another love

      Антон так и застыл, чувствуя зябкий холод, распространявшийся по спине; взвизг Полины заставил парня нервно и прерывисто дышать, Петров пытался выровнять сердцебиение, разворачиваясь к девушке и неспешно шагая за ней. Морозова смотрела с опаской, в её голубых, стылых глазах мелькал страх, а фонарик иногда трясся. Они шли дальше, голоса всё больше тревожили Антона, будто въедались в голову, шептали неразборчиво, какофония, казалось, доносилась с каждого угла леса и оседала в грузном подсознании школьника.       — Антон. — Полина остановилась посреди тропы, направляя белый свет на парня, тот поморщился, прикрывая глаза рукой, а когда опустил её, то девушка тряслась от ужаса. — Антон...       — Полина, перестань светить. — Петров раздраженно отмахивался, раскачиваясь на месте, но Морозова все так же держала фонарик по направлению к нему. — Да что с тобой?       — На тебе кровь. — Полина дрожа отступила, а блик оказался ниже, от чего Антон осмотрел себя. Он стоял в майке и шортах, босой, перепачканный кровью, руки заледеневали и становились синими. — Что это...       Петров попятился, чувствуя, как сильно почва режет кожу на стопах, как мерзнут пальцы и как мокнет спина от зябкого испуга. Кровь стучала набатом в висках, и Антон понял, что оказался где-то позади, за гранью реальности. Парень пытался смахнуть бурые пятна с майки, но жидкость уже засохла, плотно въевшись в ткань. Морозова машинально обняла себя за плечи, содрогаясь; девушка поджала губы, после чего шаг за шагом отдалялась.       — Полин, стой! — на отклик Антона одноклассница отреагировала остро: ринулась в чащу, рвано вдыхая, её темные сапоги тонули в сугробах, слышался только скрип снега и клацанье фонарика.       Петров гнался за девушкой, боясь остаться наедине в мрачной тайге, но из-за темени не заметил ветку, о которую зацепился и упал; больно резанули колени, за ними и ладони, плотно зарывшиеся в снег. Антон оглянулся: вокруг никого не было, голоса в голове становились громче, из-за чего парень не слышал, куда именно направилась Морозова, а свет её фонарика погас, иногда сливаясь с редкими бликами звезд.       Парень схватился за голову, потирая виски и выдирая пару клочков волос, пытаясь утихомирить собственное сознание, но навязчивый шепот не отпускал, а лишь усиливался. Голоса сливались в хаосный поток слов, перебивая друг друга, иногда прикрикивая. Антону казалось, будто барабанные перепонки лопнут, или же лопнет его голова, не выдерживая давления изнутри. Адская боль сопровождалась грохотом сердца и шумом крови, на подкорке сознания Петров различал плач сестры и смех Рытикова; в нос ударила вонь, схожая на запах гнилых овощей или протухших яиц, но Антон не открывал глаза, боясь слов Полины.       От существа рядом разило холодом, а, возможно, зябкий страх пробирался под кожу, обостряя чувствительность школьника; дрожали плечи, истерично дергалась грудная клетка, а веки плотно стиснулись, не давая возможности посмотреть, что стояло перед Антоном. Холодное щекочущее чувство коснулось затылка, ведя влажный след по позвоночнику; к горлу подкатила тошнота, едко обжигая слизистую. Петров не двигался, казалось, дрожал он только внутри, а снаружи был стойким и неподвижным. Что-то, двигающееся по спине, обвивало бедра, ноги, стопы, плотно осевшие в снег; прикосновение к разгоряченной коже было ледяным и ужасным, Антон готов был вырвать с секунды на секунду.       — Ду-шу. — существо, невиданное парню, прохрипело, рокот его голоса эхом оседал в голове, а вонь, исходившая от чудовища, заставила все-таки блевануть.       Скользкие, длинные щупальца — так представлял Антон то, что его обвило, стянулись на животе, выбивая все, что школьник успел съесть за предыдущие сутки. Петров оттолкнулся ладонями от снега, стараясь встать на ноги, все также не открывая глаза, и постарался двинуться в сторону. Влажное скольжение вдруг исчезло, а что-то рядом хрустнуло, как бывает, когда разминаешь суставы, после чего Антон пошатнулся, чувствую зловонное дыхание на своем носу, и как на руки капает что-то вязкое и мерзкое, заставляя мурашки взобраться по спине.       — Зай-ка. — существо будто смотрело в упор, и Петрову казалось, открой он глаза, так уставился бы в черные бездны одного из чудищ. По щеке прошлось что-то шершавое, острое, влажное. Язык. Антон вздрогнул, не унимая рвотные позывы.       Парень резко отвернулся, ступая голыми ногами в снег, пальцы стопы ударялись о кору заледенелых елей и голых деревьев; частокол из сосен был самым болезненным, острые ветки ударяли по лицу, а пальцы резались о грубую поверхность ствола. Существо потеряло свою заинтересованность, стоило Антону ускорить шаг, но мерзкие ощущения, фантомное влажное скольжение, не позволяло расслабиться. Петров сначала ускоренно шагал, старался бежать, но с закрытыми глазами это было непосильной задачей; парень пару раз упал, катаясь в сугробах, чувствуя покалывание на плечах.       Когда все-таки Антон решился осмотреться, то в глаза неприятно ударил желтый свет вдали; школьник оглянулся по сторонам: его обволакивала манящая тайга, было темно, и только снег помогал понять, что он находится не в абстрактной прострации, а на реальном ландшафте, где его, скорее всего, поджидает нечто опасное. Страх обуял сердце и разум, Петров готов был расплакаться, ведь не понимал, где он и выйдет ли из этих зарослей когда-нибудь.       Желтый свет мерцал, будто маяк вдали, иногда доносился звук скрежета металла, и тихий треск, схожий с перегоревшей лампочкой. Антон, дезориентированный и потерянный, не имел другого выхода, как идти на единственную зацепку. Парень шел медленно, осматриваясь, настораживаясь каждый раз, когда шум ветра затягивался в ушах.       Небольшой ржавый каскад ранее виденного гаража, школьник различил, будучи на расстоянии не достигшего и двести метров, от чего сжался, нервно кусая губу. Антон стоял за деревом, редко передвигаясь к следующему, боясь и опасаясь. Большая черная тень промелькнула в желтом свете лампочки, отворяя ворота, и исчезая со звуком очередного скрежета. Петров с ужасом подбирался ближе, завидя щель меж двумя металлическими пластинами. Больное любопытство вперемешку с тревогой затянулось плотным узлом внизу живота, а сердце ухало вниз каждый раз, когда скрежет повторялся, провоцируемый сильным ветром.       Фигура, покидавшая каскад, держала в руках что-то большое и вытянутое, похожее на овал; силуэт остановился, запирая за собой дверь и кидая предмет в сторону. Антон был предательски близко, почти заметно, но интерес подстрекал его к действиям.       Сердце ухнуло вниз, стоило Петрову чуть прищуриться, чтобы рассмотреть что-то валявшееся в снегу. Парень машинально прикрыл рот рукой, а, почувствовав запах металла от собственной ладони, скрючился пополам. Картина увиденного заставила рвоту накопиться во рту, а глаза истерично слезились, сопровождаясь дрожью в руках.       В снегу валялась голова. Не чья-либо, не какая-то не идентифицированная, Антон узнал в ней свой маму. Глаза умершей выпучились, рот был открыт в немом крике, а нос поражала длинная рваная рана, похожая на ту, когда собака вместе со штаниной, могла откусить часть кожи. На голове Карины частично отсутствовали волосы, обнажая срезанную часть скальпа, а кровь все ещё стекала с шеи, образовывая лужу из бардового снега. Кожа на срезе была рыхлой, похожей на ту, каким способом была разорвано тело сестры из недавних видений; розовая трахея, неаккуратно срезанная или разодранная, торчала, а вены и артерии висели, путаясь, словно нитки.       