another love

      Вонзившись взглядом в Антона, Рома сжигал его своей ненавистью и отвращением, его черные глаза полыхали, в них плескались искры неконтролируемой агрессии и злобы, казалось, Петров — наихудшее, что могло произойти в их сельской размеренной жизни. И парень понимал, что сосед был прав. Взгляд, которым его одарили, был честным и справедливым, никто не ходил вокруг да около, пытаясь подвести к главной мысли; Пятифан был прямолинеен, не прилагая усилий, чтобы скрасить свои подозрения, он ожидал ответа, смиренно выдыхая Антону в лицо.       — Где она? — вопрос повторился, но манера речи поменялась, Рома говорил с легкой просьбой, которую ранее сложно было проследить в его словах. — Петров, если ты мне не скажешь, я тебя не то, что в бетон закатаю… — сосед дернул за воротник, приближаясь, утыкаясь своим носом в оправу очков, и грозно прошипел: — Я смешаю тебя с дерьмом в ебучей школе. Скажи мне, где Полина?       Антон тяжело сглотнул, стараясь отстранить от себя Пятифана, но тот лишь сильнее надавил своим телом, прибивая блондина к снегу. Петров царапал собственные ладони в поисках спасения, ему нужно было ответить, но он не мог, или же не знал, как. Расскажи он все Роме, то в тот же момент одноклассник накинется на него с кулаками, не оставляя ни единого живого места.       — Я не знаю… Я… не знаю. — Петров прошептал себе под нос ещё пару раз, пытаясь не то, что убедить Пятифана, а и самого себя. Напряжение повисло в воздухе, после чего раздался гулкий хлопок, сопровождаемый сильной пощечиной. Голова Антона отлетела в сторону, щеки неприятно царапнул лёд, десна горько закровоточили.       — Че ты, сука, не знаешь?! — Рома надавил на шею, казалось, силясь её сломать, и, почувствовав, как в ладонь уперлось что-то грубое, достал из под одежды. — Сукин ты сын, Петров, че ты мне пиздишь?! Это ты, блядь, у кого взял?! — сосед одним движением сорвал амулет с шеи, стискивая громоздкой рукой чужое горло.       Антону становилось тяжело дышать с каждой секундой, нервы на грани предела посылали импульсы к конечностям, заставляя иногда дергаться и предпринимать попытки вырваться. Рома замахнулся, его увесистый кулак прошелся по скуле, там же, где недавно он шлепнул рукой, от чего ощущения стали больнее, а в глазах заискрилось. Накал нарастал, Пятифан ударил ещё раз, его гнев увеличивался в геометрической прогрессии, по мере того, как болезненные красные садины появлялись на бледном лице. Антон пытался сопротивляться, даже хотел прикрыть руками уже израненную щеку и нос, но Рома со злобой схватил за скулы, притягивая к себе.       — Где она? — вопрос казался простым и понятным, но Петрову не хватало духу ответить; сосед сжал челюсть сильнее, заставляя парня хрипеть и сдавленно мычать от боли, а другой ладонью зарылся в волосы, оттягивая их, будто собираясь вырвать пряди одним махом. — Где она, уебок?       — Я не знаю! — Антон перешел на крик по причине адского горения кожи на голове, его рот перекосился, а слюна вместе с кровью стекала по подбородку. Слёзы, появившиеся то ли от резкой боли, то ли от обиды, замерли на середине щеки, обжигая ссадину. — Отпусти меня, пожалуйста.       — Ты, Петров, — Рома резко ударил в нос, и Петров почувствовал, как кости и мышцы немеют, а губы растягиваются в немом крике, — сволочь. Уебан. — Пятифан ударил ещё раз в то самое место, и Антон увидел звезды перед глазами, бессильно отпуская чужую штанину, плотно зажатую бледными пальцами. — Выблядок. — Рома даже не целился, казалось, он сто раз обдумывал именно такую потасовку и действовал по инерции, давно отработанной схеме, его сердце не билось так быстро, как колотилась кровь в ушах Антона. Возможно, блондин уже просто ничего не слышал в силу серии ударов, или же причиной был свист в ушах, который прерывался только словами Пятифана и хлюпающим звуком соприкосновения костяшек с мягкой кожей. — Урод, сука. — Рома отчаянно и истошно заорал, его пыл стихал, превращаясь в безысходность и брезгливость, а Петров отрешенно смотрел в небо, не ощущая ничего, кроме груза вины на собственных плечах. — Ты виноват! Сука! Почему ты взял именно её?! Возьми меня! Верни её! — Пятифан продолжал кричать, каждый раз потряхивая и откидывая Антона в снег, но тот уже ничего не чувствовал и не слышал; в ушах гудело, а голова была сама не своя — каменная и тяжелая, будто свинцовая, пальцы на руках иногда дергались, а хрип вырывался из глубин горла, не силясь выдавить из себя что-то ещё.       