет его утром, и пожелав спокойной ночи. Но Антон уже не хотел спать, точнее не мог. Ужас, настигавший его как только он закрывал глаза, заставлял напрягаться и бояться смыкать веки и находиться в темном помещении. Размявшись в кровати, Петров поднялся, чувствуя слабость, и, доковыляв до двери, включил свет.       Противный желтый свет резанул по глазам и Антон на секунду потерял равновесие, воткнувшись взглядом в пол. Парня тошнило, что было естественной реакцией при отравлении, болела голова и ноги, будто их кто-то пытался отрезать. Вспоминать то, что произошло у него в голове, школьник не собирался, ведь сразу бы сложился пополам. Капельница катилась вслед за Петровым, неприятно цокая и шаркая по полу старыми колесиками; блондин попытался лечь поудобнее, но ни в какой позе он не чувствовал и намека на комфорт. Так он и лежал, втупившись глазами в больничный потолок, голова не была пустой, но тем не менее Антон пытался отогнать от себя тревожный поток мыслей, не заостряя внимания на собственных, как ему казалось, галлюцинаций.       Ночь медленно перетекала в утро, когда дверь распахнулась, зашла медсестра, осмотрела, наполнила пробирку кровью и зашагала прочь. На смену ей зашел отец, уставший и изнеможенный, казалось, он ещё сильнее постарел за это время. Мужчина сел на стул, смотря сыну прямо в глаза; Антон не понимал, к чему такой испытывающий взгляд, но наконец в этой пелене проскользнула тень сомнения и сочувствия.       — Извини её за это, Антон. После пропажи Оли ей совсем стало плохо. — Борис помассировал веки одними лишь пальцами, устало опираясь подбородком в ладонь. — Она будто одержима, я не знаю, сын, не знаю, что будет дальше. И зачем мы только сюда переехали... — отец хлопнул себя по колену, опуская взгляд в пол.       — Ты не виноват, пап. Она... она не хотела зла... — блондин чувствовал, как слезились собственные глаза, как намокали щеки, и как дрожала грудная клетка, когда он тяжело выдыхал.       — Она хотела. — Борис тяжело и рвано выдохнул, по его морщинистой коже скатывались скупые слёзы.       — Здравствуйте. — в палате оказалась женщина лет сорока, коротко стриженная, с ровными черными волосами, кое-где отливающих сединой. На носу у незнакомки висели очки, а в руках была медкарта. — Я психиатр Елена Игоревна, ваш лечащий врач. Сегодня запланирован сеанс психотерапии и ты, Антон, и Вы, Борис, должны пройти ко мне в палату. Если вы не хотите разговаривать сегодня, то подпишите эту форму, и ожидайте следующего сеанса.       — Вы не могли бы... — отец раздраженно чеканил каждое слово, но Антон его прервал.       — Мы придем.       Женщина сдержанно улыбнулся и ушла из палаты, тихо закрывая за собой дверь; Борис хотел ещё что-то возразить, но блондин покачал головой, в знак того, что он и сам хочет наведаться к психиатру. Через пару часов они оказались в просторном кабинете, в центре стоял небольшой журнальный столик, а вокруг — мягкие диваны и плюшевые игрушки, используемые маленькими детьми. Стены в этой "палате" были зелёными, кое-где синими а потолок — розовым.       — Вы уже пришли! — Елена Игоревна жестом пригласила сесть напротив, и неполная семья Петровых распределилась по местам. — Вы можете быть со мной откровенной и говорить всё, что вздумается. Очень важно быть честными со мной и признаться в том, что сидит внутри. Если хотите, я могу задать первый вопрос, чтобы вам легче было высказаться. — Антон неуверенно посмотрел на отца, и они оба кивнули. — Антон, каким человеком ты представляешь свою маму? Опиши её.       — Хорошим. — неуверенно выдавил школьник, чувствуя угнетение со стороны Бориса.       — Если тебе неловко, Борис может ответить первым.       — Нет-нет. Мама хороший человек, она всегда заботилась обо мне и Оле, готовила вкусную еду, заплетала Олю, если не была уставшей... И... в общем, она хороший человек.       — От чего уставала твоя мама? — вопрос психиатра был прост и понятен, но ответ на него Петров долго не мог найти.       — Ну... я даже не знаю... с детьми всегда сложно... — Антон неуверенно почесал затылок, шоркая капельницей.       — Хорошо, Борис, а что думаете Вы о своей жене? — Елена Игоревна записала что-то в планшетку, от чего блондин нервно потер колени руками. — У Вас растет взрослый сын, он должен понимать, что происходит в вашей семье.       — Карина... она... — Борис прочистил горло, перед тем как продолжить: — Ей диагностировали депрессию в позапрошлом году на почве смерти её матери, она отдалилась очень, да и мы в браке уже почти двадцать лет, поэтому я не сразу заметил, что с ней что-то не так. Привык к тому, какая она, всегда требовательная и молчаливая... Карина начала лечиться, и в Москве у нас был психиатр, к которому она постоянно ходила, но потом, когда с деньгами стало туго, мы сократили этот расход, от чего... От чего ей стало хуже. — руки мужчины были крепко сцеплены в замок, а сам он говорил медленно и методично, местами неуверенно, а местами в голосе звучала вина. — Я не сразу заметил, что ей стало хуже, точнее, я и вовсе не заметил этого, а теперь... Даже не знаю, что сказать.       — Какая она для Вас?       — Понятная, если так можно описать человека. После... после пропажи нашей дочери, Карина не находила себе места, она пила успокоительные, которые прописал ей врач, я так думал по крайней мере, а после мы сильно поругались, когда я понял, что она пьет транквилизаторы. Я люблю свою жену, правда, очень люблю. — Борис прервался, платком вытирая слёзы. — Она заботилась о детях и всегда поддерживала, всем бывает трудно, и я думал, что у нас тоже наступил очередной трудный период.       — Антон, ты близок с отцом? — Елена Игоревна поправила очки, передавая отцу пачку салфеток. — Расскажи мне, Антон, нечего бояться, твой отец открыт, и он высказывает все, что накопилось, а ты расскажи то, что у тебя внутри. Это поможет вам окрепнуть.       — Я... я не знаю. Мы близки, как и все отцы с детьми, как мне кажется.       — Как твой отец относится к дракам?       — Плохо... — односложно ответил парень, потирая израненную переносицу. Из сердца рвались ответы, но Антон продолжал молчать, сохраняя прежнюю непоколибимость.       — Не нервничай. Антон ты знал о проблемах матери? — психиатр что-то кратко писала в отчете, иногда стуча ручкой по бумаге.       — Я знал, что ей плохо, но не знал насколько. — блондин помрачнел, виновато опуская взгляд на искалеченные руки.       — Ты ни в чем не виновен, Антон. Родители должны помогать детям, это их долг, а дети делают что-то только по своей воле. Ты хороший сын, Антон, твой отец тебя любит, и мать тебя любит, наступил тяжелый период, и вам необходима поддержка. Нет нужды таить всё в себе.       Разговор был напряженный, на все последующие вопросы парень отвечал односложно и коротко, вразумительно давая понять, что ему некомфортно рядом с отцом. Антон знал о проблемах матери, конечно же, он все знал. Школьник слышал ссоры родителей по этому поводу и мог сложить дважды два, чтобы понять зачем Карине таблетки. Парень знал, что Борис всегда упрекал этим Карину, называя неполноценной и "не такой, как нормальные бабы"; Антон знал всё, от чего сидеть и слушать лицемерие отца, было невыносимо. Блондин не понимал, почему мать так резко решила его убить, зачем это ей, он не мог залезть в голову к кому-либо, и от этого ему становилось не по себе.       — Борис, можете быть свободны, я ещё побеседую с Вашим сыном. — Елена Игоревна проводила мужчину за двери палаты, проследив за тем, как он покинул поле зрения, усевшись на самую дальнюю скамью. — Антон, к тебе есть несколько вопросов. — парень поднял глаза столкнувшись с нечитаемым взглядом психиатра, после чего она продолжила: — В твоей крови были обнаружены транквилизаторы, по составу такие же, как и в крови твоей матери. Это не моё дело, об этом тебя расспросят милиционеры, и я понимаю, что ты прикинешься, будто она тебе их подсыпала вместе с ядом, но... я хочу услышать от тебя честный ответ. Что тебя гложет?       — Я... — Петров взмок, больничная роба прилипала к телу, а катетер раскачивался. — Я не понимаю, о чем Вы.       — Хорошо, я не буду давить на тебя. — Елена Игоревна пометила что-то в медкарте, а после и положила записи на стол, намекая, что "профессионализм" сеанса окончен, и парень может быть откровенен. — Твой отец искажает правду, принимая желаемое за реальное, к сожалению. Давление, которое ты испытываешь в семье, сказалось не только на твоем внешнем виде, Антон. Я работаю психиатром много лет, у меня тоже есть ребёнок, и я вижу людей, их реакцию тела и мимику; абсолютно всё в нас выдаёт наше нутро. Не вини себя в пропаже сестры, ты хороший парень. Ты можешь доверять мне, твои секреты останутся в этой комнате, я даже не буду ничего записывать, дабы ты был уверен.       — Мне трудно говорить о чем-либо.       — Хочешь поговорить о более нейтральных вещах? — Елена Игоревна смотрела пытливо, в её глазах светился интерес, но эмоций она не выдавала вовсе.       — Нет. — Петров набрал полную грудь воздуха и шумно выдохнул. — У всех есть проблемы... Попытайтесь правильно меня понять. Мы с сестрой всегда были вместе, родители редко участвовали в нашем времяпровождении. Отец зарабатывает деньги, а мать сутками смотрела телевизор. Оля испытывает большую привязанность к нашей семье, то есть, она очень хорошая девочка, она любит маму и папу, она добрая, и... и это и в правду моя вина, что её сейчас нету с нами.       — Почему ты испытываешь вину?       — Потому что ничего не помню за тот день, когда она пропала.       — Ты считаешь справедливым то, как поступила с тобой мать? — психиатр сидела неподвижно, боясь спугнуть искренность Антона.       — Да. — Петров шмыгнул носом, его спина дрогнула, а пальцы сжались в кулак. — Да, ведь это справедливо.       — Антон, это не справедливо. — Елена Игоревна нагнулась к плачущему парню, протягивая ему салфетки. — Твоя мама запуталась, оступилась, но ты не должен оправдывать её поступок. Ты можешь её простить, или навсегда остаться обиженным на неё, это твой выбор, но оправдывать не стоит. Она — взрослый, ты — ребёнок. Она знала, что делает. Тебе очень больно, и из-за этого ты, скорее всего, пытаешься обвинить самого себя во всем, чтобы скинуть груз обиды с души, но это так не работает. Антон, стоит принять то, что случилось, ведь уже ничего не изменишь.       В дверь палаты постучали, на пороге появился мужчина в темно-синей форме с небольшим блокнотом в руках. Он поприветствовал врача, оповестив о том, что ему надо допросить Антона. Елена Игоревна начала возражать, ведь сеанс не был окончен, но Петров послушно поднялся, ковыляя за милиционером. Они присели в палате, где Антон, расположившись на кровати, разглядывал мужчину, помечая, что он выглядит довольно молодо, волосы отливали цветом, а вот морщины на лбу сидели глубоко, кожа незнакомца была грубой и обветренной, чуть темной, кое-где виднелись шрамы.       — Я старший лейтенант Тихонов, расследую дело о покушении на жизнь человека. Твою ситуацию инкриминировали по многим статьям, твоя мать находится в следственном изоляторе и уже дала показания.       — Мама уже дома? — Антон с надеждой посмотрел на милиционера, но тот не ответил, открывая блокнот на чистой странице.       — Вопросы здесь задаю я, Петров. — в голосе слышалась неприязнь и отчужденность, от чего у блондина пошли по телу мурашки. — Твоя мать прежде поднимала на тебя руку?       — Нет.       — А ты? Поднимал руку на мать? — уточняющий вопрос казался абсурдным, от чего Антон выкатил глаза и возмущенно вздохнул.       — Нет, я же не монстр!       — Видишь ли, одноклассники описали тебя, как молчаливого, грубого, легко провоцируемого и вспыльчивого парня. Да и по тебе другого не скажешь. — Тихонов рассматривал ссадины на чужом лице, сбитые костяшки, которые Петров от напряжение спрятал под больничную робу. — Ладно, хорошо. Что ты делал тем днем? — Антон рассказывал, а милиционер иногда задавал уточняющие вопросы, записывая в блокнот лишь редкие показания, упомянув транквилизаторы, Тихонов внимательно смотрел на парня, но тот уже знал отмазку. — Спасибо за сотрудничество, Петров.       — Подождите... А что будет с моей мамой? — вопрос получился жалобным и наивным, будто ребенок потерялся на рынке и ищет своих родных, от чего Тихонов тяжело вздохнул.       — Её направят на психиатрическую экспертизу в течении двух недель. Новый год на носу, поэтому бюрократия может затянуться до месяца. Напиши вот здесь ваш домашний номер, я наберу тебя, когда нужно будет прийти в участок.       Петров дрожащими руками записал номер телефона и отвернулся к окну, выпуская слёзы. Тихонов сжал его плечо, и, попрощавшись, ушел. Парень долго сидел, наблюдая, как кружит снег за окном, как туман окружает здание. Печаль, разразившаяся внутри, сжирала, за ним и чувство вины и груз обиды, неподъемно лежавший на плечах.       Дни в больнице проходили серо и быстро, до выписки оставалось всего ничего, и Антон мимолетно радовался, что скоро покинет палату. Отец изредка приезжал навещать сына, чаще всего молчал, ставил на столик фрукты, обменивался парой фраз и уезжал; Елена Игоревна настаивала на повторном сеансе, будь он парным или поочередным, но Петровы отказывались, будучи не готовыми что-либо вытаскивать из себя. Они молчали, зарывали всё в себе, варились в собственных мыслях поодиночке, обходя тему случившегося при встречах. Антон несмело спрашивал Бориса, что с Кариной, но тот отмалчивался, не находя времени и сил на долгий рассказ и даже короткую успокаивающую фразу.       Петров копошился в рюкзаке, который притащил отец для сбора вещей, когда услышал позади тихий скрип; время утреннего обхода давно миновало, и парень удивленно обернулся.       — Привет. — Полина неловко осматривалась, чувствуя себя дискомфотрно рядом с одноклассником, но пыталась не подавать виду.       — Привет, что-то срочное? — Антон бесстрастно продолжил собирать вещи, обернувшись к девушке спиной, и она закрыла за собой дверь.       — Да, ты себя как чувствуешь? — Морозова уселась на стул рядом с кроватью и внимательно наблюдала за Петровым.       — Нормально.       — Хорошо... Петров, я не знаю, как выразить сочувствие или поддержку, но... Я по делу пришла. Через три дня в полночь встретимся в лесу. Найдем твою сестру вместе.       Антон поднял на девушку полные надежды глаза, его измученный, воспылавший трепетом, взгляд насторожил Полину, заставив ерзать на месте, отодвигаясь. Школьник хотел обнять её, расплакаться от переполнившего его отчаянья и того мнимого чувства победы, которая принесла с собой Морозова.       Будучи дома, блондин подсознательно готовился к тому ужасу, который он возможно увидит в предстоящую встречу; возможно, его загребут лапища чудовищ, возможно, сестру вернут только в обмен на его душу, а, возможно, он и вовсе не увидит ничего из того, что мог повидать раньше. Мысль о том, что Оля может быть мертва или изувечена, ранила Петрова изнутри, жалила, и заставляла мелкую дрожь пробираться по спине. Антон боялся увидеть ранее повиданную ужасающую картину, сойти с ума, и потерять Олю навсегда. Петров знал, что разменяет собственную жизнь на жизнь девчонки, если понадобится; так же он осознавал, если сестру нельзя будет вернуть, значит, и ему уже не было смысла возвращаться в дом.       С грузной головой Антон сидел, прикасаясь карандашом к бумаге, не решаясь начать писать. Петров готовил предсмертную записку, на случай, если не вернется, хотя этот расклад событий был единственным вероятным в голове школьника. Мысли путались, стоило ему написать хоть одно слово, и все чувства скопом валились из него, а фразы, желавшие получить очертание в линейках, сбивались и перебивали друг друга. Антон пытался размеренно дышать, медленно выписывая все, что чувствовал, видел, знал. Иногда он зачеркивал имена или даты, ведь не знал достоверности услышанного. Предсмертная записка содержала ужасающие картины увиденного, из-за чего Петров ощущал себя некомфортно, перечитывая заново. Антон в подробностях описывал встречу с чудовищами, их внешний вид, голос, тембр, даже особенности масок, покрывающие их лица; парень повторял, что он сходит с ума, или ему кажется, что он сходит с ума и теряет связь в реальностью, придавая записке оттенка безумия.       