Антон блевал, не в силах остановиться; слизистую горла и носа жгло, а звуки, которые он издавал, казалось, слышит весь лес. Парень поднял испуганные глаза, услышав, что скрип снега прекратился, а цепь, которую силуэт натягивал на ворота, уже не тарахтела, клацая. Фигура возле ворот повернулась к Петрову, и Антон так и не мог разглядеть, кто же это был, но то, что черное пятно, под мерцающим желтым светом лампочки, смотрело на него — парень был уверен.       Страх пронзил каждую мышцу и клетку, казалось, школьник был просто сгустком ужаса и испуга, не зная, как с этим бороться, и как от этого избавиться. Силуэт грузно шагнул вперед, и тут же Петров понял — идут за ним, по его душу. Парень ступил несколько шагов назад, погружаясь глубже в снег, ноги онемели, как и руки, слезы, застывшие в глазах, скапливались на подбородке, редко обжигая щёки. Сердце застучало быстрее, когда фигура рванула к нему, быстро и широко ступая по сугробам. Антон затрясся, но побежал, хватая холодный воздух обветренными губами; парень хотел крикнуть, но голос исчез, свист затянулся в ушах, а внутри бурлила тревога.       Животный инстинкт самосохранения разливался в крови, голова переполнялась от призывов бежать, не останавливаясь, и Петров покладисто выполнял все, что твердил разум. Антон слышал, как хрустит снег позади, как существо быстро нагоняет, буквально не успевая на пару шагов. Антон обернулся, а его глаза расширились за считанные секунды; страх обуял, а невозможность выразить мысли сбила с толку. Парень влетел в дерево; затрещали ребра, школьник взвыл, царапая кожу коленей корнями, и глупо уставился на самого себя.       Петров обомлел, буквально стал немым, и не мог ничего сказать, только хрипел невнятно и с удивлением. Вопросы хаотичной бурей оседали в сознании, и их было так много, что Антон хотел тряхнуть головой, избавляясь и опустошая, но не мог даже ногами пошевелить, чтобы подняться. Напротив школьника стоял он сам, немного выше и крупнее, но это был он, правда без очков и глупого жакета. Существо смотрело с интересом, улыбаясь; прищур у него был злым и хищным, а зубы, которые он оголял, улыбаясь, в крови и темных желтых сгустках. Руки этого нечто по локоть были в багровых пятнах, а единственная одежда — трусы — полностью промокла то ли от снега, то ли от пота. Антон пустил слезу, боясь.       Разве это он? Разве он бы поступил так со своей матерью?       Пока Петров сидел на снегу, неровно дыша и пытаясь унять собственную горечь, существо напротив приблизилось, присаживаясь на корточки. И Антон заглянул в эти глаза: белое глазное яблоко напухало и становилось красным, как бывает, когда лопаются сосуды, радужки не было видно вовсе, только зрачки, растянувшиеся и не двигающиеся, будто мертвые. Существо высунуло язык, слизывая остатки крови с собственных губ, а Петров чувствовал, как жар тревоги поднимался; скользкий, с язвами, темно-синего цвета, язык вбирал в себя жидкость. Антон сглотнул, тяжело выдерживая зрительный контакт с тем, что видел, будучи уверен, что существо просто приняло его облик.       Руки неестественно были вывернуты, пальцы смотрели в разные стороны, кое-где не было фаланг, будто их отрубили тесаком по неосторожности. Существо хмыкнуло и выпустило смешок, смотря прямо в душу; кожа чудовища была синюшней с легким оттенком бледности, а конечности полностью посинели, имея фиолетовый оттенок, местами на теле присутствовали борозды, шелушившиеся желтоватым цветом.       — Зай-ка. — разинув рот, существо заговорило, тяжело выдыхая и наблюдая за реакцией Антона, не сомкнув ни разу веки. — О-ля. — оно протянуло руку, размыкая сомкнутые пальцы, окровавленные, без ногтей, вырванных будто кусачками; на ладони лежало чистое и нетронутое кольцо, с детским штампиком в виде цветочка. Петров смотрел, просто смотрел, глупо сглатывая скупые слезы, пока существо все так же улыбалось, держа в руке вещь сестры.       Антон посмотрел на чудище, желая взять то, что он так открыто предлагал, но тут же вздернулся, вспоминая слова Морозовой. По коже шли импульсы страха, мороз уже не чувствовался, лишь липкое возгорание адреналина в крови и холодный пот, стекающий по спине. Петров сглотнул еще громче, пытаясь хотя бы крикнуть, но не получилось, звук глушился где-то в сердце, останавливаясь тяжелым комом в слизистой.       — Хо-чет у-ви-деть. Да? — голос существа был зябким, почти как кваканье жабы и шипение кошки, слышалось эхо и неестественно дергались губы. Школьник сидел, упираясь спиной в ствол дерева, молча, ничего не отвечая. — По-ка-жу. — чудовище поднялось на ноги, туловище свисало назад, с громким хрустом дребезжа, после чего одной рукой оно вправило поясницу, корректируя лопатки о дерево рядом. Когда кожа существа шлепнулась о кору, полетели брызги. Кровь была черной и вязкой, но оно не чувствовало боли, даже не кривилось.       — Я не пойду. — Петров дрожал от страха, но поддаваться не хотел, даже когда чудище опустило уголки губ, выпрямляя их в одну линию, поворачиваясь одной головой, как сова, не боясь свернуть шею.       — У-бью. — оно моргнуло, и Антон почувствовал, как ужас сотрясает все тело, как ноют руки и ноги, как трясутся собственные губы от короткой фразы.       — М… Мертвое к мертвому, живое к живому. — Петров дрожал, почти плакал, а чудище стояло, склонив голову набок. — Мертвое к мертвому, живое к живому! — Антон вторил снова и снова, но существо непреклонно всматривалось в парня, размеренно выдыхая, так, что пар кружил над его лицом. Слюна во рту испарилась, обсохло горло, затрудняя речь, и Петров, будто пораженный и наконец понимающий, что это не действует, замолчал.       — Пой-дем. — громоподобный тон разнесся эхом в ушах, и Антон, со скрипом поднявшись, зашагал в сторону гаража, куда медленно направлялось чудище, будто плавая по снегу, совсем тихо и бесстрастно.       Доходя до выхода из чащи, где на опушке, виднелся зеленый старый каскад, Петров почувствовал, как рвота подступает к горлу, но кинув взгляд туда, где лежала голова, увидел лишь осколок бревна, будто его пилили для топки или застолья. Дыхание стало рваным и нервным, Антон не понимал, зачем идет за существом, иногда оглядывающимся на парня, зачем согласился, и чего он вообще ждет, надо бежать.        Вдруг плечо парня тронула теплая, дрожащая рука, и Петров обернулся, чувствуя, как сердце уходит в пятки. Полина, стоявшая позади, тяжело дышала, а её глаза были полуприкрыты, открытая рана на лбу брюзжала кровью и девушка упирала комок снега на распаленную кожу. С губ Морозовой понемногу капал растаявший «компресс», а на щеках виднелись незначительные царапины. Амулет, болтавшийся на шее, привлекал внимание Антона, и в темени он заметил, как безделушка светится синим пламенем. Рог или кость, предположено виденная парнем ранее, теперь казалась камнем, похожим на лазурит.       — Уходим, Петров. — Полина тяжело и рвано выдыхала, её волосы беспорядочно колыхались на ветру, но всё внимание парня привлекал амулет, который был единственным источником слабого освещения между ними. — Петров… — Морозова кашляла кровью, иногда сплевывая на школьника, случайно, совсем не хотя; она ослабевала, а Антон удивленно наблюдал за ней.       — Тоша… — тихое нашептывание заставило блондина оборачиваться по сторонам, но вокруг никого не было, даже ранее завиденный гараж исчез, превратился в груду снега на белесой опушке. — Тоша, я не могу выбраться.       Полина тяжело сглотнула и пошатнулась, убирая ослабленные ладони от парня, так же пытаясь найти источник звука, истерично поджимая губы. Её испуганные голубые глаза уставились на Петрова, на его заплаканное лицо и измазанную майку. Морозову будто что-то толкнуло, и она вывались мимо школьника, зарываясь лицом в снег, наполовину будучи на опушке. Антон спохватился, затрясся, присел, собираясь помочь, но Полина протяжно завыла, перекатываясь по снегу дальше.       — Ты! Ты Зайчик? Отвечай, Петров! — она находилась в паре шагов, ерзая коленками по заледенелой почве, пытаясь то ли подняться, то ли хотя  бы удержать равновесие.       — Я не понимаю о чем ты, Полин! — Антон истошно закричал, и, казалось, его фраза находила отголосок в каждом уголке. — Я ничего не понимаю! — он заплакал, кидаясь к Морозовой, но та выставила руки вперед, показывая, что не стоит к ней приближаться.       — Кто твой хозяин? — девушка говорила хрипло, давясь собственными слезами, стараясь не сойти с ума. Антон молчал, не находясь с ответом, дрожа от испуга, пережитого с самого начала.       — Поля, я не знаю, о чем ты. Не знаю!       Снег в стороне захрустел, будто по нему идет целая орда, и Морозова машинально начала отползать подальше, предчувствуя, или зная, что их сейчас постигнет. Из ночной тьмы выскользнули силуэты, ухнула сова над головой, приземляясь за спиной парня: их окружили. Антон дрогнул, по инерции подступаясь к Полине ближе, пока та возилась в снегу, её лодыжка кровоточила и девушка шипела от боли, с испугом обхватив ладонью амулет. Петров изучил каждого беглым взглядом: ранее знакомые Медведь, Козел и Сова, стояли поодаль, сужая круг каждым шагом, на четвереньках к ним приближался Волк, и ковылял Рытиков, обезображенный и изувеченный. На лице одноклассника виднелся глубокий, грубый порез, руки были изувечены, будто обожжены, а одежда на нем разорвана в клочья, висела только прикрывающая ткань.       Волк испускал слюну, что нитью вытекала из пасти, крупными каплями падая в снег, его глаза, как и всех чудищ светились озорным бликом, их черные днища уставились на напуганных Полю и Антона; отличительной чертой нового чудища стало то, что оно ходит на четвереньках, как реальный волк, или же просто прикидывается, блондин не был уверен в своих мыслях. На Волке отличалась одежда, она была легкой, почти весенней, только его лапы можно было разглядеть, не сомневаясь, что именно это существо — животное.       Сова задорно клевала воздух, будто учуивая их страх носом, Антон не видел её крыльев, и не предполагал, существуют ли они вообще, но подсознательно боялся. Перья на её голове были чуть обгорелые, будто кто-то сделал это спичками специально, от этого они имели необычайную остроту, как маленькие копья. Маска Совы была самой чистой, почти не было глубоких проплешин на пластмассе, отсутствовала грязь, облепившая чужие маски, чистота «лица» подчеркивала днища вместо глаз, а её брови, сделанные будто специальным контрастом перьев, сложились домиком, в угрожающе-хищном оскале.       Медведь тяжело дышал, пар вылетал из щелей в маске, а его вечно недовольный и мнимый взгляд, теперь казался опасным и устрашающим. В огромных лапах он нес кого-то, закрывая одеялом, и в Антоне что-то щелкнуло, будто он знал, кто покоится в распростертых холодных лапах. Петров машинально сделал полушаг в его направлении, но существо резко остановилось, оставляя сверток на снегу, продолжая движение уже без него.       Рытиков надвигался медленно, еле переставляя ноги и иногда путаясь. Шорох его голых стоп о снег, был похож на то, как сам Антон ходил, и это замечание, пронёсшееся в голове, очень напугало. Артем улыбался, так, как всегда, когда оказывался рядом со зверями. Его волосы были взлохмачены и редки, будто кто-то вырывал их по клоку, под ребрами Петров заметил нож, которого в начале не было. Рукоять небольшого ножа-бабочки торчала между ребер, где редко сочилась кровь, скорее она даже разливалась по одежде, подобно чему-то очень густому и темному. Лезвие не сверкало, из-за чего можно было предположить, что нож оказался очень глубоко.       Козел же наблюдал за всем издалека. Когда круг сузился до размеров, что бежать было не вариантом, хотя с самого начала Петров не предполагал побега, существо оказалось чуть дальше, чем все остальные, размахивая посохом по снегу. Чудище что-то вырисовывало, но со своего места, парень не мог увидеть узоры, появившиеся на корке. Старые, грязные рога махали в воздухе, разрезая ветер, черная мантия даже не колыхалась, как будто у Козла была другая прострация и любая погода не затрагивала его внешний вид. Казалось, самая старая маска, и самая реалистичная, была именно на этом существе, он практически сливался с ней, и если бы не серость пластика, то чудище был бы невидим во тьме.       Полина обхватила себя руками, оглядываясь по сторонам, и кидая взгляд на тяжело дышащего Антона. Из губ Морозовой вырывались клоки пара, а слёзы скатывались по щекам, скапливаясь на подбородке. Девушка вжалась в снег, видя, как Петров машинально отступает, оказываясь с ней рядом.       Антону не было холодно. Его грудная клетка вздымалась от горячего воздуха, рвано выдыхая его наружу; глаза бегали от одного существа к другому, их медленные размеренные шаги заставляли пятиться, шоркая босыми ступнями о заледенелую корку снега.       Гул голосов в голове становился всё громче, они сливались в один адский шепот, от чего школьник бил себя по виску, пытаясь сосредоточиться на том, что происходит вокруг. Затянулся протяжной свист, и Антон упал на колени, тяжело выдыхая и шипя; голова раскалывалась, будто взорвалась бы в тот же момент, и даже крики Полины звучали приглушенно, еле слышимо.       — Антон! — на периферии сознания Морозова истошно кричала, пытаясь вернуть парня в реальность, но тот лишь хрипел, опускаясь макушкой в снег.       Петров поднял глаза, еле как понимая, что он все ещё находится в опасности, и увидел, как из сверстка одеяла выглядывает белая макушка и испуганные голубые глаза, принадлежавшие сестре.       — Зай-чик! — завопил голос медведя, по слогам разрывая слово, и Антон почувствовал, как голова буквально разваливается по частям, а воздух испаряется. Петров ткнулся носом в корку снега, ощущая, как кровь льется из ушей, каплями стекая по щекам, и отпечатываясь на почве. Его руки прижались к коже, стирая жидкость и затыкая барабанные перепонки, стараясь унять горячую пульсацию.       — Зайчик! — Сова ухнула где-то позади, и Антон рухнул в снег, не удержавшись даже на коленях, саднил лоб и переносица, из носа шла кровь, от чего на губах появился привкус металла.       — Зайчик! — Рытиков засмеялся, его голос надорвался, казалось, он исказился настолько, что Петров даже не узнал одноклассника.       — Остановитесь! Перестаньте! Живое к живому, мертвое к мертвому! Живое к живому, мертвое к мертвому! — Морозова копошилась в снегу, её голос дрожал от холода, девушка постоянно шмыгала носом, и Петров понимал, что Полина понемногу приближается.       — Поля, отойди, если не хочешь стать первой, или ты и здесь желаешь преуспеть? — Артем хрипел, иногда срываясь на смех и крик, от чего Антон болезненно выл и закатывал глаза, жмурясь.       — Да что я тебе такого плохого сделала?! О каком первенстве идет речь?! — одноклассница сорвалась на визг, и тут же Петров почувствовал холодную руку на собственном плече.       — Не делай из себя святую! — Рытиков рыкнул, рвано выдыхая, и шагнул вперед, чего блондин не видел, но отчетливо слышал. — Это ты, ты заняла первое место по скрипке, не дав моей сестре и шанса, ты постоянно глумилась над слабыми и чувствовала только собственную выгоду! Ты первая в тот день ушла с дополнительных, и ты, сука, знала, что ждет мою Васю. Ты знала, тварь. В своем желании быть всегда первой, Морозова, монстром оказалась ты, а не я.       — Это была не я!       — Не ври мне! Ты отрезала ей косички, я… я знаю, как выглядит моя сестра. И она тебя проклинает, Морозова. Ты не могла смириться с тем, что ребёнок лучше тебя и…       — Хватит. — Козел взмахнул посохом, заставляя Артема отойти на пару шагов, но его рот все равно был перекошен в хищном оскале, а глаза безумно бегали.       Антон перевернулся на спину, стараясь рассмотреть хоть что-то: над ним висело черное, кое-где усыпанное звездами небо, кроны деревьев, и чудовища в масках. Полина ухнувшаяся рядом, оглядывалась на окружающих зверей, иногда смотря на окровавленного Петрова, девушка волнительно сжимала его плечо, обдумывая хоть какой-то план побега.       Все звуки стихли. Слышалось шмыганье Полины, от чего Антону стало не по себе, а после нескольких секунд затишья, в голову четко пробрался чужой голос, заставляя дергаться, и нервно оглядываться по сторонам.       Все вокруг ходило кругом, казалось, будто звери затеяли какой-то адский хоровод, от чего Петров учащенно дышал, дрожа всем телом.       — Раз, два. Прилети Сова! — унисон детских, где-то хриплых и где-то осевших голосов, сеял в душе панику и ужас, заставляя парня ухватиться за голову.       — Три, четыре, пять, время поиграть! — Петров видел как по кругу все быстрее перемещаются маски зверей, сверкая диким оскалом.       — Шесть да шесть — дыбом волчья шерсть! — на периферии слуха парень различил чужой плач и смех, перемешанный с мерзким чавканьем и рыком.       — Семь и восемь. Бьет копытом оземь. — маски казались ближе, и их хоровод кружил голову, загоняя в прострацию сосбвтенного сознания.       — Для медведя, для лисы Зайчик кушать принеси!       Петров окончательно потерял контроль, голоса резко прекратились, а собственное тело двигалось по инерции; глаза, покрытые пеленой, уставились на свисающий синий амулет, находившийся на шее Полины. Руки тряслись и не слушались, блондин тронул собственную переносицу, срывая очки, в последствии чего мир перед глазами стал четче. Страх внутри разливался гнусной патокой, цеплял нервные клетки, но пальцы двигались точно и быстро в направлении к амулету. Морозова почувствовала движение, поэтому обернулась, уставившись в чужие, совсем не те глаза, которые всегда были у Антона.       — Поля, отдай его. — голос Петрова был ровным, но не своим. В нём не было мольбы — только приказ.       — Что? — она отшатнулась, пытаясь заслониться руками. — Нет, он тебя сожрёт, ты не понимаешь! Это... это единственное, что нас ещё держит в живых.       Антон не стал спорить, он лишь привстал на локтях, и в его глазах Полина впервые увидела что-то страшнее чудовищ. Не страх, не панику — решимость. Та, что принадлежит уже не только Антону, а чему-то, что говорит вместо него.       Петров толкнул девушку в снег, и она упала, чувствуя резкую боль в лодыжке. Антон залез на нее сверху, но Морозова не собиралась так просто расставаться с жизнью; одноклассница царапнула шею, впиваясь длинными, музыкальными пальцами в закрытые веки. Петров хотел остановиться, он корил себя, приказывал закончить это, пытался ударить самого себя, но что-то двигало им, не обращая внимания на внутреннюю истерику.       Борьба продолжалась, Полина перекатилась, нависая сверху, её глаза заполнились слезами, которые скупо бежали по щекам, стекая на холодную кожу Антона.       — Прекрати, Антон! Прекрати! Они убьют меня! — Морозова умоляла, стискивая тонкими пальцами чужую шею, но Антон чувствовал, как на его лице расплывается ухмылка, оголяя зубы.       — Зайчик должен принести еду. — голос был гортанным, до сих пор не слышанным, Петрову казалось, будто всё это говорил не он, будто кто-то другой сидит в его теле и руководит им, как марионеткой. Страх захлестывал крупной дрожью на спине и руках, от чего существо внутри недовольно вздохнуло. — Этот сопливый ублюдок…       Полина секундно растерялась, чего хватило для внутреннего чудовища, Антон придавил своим весом тело девушки, и, нависнув, гулко ударил её кулаком; со всех сторон слышался гогот существ, происходящее походило на забив, на дикие бои с неравным по силам оппонентом. Петров плакал, слезы стекали по лицу, нос шмыгал, а кулаки не могли остановиться: лицо Морозовой было в крови, девушка хрипела, а амулет на шее тухнул, свет в нем казался вот-вот и поутихнет, не в силах уже кого-то спасти.       — Р.. Рома… — Полина сплюнула кровь в сторону, руки безжизненно упали по швам, она уже не пыталась прикрыть лицо, чувствуя, как худощавые пальцы еле комкали снег в ладонях. Адский гром пронесся над головой, гогот чудищ казался вездесущ, но стоило Антону поднять голову, как существа стояли, не рыпаясь, на их масках не было ни единой эмоции, даже пар не вылетал, они стояли подобно каменным фигурам, а звук шел не с перебитых улыбчивых ртов, а изнутри, из их глубокого черного бездонного нутра.       Петров почувствовал растерянность, а после — жгучее касание к грудной клетке. Полина держала амулет возле его оголенной, расцарапанной шеи, роняя тяжелые, крупные слезы. Кожу обжигало, но Антон не чувствовал боли, на него свалилось удушающее чувство вины за содеянное. Парень попытался слезть, но Морозова держала его за ребра, впившись другой рукой.       — Ты, сукин сын… Рома… Кто-то из нас должен выйти, Петров. — девушка тяжело дышала, бормоча что-то несвязное, одной рукой накидывая на блондина амулет.       Антон чувствовал, что нечто внутри затихло, осело где-то глубоко, и теперь на него взвалился весь негатив, все, что он мог почувствовать после произошедшего. Кольцо из существ задвигалось, Рытиков бросился к ним, и Полина скинула с себя школьника, принимая первый удар.       Мгновение — и синий свет амулета вспыхнул, озаряя поля и морды чудищ. Они зарычали, но отступили. Антон поднял руку с амулетом — и направил его прямо на свёрток, что оставил Медведь. Шелохнулась темная материя, а из неё появилась девичья голова, уставившись испуганными глазами на окровавленного Петрова.        — Оля! — Антон бросился к ней, обжигая пальцы о сияние амулета. Девочка вырвалась из пелён, в её глазах плескался ужас, но она дышала. — Всё хорошо, слышишь? Я здесь. Я заберу тебя домой.       Но круг не остался пустым. Полина, всё ещё стоявшая на коленях, прижала руки к груди. Чудовища смотрели только на неё.       — Нет… нет… — прошептала она. — Вы не посмеете...       Антон побежал. Он не оглядывался, не пытался узнать, что случиться, он не смог бы пережить тот ужас, который окутал его сознание. Оля, поспешно перебирая ногами, старалась поспевать за темпом брата, израненными стопами ныряя в снег по колено. Петров, поняв, что девочка не поспеет, закинул её к себе на спину и бежал без оглядки. Ветка хрустнула и Петров почувствовал, как начинается преследование. За спиной слышались крики, визги и мольбы о пощаде, но Антон бежал, не останавливаясь и не обращая внимания на происходящее. Мелькнуло что-то позади, парень узнал в предмете фонарик Морозовой и, выхватив его из зябкого снега, помчался дальше.       Оля рвано дышала, хныкая, а Антон бежал до ряби в глазах, пока не услышал гогот за спиной, сопровождаемый скрипом снега. Парень на секунду обернулся, но не в силах оторвать взгляд, продолжал действия, прослеживая за всеми, кто мчался вдогонку.              Волк полз по заснеженным сугробам, выгнув хребет, острые позвонки пробирались сквозь гниющую смесь из шерсти и плоти, а лапы двигались машинально, как при гребле. Подобие его пальцев было длинным, согнутым, кожа слезла, оголяя грязные красные жилы. Из пасти вываливался язык, как кусок сырого мяса, а рот был полон тонких, игольчатых зубов, по которым вниз капала струя вязкой слюны. Он не рычал — он рыдал. Скуля, как ребёнок, издавал крики, в которых слышалось то отчаяние, то свист ветра сквозь пустые трубы. Адреналин растекался в крови Антона, чувствуя жар от преследования, но он продолжил оборачиваться, рассматривая всех существ.       Сову будто нес воздух, свистя ветром он разгонял её лететь быстрее и гортанно ухать, выискивая эхо, отбивающееся от тел Антона и Оли. Чудовище двигалось вперёд, покачиваясь, будто на нитях, иногда цепляя лапами заледенелые кроны деревьев. Глаза под маской были мертвыми, как две выжженные дырки в ткани реальности. Склевывая воздух, она издавала звук рвущегося шелка, с каждым движением головы раздавался тонкий хруст, а иногда слышалось адское уханье для определения, куда лететь дальше.       Медведь, самый массивный, бежал, изредка цепляясь мехом о ветки голых деревьев, он дышал по-звериному, способен напугать лишь одним вышедшим паром из-под трещин маски. На его плечах висела плоть: человеческие руки, связанные узлами, свисали с пояса. Маска — вся в трещинах, с отломанным ухом, покачивалась, меняя гримасу каждый раз, как Петров поворачивался. Каждый шаг отдавался вибрацией в ногах — он шёл, как кувалда по стеклу, громко чавкая снегом и разрезая почву. Голод этого чудища парень ощущал за несколько десятков метров, казалось, его зловонное дыхание и острые, как копья, зубы готовы были разгрызть их двоих одним махом.       Козёл позади вычерчивал что-то посохом, и из земли поднимались костяные пальцы, пытаясь схватить Петрова за щиколотки. Его маска была почти настоящая — грязная, с серыми прожилками. Губ не было видно, но голос — сухой, как кора — повторял, как молитву:       — Живое к мёртвому. Живое к мёртвому. Живое к...       Рытиков полз по сугробам, подобно змеям в траве, его тело извивалось, выворачивалось и дергалось, дребезжа позвоночником и всеми частями тела, что были вывернуты наизнанку. Нож под ребром тянул кровавый след меж деревьев, связывая путь от опушки к убегающим. Артем уже не был человеком, его кожа слезала, а вой был жутким, гортанным, почти что приказывающим остановиться.       Антон бежал, безоглядно хватая морозный воздух и чувствуя, как ноет спина под весом Оли. Девочка шептала себе что-то под нос, похожее на молитву, или на заклинание. Чувства вдруг обострились, все казалось таким инертным, будто остановись он — и эта погоня из ада закончится и все образуется.       В мыслях все путалось: куда, как, где выход, он и сам не знал, даже не понимал, куда они бегут, подсвечивая путь блеклым фонариком. Звук собственного дыхания отбивался в грудной клетке, а сердце колотилось в такой агонии, будто внутри кто-то стучал в железную дверь молотком.       Но это уже не был бег — это была судорога, отчаянная попытка не упасть. Ноги работали автоматически, на последних вспышках инстинкта. Каждый шаг — как гвоздь в подошву, если бы ботинки были на парне. Он не чувствовал стоп, только боль в коленях, скрученную спину, будто позвоночник готов был треснуть под весом испытываемого ужаса. Оля цеплялась за него, почти волочась, почти безвесомая, но его мышцы взвывали от усталости. Ладони горели — он не отпускал её ни на секунду. Он знал: отпустишь — и они заберут её.       Дыхание хрипело в горле, как сломанная флейта. Грудная клетка сжималась с каждой секундой, как будто кто-то снаружи — или изнутри — давил, не давая вдохнуть. Острая, скользкая боль ударила под рёбрами, как будто внутри что-то перекрутилось, и теперь дерёт изнутри когтями. Он споткнулся, колени задрожали, а ноги подкосились, страх завязался узлом внизу живота.       Антон прижал руку к ребрам, стараясь унять боль, не останавливаясь, но сердце уже билось в горле, пульс — как гул в ушах, удары молота, бьющие по вискам, глаза — как в тумане, Петров не видел, куда бежит. Только белёсые пятна, деревья, сугробы. Только тень позади, будто вся темнота леса плыла за ними, смыкаясь, приближаясь, вгрызаясь в спину.       Испуг, окутавший тело, как камень, сидел внутри, отягощая мышцы, обвивая внутри органы и перехватывая контроль над разумом. Антон хотел разрыдаться, хотел уткнуться носом в собственные колени, сесть в снегу и прекратить это все, но Оля, висевшая на спине и хнычущая, давала понять, ради чего его инстинкты контролировали тело.       Амулет на шее резко загорелся, и Петров понял — они рядом с выходом. Возможно, он на самом деле ничего не понял, а просто надеялся, что наконец покинет это погребенное смертями место и спасет сестру, а после и вернется за Полиной. И он знал, что вернется, нет, точнее, в мыслях и не было другого исхода. Если зверям нужен был он — Антон, то он умрет, но Морозова должна выйти из леса.       Синяя вспышка заставила парня машинально оглядываться по сторонам, и Петров приметил старый, ржавый каскад зеленого гаража. Секундное сомнение отмелось и он побежал к единственному закрытому пространству, надеясь на собственное спасение. Парень рванул скрипящей дверцей и закинул плачущую сестру внутрь, закрывая за собой единственный вход в помещение.       Внутри было сыро и неприятно, неоново-зеленый свет мерцал, поглощая все помещение; стены были покрыты царапинами и глубокими порезами, казалось, какой-то нещадный зверь терзал бетон; тянулись лужи крови на полу, непривычно черные в тусклом свете, на полках, облитых непонятной жидкостью, лежали разные автомобильные и не только инструменты. Виднелся топор, молоток с острым углом и лом, отдававший ржавчиной. Воняло гнилью, казалось, даже воздух стал тяжелее по причине затхлости.       Антон откашлялся, падая на колени и чувствуя, как жжет все тело, как колет в боку, ребрах, как горят ступни и ладони, как спина обливается потом.       — Тоша… — Оля всхлипнула, её короткие пальцы ухватились за Петрова, они напухали, становились красными, почти что фиолетовыми.       