Кожа уже не горела, как и ссадины, пришло онемение и бессилие, затягивая Петрова в свои глубины; он видел серые тучи над головой, колыхавшиеся кроны деревьев, макушку соседа, и редко пролетающих птиц. Свободных.        Мысли ринулись куда-то далеко, подальше от Пятифана и драки; возможно, шоковое состояние давало о себе знать, а, возможно, у Антона больше не было сил думать о происходящем. Подсознание давало сбой, было желание истерично рассмеяться, но губы даже не дрогнули, бессильно хватая морозный воздух.        Петров смотрел на птиц и раздумывал, в какой они ситуации? В такой же ловушке, как и он сам, или в свободном полете и выборе? Нельзя сказать, что Антон пытался отвлечься и скинуть с себя ответственность, совсем нет, обо всем этом он подумает позже, но на тот момент случайный рой птиц заинтересовал его отрешенный взгляд. Их черные перья прижимались к небольшому тельцу из-за ветра в небе, крылья то распахивались, то вновь сжимались, они летели с одного дерева на другое, но не отходили далеко, будто боясь что-то потерять.        Перед глазами плыло, а веки тяжелели с каждым разом, когда парень моргал. Импульс боли прошелся по всему телу перед тем, как Антон погрузился в кромешную тьму.        — Вова, ну ты скажи, ну как ты умудряешься в каждую драку влезть?! Чему тебя тот кадетский лагерь научил, м? Ты ни одну проблему не можешь решить разговором. — Петров бережно прикладывал смоченную в перекиси ватку к открывшейся ране на брови, от чего друг шипел, с силой впиваясь изувеченными ладонями в подлокотник.        — Тох, там была такая ситуация, что никаких разговоров не надо было! — Вова изобразил невинное лицо, вскрикнув, когда блондин прижал ватку сильнее к ране.       — Не надо тут меня за дурака держать. Только и можешь оправдываться. Взрослый парень уже. — Антон продолжал бубнить себе под нос, отчитывая побитого друга, пока тот, жмуря то один, то второй глаз, виновато глядел на школьника.        — Ну не злись, Тох, я ж не специально!       — Вова, да тебя так ни в одну консерваторию не возьмут, ты же вот только кулаками и машешь, всю характеристику себе испоганишь и пойдет твое кино коту под хвост! — блондин уставился на друга, ставая в недовольную позу, после чего обреченно вздохнул, отлеплив кусочек пластыря себе на палец.        — Ма-а-а. — побитый парень протянул слог пытаясь перевести все в шутку, но Антон нахмурился, сильнее придавливая пластырь к ране. Вова перехватил чужую ладонь, болезненно шикая, после чего легонько сжал бледные пальцы, умоляюще смотря снизу вверх. — Прости, Тох, я правда больше так не буду.        — Да что мне твои извинения, ну? Ты же себе хуже делаешь. — Петров бурчал ещё что-то невнятное, пока уши и лицо краснели от смущения. Блондин чувствовал неприметную раньше близость, от чего стыдился, пытаясь отстраниться. — И вообще, ещё раз придешь побитым, я лечить уже не буду.        — Нет! Нет! — Вова, почти что в отчаянии, тихо закричал, театрально опуская голову, подобно провинившемуся щенку, и прижался к ладоням Антона, не отпуская из своей хватки. — Вот такой ты друг, да? — голос друга звучал по-детски обиженным, а губы надулись, будто парень и вправду вздумал затаить злобу. — Я вот тебе всегда помогу, даже если мы поссоримся и меня не будет рядом. Я всегда буду с тобой и на твоей стороне.       Где же Вова был в тот момент, когда окровавленное и почти бездыханное тело Петрова валялось в сугробе, когда звери тащили его душу в лес, не давая продыху. Где все это время был Вова?       