Карандаш проходился по бумаге с безумной скоростью, когда блондин приступил к описанию пропажи сестры, своего внутреннего состояния и того, что знают другие школьники о секретах тайги. Петров знал, что ему, относительно новенькому в этом поселке, таинственный лес казался сплошной загадкой, а для жителей, даже их детей — тайга была понятной легендой, подпитываемой реальными фактами.       Когда Антон остановился, то перечитал три листка своей записки, обдумывая заключительные слова, но прощаться парень ни с кем не хотел, да и был бы кто-то ожидающий его голоса или вида, ведь Петрова нигде и никто не ждал, только сестра, потерявшаяся в лесу, жила надеждой увидеть брата. Оставив записку без намека на прощание, блондин улегся на кровать, раздумывая все больше.       Полина запретила расспрашивать её о чем-либо, даже о том, каков исход вероятен более, давая понять, что самое главное в их задании — секретность. Девушка выглядела озадаченной и взволнованной, когда осматривала парня, но молчала, говоря лишь о деле. Взяв с Антона обещание, что он отвезет её в Москву, Морозова ушла, оставляя его с надеждой, с переполненным трепетом сердцем.       В школе начались зимние каникулы и иногда Таня звонила на домашний, расспрашивая Антона о его состоянии; парень зачастую отвечал односложно и говорил, что очень устал, дабы быстрее закончить разговор. В ночь с тридцатого на тридцать первое декабря, Петров был особенно взволновал, дожидаясь, когда на часах, висящих на кухне, пробьет без пятнадцати полночь. Парень шел сугробами, стараясь не оборачиваться, и выискивая глазами силуэт девушки.       Полина стояла у входа в лес, в куртке и сапожках, на её голове виднелась чудаковатая шапка, а в её руках был фонарик. Они коротко поздоровались, и Морозова зашагала во мрак, включая минимальное освещение.       — Слушай меня внимательно, Антон. — девушка начала тихо, оборачиваясь по сторонам. — Может произойти что-угодно, я не знаю точный исход событий, но то, что тебя мучает — реально. То есть все эти духи и вправду существуют, они захватывают чужое сознание и забирают, есть одно но, Петров. Ты опасен, при чем очень опасен.       — В каком...       — Не перебивай. Всего я тебе не расскажу в любом случае. Короче говоря, Петров, ни в коем случае не трогай меня, не пытайся что-то трогать, если не уверен в том, что это твоя сестра, и не двигайся, когда увидишь то, что увидишь сегодня. Если почувствуешь, что тебя буквально тянет в глубь леса, приговаривай то, что я тебе говорила. И ничего не отвечай, молчи. Надо найти твою сестру как можно быстрее. Чем дольше мы будем в их мире, тем труднее будет очнуться. – Полина стала посреди деревьев и расстегнула куртку. – Ну, с Богом.       Морозова выключила фонарик, клацнув пару раз, после чего убрала его в карман, снимая с шеи амулет. На плотной нитке висел то ли рог, то ли какая-то кость, но в темноте Антон не мог разглядеть детально. Полина начала шептать себе что-то под нос, а Петров осматривался по сторонам: вокруг непроглядная тьма, чаща леса в этом месте пугала, как и то, что подростки делали.       Антон дрожал, страх пульсировал в висках, парень раз за разом протирал запотевшие очки, не зная куда себя деть и куда направить взгляд. Когда Морозова закончила, ничего не поменялось, вокруг было темно и холодно, Петров акцентировал внимание на сказанных словах девушки, особенно, на счет «их мира».       Вдалеке послышался хруст веток, скрип снега и чужой смех. Антон посмотрел на Полину, но девушка уже двигалась вглубь леса, подсвечивая все фонариком. Петров следовал за ней, рассматривая всё, находившееся в небольшом блике. Вдалеке он снова услышал плач сестры, после чего почувствовал дыхание на собственном затылке. Парень боялся оборачиваться, да даже дышать стало тяжело.       – Тоша… – странный и требовательный голос шептал в голове, от чего Антон, не сдержавшись, обернулся.       – Петров, не смотри!