Лампочка заискрилась, клацнула, и свет в момент потух, поглощая комнату темнотой. Сестра громко всхлипнула и Петров дрожащими руками нащупал фонарик, посветив в потолок. Слабое мерцание посеяло в помещении небольшую видимость, и наконец Антон смог разглядеть испуганную Олю, её дрожащие, синие губы, волосы, взявшиеся инеем, руки, распухшие, местами треснувшие, на её ногах скрипели ботинки, шаркая по бетону. Парень прижал сестру к себе, но не почувствовал холод, лишь то, что её заледенелое дыхание уперлось во что-то мягкое.       Антон испуганно одернулся, и понял, что на нем и куртка, и ботинки, все, что он одевал перед выходом. Школьник вздрогнул, блекло освещая поверхности вокруг: старый гараж был уже без царапин и крови, обычный каскад, бетонные стены, и ржавые двери, колыхавшиеся на ветру.       Петров дрожащими руками потянулся к дверям, а когда открыл их, никого снаружи не было. Ни чудовищ, ни звуков их голоса, ни адского гогота. Все вмиг стихло, и он, шмыгая носом, выглянул из-за двери.       Лес смотрел на него спокойно, выдыхая морозный ветер в лицо; кружили снежинки над головой, пробираясь между голых веток и цепляясь за них. Антон посмотрел на Олю, девочка в панике сидела, поджав колени под себя, испуганно наблюдая за каждым действием брата.       — Пойдем, мы дома.       — Ты ув-уверен? — детский продрогший голос сверкнул недоверием, младшая поднялась на ноги, но не решалась подойти.       — Уверен. — Петров изобразил храбрость, но силы были на пределе; парень ощущал, как терпнут ноги, как вязкая истома пробирается под кожу, поражая каждую мышцу.       Они зашагали прочь от гаража, Антон шел без разбору, иногда сворачивая налево, иногда направо; так они увидели мерцающие вдали огни, поселок был рядом, и школьник наконец выдохнул, слабо улыбаясь Оле.       Зайдя в дом, их встретил обеспокоенный отец, лицо Бориса выражало недоумение, мужчина пару раз шлепнул себя по лицу, и, поняв, что он в реальности, принялся раздевать Олю, осматривая её на предмет синяков, порезов и прочих увечий. На коже девочки были следы обморожения, поэтому Борис, поспешно собравшись, затолкнул детей в машину и помчался в больницу. По пути отец молчал, иногда кидая взгляды в зеркало заднего вида, и стряхивая с лица недоумение и испуг.       Серое здание встретило их парой медсестер, одним дежурным врачом, и санитаркой, засыпающей у стойки.       — Чего это, Ваши дети, мужчина, сами гуляют в такую бурю? — одна из женщин подозрительно осмотрела старшего Петрова, но тот покачал головой, смахивая с лица скупые слёзы.       Сестру госпитализировали, и, оставшись наедине с отцом, Антон решился задать один единственный вопрос:       — Какое сегодня число, пап?       — Четвертое января, сынок. — Борис прижал к себе обмерзшего Антона, похлопывая того по плечу. — Я думал, что вы оба пропали, я такое себе надумал, сынок. Прости меня, прости за всё.       Груз свалился с плеч на долю секунды, отразившись усталостью застывшей в глазах; слёзы катились по бледным щекам, скапливаясь на подбородке, пока грузная ладонь отца гладила дрожащую спину. Борис нашептывал извинения, сбивая мысли в один поток, а Антон просто рыдал, пытаясь вылить все то, что он пережил за последние дни.       Усталость дала о себе знать, стоило парню успокоиться и оказаться одному в коридоре. Глаза слипались, Петров не был уверен в том, сколько он уже не спал и не ел, но, казалось, очень долго, учитывая собственную беспомощность и бессилие.       Школьник погрузился во тьму, стоило затылку соприкоснуться с холодной стеной; конечности не слушались и не поддавались никаким командам, глаза адски саднили, а голова была пуста в силу пережитых событий.       Сон был отнюдь неспокойным. Антона терзало чувство вины за оставленную на растерзание Полину, ожидавшую его, а возможно уже и почившую. Сознание вырисовывало разные исходы событий, но детальнее всего оказалась самая страшная версия. На опушке Петров стоял в стороне, наблюдая, как будто в круге осталась только Морозова, а звери смыкались, стараясь то ли напугать, то ли ожидали команды. Козел взревел, и в мгновение на девушку напали.       Первым прыгнул Волк, его пасть сомкнулась на её плече, от чего Полина вскрикнула, пытаясь отмахнуться рукой от чудища. Козел взмахнул посохом, прорезая воздух — и всё в этом мраке стало слушаться его, вихрь вздымался на опушке, поднимая снег. Сова сорвалась с места, обрушившись на голову девушки, клювом разрывая кожу, сдирая верхний слой эпителия вместе с сосудами. Медведь шагнул вперёд, подмяв под себя, ломая рёбра и замахиваясь когтистой лапой. Все происходило слишком быстро; крики Полины разносились по белой глади, а истошный гогот слышался ото всюду. Морозова перекатилась на локти, пытаясь вырваться, но острый клюв схватил за макушку, сдирая скальп.       Полина не кричала. Не успела. Лишь один короткий взгляд — прямо в глаза Антону. Обвиняющий.       Кошмар продолжался: Волк сгрызал верхний слов кожи, оголяя мышцы и кости, пока Морозова истошно орала, пытаясь вырваться. Другие чудища гоготали, иногда откидывая морды к небу, а Рытиков, упавший на колени, жадно хватал крой растерзанной кожи, продолжая пытку.       — Нет! — выдавил Антон, не находя слов, и поднял руку, чтобы помочь Полине. Но не успел: Козёл сделал резкий взмах посохом, который едва не разрубил девушку надвое.              Посох прошёл в сантиметре над её бедром, разрывая плоть и мышцы; кровь хлынула фонтаном, окрашивая почву вокруг в мёртвенно-алый цвет, перед глазами заискрило, и казалось весь мир исказился, приобретая кровавый оттенок. Полина согнулась пополам, закрыла рот руками, смешивая крик с рыданиями, но Медведь уже приподнял её за волосы, дернув вверх, словно куклу, и бросил на землю, как мешок с углём.       В тот момент Рытиков подскочил вперёд и схватил за плечи Антона, прижав его к земле коленом в грудь, так что изо рта школьника вырвался новый крик — уже не о помощи Полине, а отчаянное желание уйти от этого кошмара. Он посмотрел через плечо на сестру: она стояла на коленях, плечи её сотрясались от рыданий, а лицевая мышца дергалась, словно не выдерживая натиска первобытного ужаса. По щеке Оли текли слёзы и смеси крови, выплёвываемой Антоном — он уже не мог сдерживать рефлекс: сдавшись чёрным, горьким рвотным позывам, он вывернул голову в сторону и из пустого рта хлынула горячая, вязкая масса. Полу размороженный снег сразу покраснел, а в звуках вырвавшейся из Антона рвоты слышалось не только тошнотворное бульканье, но и эхо разрывающейся боли. В лицо Оли попали брызги — тёплые капли, влажные и тяжёлые, словно куски самой её детской невинности.       Тем временем Волк, довольный запахом крови, вцепился в одно из немощных плеч Полины, зубы с хрустом прорезали плоть так глубоко, что обнажилась белая кость ключицы. Полина вжалась грудью в снег, её руки бессильно дергались у груди, в попытке защитить себя, но уже было слишком поздно. Медведь принудительно вытянул за волосы шею девушки, и Сова со свистом обглодала затылок — острые клювы вгрызались в плоть, вырывая куски ткани. Этот звук — скрежет, похожий на треск высохшего дерева под раскаленным ножом — окончательно стер последнее сопротивление: тело Полины дернулось единожды, и в глазах потемнело.       Звери разрывали плоть, оттягивая разные части тела, гогоча, как стервятники над падалью. Кровавая баня, открывшаяся взору школьника поражала до самих глубин, от чего он хотел покататься в снегу, очищаясь от увиденного ужаса.       