Антон болезненно сжался внутри, горькое чувство одиночества поглощало, сжирало, буквально проглатывало сознание. Парню было обидно и неприятно, возможно, самую малость он злился на Вову за равнодушие, но в то же время и понимал, почему все получилось именно так. Петров уверял себя, что друг заметил его заинтересованность в парнях, поэтому почувствовал облегчение от того, что настырный Антон уехал. Этой причиной можно было объяснить много чего, например, почему Вова до сих пор не позвонил, или, почему не приехал, да даже не написал письмо. Петров винил себя в том, что потерял выстроенную долгими годами дружбу, развалившуюся с момента переезда. Уверенность в том, что Вова уже нашел себе девушку или нового друга, не покидала сознание, а вместе с ней и страх, ведь Антон никогда ни с кем не дружил, кроме незаурядного и такого простака из семьи Высоцких. Вова был для него всем: наставником, разъясняющим сложный жизненный путь и необходимость выстраивать четкую позицию существования, другом, способным в любой момент развеселить или дать пинка под зад, братом, находившим время для утешения и понимания проблем такого блеклого и серого Петрова, и даже врагом, когда Антону нужно было услышать другое мнение о той или иной ситуации.        Вова всецело был миром, вокруг которого вертелся блондин, он был единственным, кого хотелось видеть постоянно, кому хотелось рассказывать о своих проблем, кому можно было довериться и не бояться быть осужденным. Антон мог быть слабым и плаксивым, радостным и гневным, он мог быть кем-угодно, ведь Вова всегда позволял показывать то, что сидело внутри.        Петров боялся такой близости, боялся, что в конце концов все его нутро окажется на поверхности и Высоцкий забрезгует, отвернется и никогда больше не даст возможности просто находиться рядом. Антон жадничал. Чувство ревности разливалось патокой, стоило какой-то девчонке подойти попросить помощи, так же Петров испытывал злость и раздражение, когда Вова, вместо того, чтобы всецело быть с Антоном, ходил в кино с новыми друзьями из кадетского лагеря.        С течением времени, школьник боялся самого себя. Это не Вова плохой, это сам Антон противный, это его мысли неправильные, а намерения нездоровые и порочные.        Петров, для самого себя, был овечкой в волчьей шкуре, его нутро было деструктивным и отрицательным; взгляды, которые он иногда с жадностью кидал на Высоцкого, нелепые прикосновение, пока Вова, вымотанный тренировками, сопел на старом диване; даже те жалкие попытки объятий и имитация поцелуев, которые Антон проводил наедине с портретом друга, были дефектными и извращенными.        Казалось, на всем белом свете Петров был такой один, изломанный, неполноценный, такой, каким бы никто не хотел быть, такой, какого все остерегались и плевали бы в спину.        Бремя, повисшее на плечах, и несшееся им всю жизнь, выбивало все силы и надежды; не раз Антон пытался быть правильным, полноценным, пытался завести общение с девчонками его возраста, пытался даже ухаживать, но ничего не получалось, от чего ноша становилась только тяжелее, сопровождаясь возрастающей ненавистью к себе.       Вова был лучиком света, он олицетворял надежду, тлевшую в душе, друг был единственным, кто мог показать, что все нормально, и Петров на самом деле не один, не только он столкнулся с такой проблемой и не только он тонул в грязи. Только вот Высоцкий был нормальным. Другу нравились девушки, он обсуждал их прически, с упоением рассказывая о Маринке, за которой бегал последние два месяца; Вове нравилась женская фигура, нежные изгибы тела, вьющиеся волосы и нос с горбинкой; ещё ему нравилась чужая родинка на щеке, и пухлые губы, складывавшиеся бантиком.        Эгоизм Антона в то время достиг апогея: парень убедил самого себя, что друг не был влюблен в девушку, это просто минутная слабость, похоть, желание, появившееся, так скажем, от скуки. Петров надеялся и ждал, разрывая себя на части. Он возжелал увидеть Вову, любящим только его, смотрящим только на него, крутившимся только возле него. Это чудовищное и неправильное желание опаляло, временами грело, а иногда — выбивало почву из-под ног, отпечатываясь в памяти сальной фантазией и несбыточной мечтой.        Антон кричал себе, что надо прекратить, надо переключиться, надо отпустить, но не мог. И, казалось, весь его эгоизм, порожденный непорочным Высоцким, рассеивался на других людей. Оля, буквально приросшая к брату, не представляла свою жизнь в другой среде, ей было удобно и хорошо рядом с Петровым, да и что здесь плохого? И Антон знал, что именно не так. Парень понимал, что его нежелание делить сестру с кем-либо сулило ей деструктивным поведением в обществе, неумением общаться со сверстниками и страхом, что все вокруг — плохие, и им нельзя доверять. Мать и отец страдали от его самовольничества, от принятых наспех решений и от того, каким порой неконтролируемым бывал школьник.        Но Антон навредил не только родне: теперь из-за него пропала Полина, из-за его эгоизма и боязни умереть; в следствии страдал Рома, для которого Морозова была таким же человеком, каким был для Петрова Вова — размышлял блондин.        Поведение Пятифана было честным и справедливым, так бы повел себя каждый, когда у него забирали близкого человека; Антон знал, что Рома — ещё один пострадавший, в глазах блондина он не был насильником или хулиганом; сосед бил за дело, бил неистово и с целью уничтожить, но было за что, и Петров покорно принимал свою участь, уже не стараясь бороться с течением обстоятельств.        — Вот так оно бывает, Тох, когда пытаешься следовать своим убеждениям. — Вова, со сломанной ногой, лежал, высматривая кого-то в окне. Ливень, плотно обрушившийся на город, отображался мокрым следом, тянувшимся за Петровым, его тело подрагивало от прохлады и крупного дождя, под который он случайно попал без зонтика, и теперь сидел, промокший до нитки, рядом с койкой друга, предлагая заранее помытые яблоки.       — Да разве у этой Маринки хватило бы сил так тебя отметелить? — Антон шмыгнул носом, нарезая фрукт на дольки и подавая Высоцкому.       Тот был огорчен и даже расстроен, такого Вову не часто можно было увидеть, отрицательные эмоции редко проскальзывали на его лице, поэтому блондин чувствовал себя поникшим.       — Это не она, а её хахаль. Я ж сказал, мол с проститутками не сплю, вот она и обиделась. — друг ковырял ногтем мякоть, нехотя откусывая часть.        Антон ликовал. Пусть ненадолго, пусть совсем немного, но он был рад, что в конце концов эта девчонка перестала мешаться под ногами.       — Ну и ничего, сейчас все, как Маринка эта, не расстраивайся, Вов. Я говорил же, что она прошмандовка.       — Я любил её. — заметив проскользнувшую радость на лице Петрова, Высоцкий посмотрел прямо в глаза, укоризненно и с толикой злобы, почти что ненавистно.        Антона передернуло, а дыхание ускользнуло из легких; парень нервно опустил уголки губ вниз, отводя взгляд.       — Извини. Она мне просто изначально не понравилась.        — Да? — в голосе Вовы прозвучала злая насмешка и Петров поднял глаза, смотря на раздраженного друга. — С чего бы это? А, Тох? Почему она тебе не понравилась? — блондин занервничал, сминая в руке влажную ткань штанины и грубо покусывая собственные губы, будто придумывал, что сказать. — А может всё дело в том, что изначально тебе она и нравилась?        Слова Вовы выбили из колеи, Антон смотрел на него с неутолимым интересом и непониманием, от чего Высоцкий, прочитав реакцию, мысленно отступил, выдохнув.       — Да я бы никогда в жизни…       — Знаю, Тох, знаю. Извини, я очень расстроен из-за этого, ну, и ты ещё и радостный ходишь, будто этого и ждал. Я понял, что она тебе не нравится, я увидел.        Петров потрепал себя по мокрой голове, собирая влагу и распределяя вдоль шеи, не намереваясь как-либо отвечать. Вова просто протянул руки, похлопывая школьника по спине, и тычком в лоб отстранил от себя.       — Подожди дядь Пашу, он тебя домой подкинет, а то ты мокрый как мышь. — Высоцкий неловко оглядел Петрова снизу вверх, и улыбнулся, от чего Антон холодными руками коснулся к его волосам, взъерошивая.       — Всё-то ты видел, Вова, всё.       Конечно, они иногда ругались по мелочам, во всяких отношениях, будь они дружеские или любовные, настают периоды, когда люди смотрят на вещи по-разному, но то, насколько разные взгляды были тогда у них, Петров заметил не сразу. Возможно, он старался отгонять прочь все мысли о былых неприятностях и перепалках, ведь любые конфликты с Высоцким решались быстро и односложно: молчать дольше двух дней у друга не получалось. Когда-то Антон винил Вову в том, что чувствовал, мол, было бы проще, если бы друг не названивал, если бы бросил все, как есть, дал время остыть и забыть.        Все те моменты, которые они прожили вместе, растворились в воздухе, подобно газу, легкому, с едва заметным запахом. Петров чувствовал инертность и быстротечность времени по-своему, после уезда из Москвы происходящее в жизни имело свойство перекрывать все то, что они делали с Вовой. Редкие обрывки воспоминаний это то, чем можно было гордиться и это было тем, что способно согреть в тяжелые времена, на подобии этих.        Фантомность собственной жизни буквально выгрызала из Антона последние силы; действия и происшествия казались ненастоящими, выдуманными и вялыми. Пассивность, исходящая от парня в последние дни, отображалась в случае с Олей и бездеятельностью по отношению к Полине.        Петров не менялся, не оказывал сопротивление, он плыл и ждал, пока что-либо устаканиться. В этом его жизнь и приобрела ярлык инертности.        — Вставай давай, уебок. — Рома крепко держал волосы, пока к Антону возвращалась былая резкость. В глазах плотная пелена, боль ощущалась в каждом движении, даже малейшем подрагивании пальцев. Блондин харкнул в снег, пытаясь ухватиться за почву онемевшими ладонями, и начал задыхаться, ощущая резкие, нарастающие импульсы боли. — Какой же ты жалкий, Петров. Ты, блядь, только и умеешь других подставлять, чтобы свой пидорский зад спасти. — рука Пятифана ослабела, и он понемногу отпускал блондина, давая тому возможность привыкнуть к действиям. — Если не скажешь мне, где Полина, через три дня окажешься в больнице с переломами.        — Ты мне и так нос сломал, придурок. — Петров хрипел на последнем воздыхании, что Рома даже сжал руку посильнее, чтобы удержать парня и не дать упасть. — Я не буду втягивать тебя в это. Сам разберусь.        Пятифан, услышав такие громкие слова, хотел было рассмеяться, но настроение было отнюдь не приподнятым, поэтому вместо дежурной улыбки или оскала, сосед рывком поставил Антона на ноги, разворачивая к себе.        — Сам разберешься? Это ты где такие умные слова прочитал? Ты, сука, не смог сам сестру найти.        Рома смотрел по-звериному в голубые глаза, которые наполнялись слезами; как бы Петров не был зол и унижен, он не мог даже и руки поднять, чтобы отстраниться.       — Эй! Вы там! — из леса показалась бритая голова бурята, который моментально подскочил к ним, выкидывая по пути окурок. Игорь закинул руку Антона себе на плечо, и толкнул Рому в грудь. — Харэ, Ромыч. На учет за такую хуйню встать можно, пацан, блядь, еле живой.        — Ты на чьей стороне, Бяша?        — На твоей, хули, на. Но это не дело. Ведешь себя хуже псины дворовой, на. — Будаев покосился на разбитое лицо, сечку возле брови, с которой струилась кровь прямо на щеки. — Пойдем латать его, а то ещё мусорнется и пиздец тебе, Ромыч.       — Че ты сказал?! — Пятифан подошел ближе, скалясь на собственного друга, от чего тот нахмурил брови, ткнув его ещё раз в грудь кулаком.        — То и сказал, на. Полина пропала, а тебе лишь бы его отмудохать. Все, сука, её ищут, а ты, блядь, лезешь на рожон, на. Я за тебя переживаю, Ромыч, у тебя с головой всё в поряде, а? Тихонов тебя засунет в колонию, и Полину ты свою больше не увидишь, так что сбавь обороты, на. — Будаев, сильно толкнув плечом, прошел мимо разъяренного Пятифана, волоча за собой Петрова.        