Антон, склонившись рядом, зажмурил глаза, не в силах смотреть дальше, и его вырвало снова. На этот раз из него вырвался не только кусок снега и слюни, но тёмная, густая жидкость — смесь крови из носа и желудочных соков. Он закашлялся, схватившись за корявый ствол ели, глаза его были полны ужаса, а на коленях плясали холодные дрожжи рвоты. Звук его рвоты трещал по лесу, как удары топора по дереву, от чего Оля просто зарыдала: её рыдания были бессвязны, горькие и пронзительные, будто из самой гущи детской души выдавливали слова:       — Мамочка... Полина... нет...       Слёзы Оли текли рваным потоком: красные от брызг рвоты и крови, её руки дрожали, глаза буквально выпятились, неотрывно наблюдая, девочка не обращала внимания на чудовищ, всё её сознание было занято ужасающей расправой. Петрова смотрела, казалось, будто принудительно, она иногда закрывала глаза руками, дрожа от испуга.       В это мгновение Сова оторвалась от тела, замахнулась, и в пухлую белую грудь Полины вонзились когти Волка, разрывая остатки плоти. Животные обнажали вены и артерии, сосуды, их лапы промокли от крови беззащитной Полины, а глаза в агонии светились, подначивая продолжать. Медведь дернул голову, и обезображенное лицо Морозовой уставилось на Антона в немом крике; кое-как оторванная голова казалась чудищам забавной и они потешались, смеясь, Рытиков рядом пнул Петрова и присоединился к существам.       Оля закрыла лицо руками, плечи её выгнулись, губы дрожали, а в её грудь ворвался новый поток слёз. Каждое её дыхание роняло фонтан слёз на землю, всхлипы были отчаянным и рваными, нервы ребёнка оказались на пределе; капли стекали по её щекам, смешиваясь с остатками рвоты на подбородке. Её маленькое тело дрожало так сильно, что казалось, оно вот-вот развалится от ужаса.       Волк разрывал кожу на животе, проходя острием зубов от лобковой кости до ребер, вынимая на поверхность органы, и завывая от удовольствия; существо мерзко чавкало перегрызая сосуды и артерии, связывающие печень с нутром, чудовище катало теплую плоть на языке, с жадностью роняя слюну вперемешку с кровью на снег. Агония ужаса постигла Петрова, когда Волк разжевал печень, проглатывая, его глаза сверкали как фары машины и животное не могло остановиться.       Медведь вцепился в бедро, стянул кожу, как старую перчатку, и медленно жевал мышцу, даже не проглатывая сразу — будто наслаждался. Его дыхание гудело, с каждым выдохом выходил пар, а из ноздрей капала кровь Полины, смешанная с её потом и внутренностями. Существо довольно урчало, лапами разбирая куски плоти, переходя к прямым мышцам бедра, отдирая их от кости с громким хлюпающим звуком. Тело Полины брызгало теплой кровью, в проплешинах на маске она густо скапливалась и стекала, преобразуя пластмассовое покрытие.       Сова, ухая и урча, клевала нос, оставляя на бледноватой коже Полины глубокую рану, кровь лилась ручьем, заливая обгорелые перья, агрессия существа переместилась на глаза, лоб, кожу голову. Лоб Морозовой дергался от того, как чудище стучало клювом по черепу, пытаясь его проломить и в конечном итоге Сова наслаждалась плотью, выдранной из плотной кости. Мозги скользили по снегу, пока существо, как жадная собака, оттаскивало органы в сторону, поедая их в одиночку, неспеша и смакуя.       Козёл встал чуть поодаль, наблюдая, не вмешиваясь, только проводил посохом по снегу, будто рисовал круг. Из-под земли всё ещё тянулись костяные пальцы — теперь они дергали за остатки одежды, впивались в распоротое тело, будто хотели утянуть его в землю и получить свой кусок.       Рытиков с колотящимися руками стоял над телом, его губы были прижаты к уху Полины, он шептал ей что-то, даже когда она уже не могла слышать. Плоть на её лице распухала от укусов, кожа рвалась, один глаз вытек, второй лопнул от давления. Рытиков жевал её губу, уткнувшись носом в щеку. Её последняя гримаса — изломанная, застывшая в вечном ужасе, так и смотрела Петрову в глаза, но он не мог оторваться от того, что делал одноклассник: он грыз тело Морозовой, откусывал небольшие кусочки, будто боясь, что не сможет поглотить больше.       Антон застыл, обмороженные конечности ныли, но он будто был прибит к снегу леденящим душу ужасом, парень смотрел — не мог ни двинуться, ни закрыть глаза. Он чувствовал, как сквозь тонкую ткань шорт стекает горячая жидкость — его собственная моча. Ветер колыхал его на ветру, и Петрову хотелось побыстрее уже очнуться, и убежать из этого ада. Оля хныкала, плакала, задыхалась, увиденное заставило её плотно ухватиться за собственные волосы, вырывая клоки.       — Тоша... они её едят... — прошептала она. — Они едят Полю...       Снег всё ещё не успел осесть, как первый рёв разорвал тишину — густой, волчий, распарывающий грудную клетку. Медведь повернулся резким рывком, хрустнув шеей, и всё началось. Надо бежать.       — Беги! — Антон подхватил Олю за руку и рванул вперёд, не оборачиваясь. Его ступни резало о ледяную корку, дыхание вылетало тяжёлым паром, а лёгкие словно сжимал кулак. — Не смотри назад!       Задыхаясь от собственных ощущений, Антон подскочил на месте, стараясь унять сердцебиение. Он оказался в палате, прибитый к больничной койке, а рядом сопел отец, придвинувший стул к стене. Петров смахнул слёзы вместе с приступом истерики, и дрожащими руками попытался снять катетеры.       — О, проснулся. — влетевшая подобно вихрю медсестра прошлась вдоль палаты, дергая Бориса за плечи, и, взяв забор крови у Антона, спокойно улыбнулась. — В рубашке родился, Петров.       Женщина вышла из кабинета, а обеспокоенный отец сел рядом, тяжело склонив голову. Антону показалось, будто теперь его голова совсем уж была седой, с редкими темными волосами. Парень чувствовал, как сухо вырываются вздохи из его губ, как тяжело двигать языком, как немеет все тело. Истома так сильно поразила каждую мышцу, что школьник представлял себя тряпичной куклой, не в силах даже собственноручно встать с постели.       — Сынок, к нам хочет наведаться милиционер, я попросил его подождать пару недель, пока вы с Олей не оправитесь, поэтому не беспокойся на счет чужих косых взглядов, все будет хорошо. — казалось, будто мужчина успокаивает не парня, а самого себя, иногда трепая собственную сальную голову.       Борис выглядел измученно и нервозно, мешки под глазами плотно затянулись, а глазное яблоко было серовато-зелёным, как будто отец не спал последних дней пять; Антон видел, как сильно он переживал и как не находил себе места, пока ожидал выздоровления хотя бы одного из своих детей. В сердце что-то кольнуло, неприятно и укоризненно. Петров почувствовал себя виноватым во всем, что происходило последние дни, он хотел выцарапать извинения на собственном теле, покончив со страдальческим образом жизни; парень мечтал уснуть и не проснуться, дабы поглощающая ненависть не продолжала съедать изнутри.       — Пап, что со мной? — обычный вопрос застал главу семейства врасплох, как и самого школьника.       Петров не знал, хотел ли он получать ответ на его вопрос, хотел ли, чтобы груз вины свалился на него с новой силой, но парень знал точно — ему нужна правда. Антон хотел знать, сколько ещё он будет нести неподъемную тяжесть в виде собственных мыслей, сколько раз ему осталось увидеть сестру. Он хотел знать, когда умрет.       — У тебя сильное обморожение и истощение. Врачи удивились, что ты не… не умер, сынок. Все вопросы оставим на потом, пожалуйста, Антон, мне очень сложно говорить. — Борис выдавливал каждое слово через силу, и в душе парня что-то ухнуло вниз.       Все знают на счет Полины, на счет записки, на счет всего, что произошло. Все знают, и считают его сумасшедшим. Петров хотел рассмеяться, расплакаться и разорваться, саднящая, глухая боль пронеслась по телу: все считают его умалишенным, прокаженным и неправильным. Это малое, что он мог понять по общению с Борисом, но он теперь знал, что думает отец и почему так настороженно себя ведет.       Школьник отвернулся к окну, разглядывая невиданные ранее пейзажи, и, сглотнув слёзы, спросил:       — Я… Я в психиатрической лечебнице?       Борис мотнул головой, отрицая, после чего указал рукой на фрукты и записку.       — Я договорился, чтобы… ну, Елена примет нас в ближайшие недели, как вернётся из отпуска, чтобы ты снова мог ходить в школу и… и начал жить заново. Не переживай, сынок, я обо всем позаботился.       Они замолчали и это молчание длилось несколько дней до выписки. Казалось, время инертно, как и все в жизни Антона; всё, что он так любил, и чем дорожил, исчезало, стоило ему погрузиться в этот поселок. Парень успел пожалеть, что его не поместили в психушку, ведь это значило, что в ближайшее время ему снова придется столкнуться с гневом одноклассников, разъяренным взглядом Ромки и ненавистными шепотками. Возможно, на самом деле, Петров боялся не этого, а того, что место за партой Морозовой окажется пустующим ещё на очень долгое время, и до своего выпуска, парень так и не увидит стылые голубые глаза, иногда загоравшиеся огоньком.       Не сказать, что Антон был влюблен, нет, им двигало чувство долга за спасенную жизнь сестры и его собственную, жалкую. Полина ведь ни в чем не виновата, ведь её жертва была лишь потому, что она боялась той сущности, которая сидела в Петрове. От воспоминаний парня перекосило, а в желудке затянулся тяжелый узел. Он хотел узнать, что с ним не так, кто такой Зайчик, и что это за твари, обитающие в лесу. Антон был готов любым способом вернуть к жизни всех тех, кого забрал лес, снять чары, если такие присутствовали, и наконец понять, как долго тайга держит в страхе тех, кому что-либо известно.       Последующие дни длились вечно, рядом лежала сестра, её состояние было в разы хуже из-за возраста и ранних проблем с иммунитетом, поэтому было принято решение перевезти её в больницу ближе к поселку, чтобы навещать чаще. Петров старался разузнать про местные библиотеки, но зимние праздники перечеркнули все его планы. В доме, куда он вернулся, воняло сигаретами, запах сгоревшего табака стоял в воздухе, а с ним и сырость. Борис метался, пытаясь сделать небольшую перестановку, а на вопросы о том, где Карина, излишне отмалчивался, предлагая вместе поесть.       Голова Антона стала каменной, он не понимал, куда делась его записка из комнаты, портреты Вовы, даже самые обычные вещи, например, жилетка или свитер. В доме было одиноко, и Петров боялся, что это одиночество поглотит его целиком, что и случалось в последние полтора месяца нахождения в поселке. Казалось, никто и ничто не поведает ему страшную тайну тайги, будто все боялись чего-то немыслимого, и ранее виданного. Конечно, парень не спрашивал у всех подряд, вскользь попытался разузнать и продавщицы в местном магазинчике и охранника складов, находившихся рядом с их домом. На вопросы Антона все смотрели с недоверием и каплей угнетения, говоря, мол, ничего не знают, и взрослый Петров уже, чтобы во всякие страшилки верить.       Больше Антону не было во что верить, он не знал, где истина, а где ложь, где реальность граничит с чем-то необъяснимым для обычных людей, но, кажется, никто не горел желанием травить баснями подростка, даже местный забулдыга дядя Витя, отмахнулся, попросив пару копеек на догонку, но толкового ничего не рассказал. Попытки провести расследование не обвенчались успехом, а тем временем, закончились и зимние каникулы.       Борис разрешил первое время не ходить в школу, так как психиатра они ещё не посетили, и, возможно, отец видел угнетенное состояние сына и не желал возлагать на того дополнительную нагрузку. Но Антону было все равно, он хотел узнать правду, хотел докопаться до истины и понять, возможно ли победить зло, возраставшее в лесной чаще. Оля, на счет того, что происходило все эти дни, пока они её искали отмалчивалась, выдавливая слёзы, ей было страшно, и Петров понимал сестру, ужас постигал и его самого, не раз заставляя обмочиться, поэтому он не давил, смиренно ожидая, пока девочка оправиться и сможет посеять в этой тьме неведенья зерно истины.       В школу Антону не хотелось, назойливая трель домашнего телефона за последние дни угнетала его, и парень запретил старшему брать трубку и что-либо отвечать, ведь знал, что любопытной Тане сейчас не место в его жизни. Возможно, Петров боялся утянуть за собой такую искреннюю и милую Корчакову, огонь в глазах которой мог согревать других. Антон предполагал, что Таня может ему помочь, но какой ценой, и как эта помощь потом отобразиться на реальности, Петров боялся даже представить. Утягивать еще кого-то в тайгу он был не намерен, даже страшился собственных мыслей по поводу помощи извне.       Парень почему-то уверял себя, что должен сам расхлебать ту кашу, что заварил, и никакие нравоучения его не переубедили бы. Середина января заставила Антона взять себя в руки и наконец-таки поговорить с милиционером и психиатром, чтобы быстрее пойти в школу. Учебное заведение сулило ему мнимой разгадкой тайны, скрывавшейся под плотной коркой снега и багряным покровом ночи.       В пучине собственных мыслей Петров тонул, душил себя, ненавидел, хотел умереть: он губил невинных людей один за другим, но его мысли всецело поглощала Полина, сон, её укоризненный и отвращенный взгляд. Каждый раз по пути в больницу, он оглядывался на устрашающий, но молчаливый, лес, ожидая услышать или увидеть Морозову. Амулет, висевший на шее, служил воспоминанием и связью между ним и девушкой, и школьник верил, что эта связь приведет его к однокласснице, будь она живой или мертвой.       Утопая в сугробах, парень шел к больнице по давно наверстанному пути, он не хотел видеть сестру, так как чувствовал себя виноватым, так как ощущал её страх рядом с ним, хоть и надеялся, что Оля все-таки с ним заговорит.       Минуя тропы леса, Антон не смотрел в тайгу, только себе под ноги, боязнь увидеть что-то ещё плотно сидела в голове, не давая даже шанса побороть этот страх. Амулет, висевший на шее, уже не светился лазурным, он поблек, казался обычной стекляшкой или камнем, подобранным где-то в долине.       — Стоять. — в стороне послышалось чье-то гневное дыхание, и, переведя взгляд в чужие черные глаза, горевшие ненавистью, Петров почувствовал, как мурашки ползут вдоль позвоночника. — Иди сюда, пидор. — Рома схватил за воротник, и кинул в снег, от чего пакет с домашним супом перевернулся, звонко громыхая посудой. Сосед навис сверху, впечатывая в почву, и выбивая весь воздух из легких, не давая даже секунды для размышления. — Где Полина, уебок?