Антон попытался отстраниться, но ноги запутались и парень почти что упал, чувствуя, как хватка Игоря стала сильнее. Будаев присел в снег, подбирая чужие очки и пакет с вывернувшимся супом, в темпе шагая домой. От старых стен разило затхлостью и сыростью, в воздухе застопорился запах табака, под ногами скрипели дряхлые половицы, а слой пыли виднелся на каждой поверхности. Петров не противился, так как сил было адски мало, а когда его кинули на помятый и старый диван, то пружины впились в кожу, неприятно царапая.       — Халабуда ещё та, тебе мож че не понравится, Петров, но мне похуй, на. — Игорь достал бинты и несколько баночек перекиси, после чего пододвинул табурет к лежащему школьнику. — Слышь, я тебе этот, помогаю не потому, что ты хороший хоть к ране прикладывай, а потому, что Ромыч браток мой. — Будаев полоснул из банки прямо на лицо, от чего Антон крикнул, смяв руками шероховатую ткань. — Терпи, Петров, тебе ещё много чего перетерпеть придется. — блондин сомкнул зубы, рвано выдыхая через нос, пока Бяша внимательно смотрел на кровоточащую переносицу. — Не сломал. — бурят одними лишь пальцами ухватился за нос, двинув его в сторону, а с голубых глаз полились слёзы. — А ну выдохни через нос. — Антон повиновался, дыхание хоть и было рваное, но преград он не чувствовал. — Ромыч если ещё раз попадет Тихонову в руки, то уже сухим из воды не выйдет. Особенно, после случая с Рытиковым, на. — Будаев замялся, плеская новую порцию перекиси. — Ты обходи его стороной, мне то не страшно, меня ты в лес не утянешь, как и его, просто, блядь, Петров, не ввязывайся в это.        — Я и не старался. — на одном выдохе произнес Антон, пытаясь не обмочиться от адской боли. — Он сам полез.        — Слышь. — Бяша прижал рукой бинт к истекающей ране и Петров заскулил. — Никто к тебе не лез, блядина. Доложишь — запинаю, на.        Перекись шипела на разорванной местами коже, горела переносица, а по всему телу разливалась истома, сопровождающаяся нервной дрожью. Антон закусывал разбитую губу, пытаясь не выть, но руки машинально вздрагивали, а пальцы оставляли вмятины на пружинистом диване. Бурят наклеил пластырь, сделал примочку на переносицу из бинта и ваты, после чего закурил, стряхивая пепел прямо на пол. Игорь долго высматривал реакцию Петрова, пытался считать, что у школьника в голове, но тот и сам не знал, что думать.        Напряженная обстановка добила состояние блондина, и щеки нещадно взмокали под давлением слез. Будаев, не желая смотреть на столь жалкую картину, развернулся, отряхиваясь от невидимой пыли, и, порывшись в аптечке, протянул Антону пластинку.        — Бери, блядь, это обезбол. — грубый ответ последовал за недоверчивым взглядом влажных голубых глаз и Петров повиновался, проглатывая таблетку насухо. — Отлежишься, и вали отсюда. Никому ни слова, а то раму уже не поможет никто собрать, на.        Игорь вышел из дома, гулко хлопнув дверью, а Антон лежал, ощущая всемирную боль и слабость; пальцы не слушались, в голове грохотало, язык бессвязно проходился по окровавленным зубам, а веки наливались свинцом, с тяжестью открываясь.       Петров долго не мог встать, хрипя и взвизгивая; хотелось кричать от того, как адски саднило все тело, но он не мог; грудную клетку сжимало, ребра, хрустя, вздымались и опускались от тяжелого рваного дыхания, а плечи дергались, ощущая натиск пружин. Унижение и беспомощность захлестнули, чувство ненависти к себе возрастало, подпитываемое короткими вспышками боли. Антон понимал, что не смог противостоять в силу нехватки навыков и банально веса, но все происходящее откликалось обидой и задетой гордостью.       Ползком, Петров добрался до кухни, по пути стирая всю пыль грязной и разорванной курткой; блондин взобрался по столешнице, готовясь перевернуть всю посуду верх дном, в поисках воды. Утолив жажду, парень прижался спиной к неровным деревянным ящичкам, а с глаз капнули слёзы отчаянья.       Было больно. И не то, чтобы физически: Антон чувствовал, как от таблетки полегчало, голова горела, как и кожа на щеках и носу, но это всё не сравнивалось с тем, что бушевало внутри.       Буря противоречивых мыслей поглощала, сжирая остатки здравого разума; было желание встать, найти Рому, избить, сломать нос, увидеть, как кровь соседа растекается по собственным костяшкам. Петров поднял глаза кверху, останавливаясь на лампочке, и тяжело вздохнул, как бы выпуская зло, сидящее внутри. Парень нащупал в кармане транквилизаторы и проглотил одну таблетку, запивая водой.       Обида и унижение, ненависть и глумление, беззащитность и бессилие. Все негативные факторы столкнулись внутри, заставляя впервые в жизни возненавидеть кого-то, кроме себя. И впервые за все время, Антон не хотел плыть по течению и ожидать, пока ситуация разрешиться без него; в этот раз школьник хотел отомстить, он возжелал увидеть поражение на лице Пятифана и услышать извинения, услышать что-то наподобие жалости. Петров стиснул зубы так, что дёсна вновь закровоточили, отдавая четким привкусом железа, но агония злобы в сердце перекрывала любые ощущения. Треснул стеклянный стакан в руке, больно впиваясь в ладони, но Антон лишь тяжело и рвано дышал, ощущая, как каждую клетку тела поглощает агрессия.       Он так сильно хотел увидеть испуг и страх в черных, бездонных глазах, было желание восстать в его глазах, проявить смелость и напористость, размазать чужую уверенность, стереть хитрый оскал с лица Ромы и увидеть его ранимую и плаксивую сторону.       Петров остановил поток мыслей только тогда, когда понял, что хочет причинить всю эту боль человеку, которому он насолил вдважды больше. Внутри разгоралось чувство, схожее с тем, что было на опушке, когда он бил Полину по лицу, от чего Антон испугался сам себя.       Разве то, что он ощущал, порочно и неправильно? Петрова избили и унизили, ему намеренно причинили боль, выставили рамки и ультиматум, угрожали. Разве всё это было справедливым?       Школьник вновь одернул себя. Агрессия, пылающая в душе, начала стихать по мере того, как он вспоминал, что произошло с Морозовой и что ему приснилось в ту ночь, когда они с Олей выбрались из леса. Голова адски заболела, а в висках затрещало, громыхая.       Антон неожиданно почувствовал удовольствие и расслабление, почему-то транквилизаторы начали действовать именно в тот момент, когда внутри пылала злоба.       Голова опустела за считанные минуты, не было больше никакого Ромы и Полины, не было забот, связанных с лесом и тайгой; появилось забвение, до того сладкое и вездесущее, что Петрову показалось, мол все случившееся пару часами ранее — выдумка: не было никакого Будаева, никто никого не избивал, лишь неприятное хлюпание мокрого бинта могло увести парня на дорожку реальности, но Антон не обращал на это внимания. Больше ничего не болело, школьник даже смог встать и пройти пару шагов до того, как снова свалиться на старый пыльный пол. Петров перекатился на спину, смотря на паутину, озарявшую потолок, и рассмеялся. Все вокруг было смешным и неосознанно диким, он не знал, где он, как идти домой, как пройти к больнице, в которой его так ждёт Олька. Антон чувствовал, как слипаются глаза, как сон разливается по мышцам, как немеют ноги и руки, пытаясь найти удобную позу. Так он и остался на полу, поворачивая голову в сторону от желтоватого света лампочки, и ожидая, пока наконец забвение проглотит его целиком.       Так и случилось. В тишине собственного сознания, Петрову вдруг захотелось рассмеяться, побеситься, побегать; он представлял, как бежит по летнему нескошенному полю, что раскинулось у въезда в поселок, трава иногда била по икрам и сухожилиям, а изредка оглаживала колени и ляжки; короткие шорты висели криво, а майка была чуть влажной от собственного пота. За ним никто не гнался, солнце стояло в зените, отбивая свои лучи в бликах на линзах очков, а от земли парило летом; чуть подсохшая почва местами заставляла увязнуть в ней стопой и качнуться на месте, но Антон продолжал бежать, улыбаясь на встречу неизвестности. В носу четко запахло летними травами и цветами, а по голым пальцам на ногах проходились стебли сорняков, растущих в зарослях. Кожа немного подрагивала от пылких лучей, припекало голые плечи, время от времени кололо в груди от нехватки свежего воздуха.       Петров остановился только тогда, когда понял, что ему нечем дышать; в горле будто повисла вся та духота, которая была вокруг, и парень упал на колени, отхаркиваясь. Горло жгло, а глаза редко взмокали, то ли от пота, стекавшего со лба, то ли от соленых слез. Трава защекотала щеки, лезла в ноздри, и, казалось, рвалась обернуть все тело школьника. Антон продолжал кашлять, редко харкая слюной, после чего уже не так бодро поднялся на ноги, осматриваясь.       Заросли оказались выше, чем были в тот момент, когда он только начал свой путь; вокруг не было ничего, кроме длинных стеблей, что заканчивались высоко над головой. Антон мог поднять руку и только средний палец цеплялся за край зарослей, раскачивая шероховатые листья. Петров почувствовал, как ноги, будто в болотной трясине, увязают в грязи размокшей земли; пальцы больно режутся о небольшие камни, что погрязли в песке. Парень, заламывая сорняки руками, пробирался сквозь заросли, несмело ступая наугад, ощущая, как листья становятся жестче, будто острее. Одно из растений больно резануло по щеке, и Антон скривился, прижимая ладонь к небольшой ране.       Неожиданно сбоку послышалось шарканье шлепанцев и звук режущего стебли лезвия, от чего Петров машинально попятился подальше от источника шума. Парень попытался разглядеть в редких лучах солнца надвигавшуюся фигуру, но густые растения плотно закрывали неизвестность, поджидавшую школьника. Когда шум приблизился, Антон нервно переводил взгляд из стороны в сторону, иногда оглядываясь, но растения, казалось, стали ещё выше и гуще, чем были пару мгновений назад. Парень лихорадочно схватился за плечи, ощущая как листья неприятно режут кожу и побежал в неизвестном направлении. Лозы били по ступням и голеням, не было беззаботности и свободы, в воздухе витал страх и нервозность, проявившаяся в резко выступивших слезах на глазах. Петров продолжал оглядываться, будто из чащи растений на него могло выпрыгнуть чудовище из леса и разодрать в клочья, но чужие шаги приближались и были отнюдь не звериными.       Будучи слишком взволнованным и напуганным, Антон не заметил человека перед ним, постоянно смотря себе за спину, поэтому влетел в чужое тело, падая на влажную землю. Глаза Вовы уставились на него с удивлением и интересом, после чего друг подполз чуть ближе, оглаживая раненную щеку.       — Что с тобой, Тоха? — Высоцкий с негодованием осмотрел поцарапанного Петрова, стараясь не касаться грязными пальцами открытых ран.       — Как ты здесь оказался? — школьник дернулся на месте, раскачиваясь и отползая чуть назад.       — Ты меня звал, вот я и пришел.       — Я никого не звал. — Антон ответил четко и рассудительно, будто переубеждая самого себя в правдивости сказанного, тем временем Вова неуверенно поморщился, громко вздохнув.       — Я могу уйти, если тебе так будет проще. — товарищ легко отстранился, его взгляд приобрел обиженный, чуть злобный оттенок, и Петров кивнул, дрогнул, ожидая следующих действий.       Высоцкий раскинул руками, пробираясь сквозь заросли, утопая в их чаще, а Антон наблюдал за этим издалека, громко шмыгая носом.       Он не верил тому, что видел или слышал; его жизнь понемногу превращалась в ад, и все эти видения, четко завуалированные его мозгом, искажались в зависимости от настроения. Петров много чего узнал за последнее время и не собирался поддаваться на уловки собственного сознания ради мнимого мимолетного облегчения. Вовы рядом не было, и Антон понимал это; понимал, что не может рассчитывать на чью-то поддержку, и никто реальный не выглянет из этой чащи. Существа, глазевшие на школьника, были ничем иным, как плодом больного воображения — уверял себя блондин; не было здесь ни единой живой души, кого-то знакомого или родного, кого-то, кто хотел бы помочь.       Одиночество вновь больно укололо сердце, поглощая остатки удовольствия, и Петров тяжело вздохнул, пытаясь подняться. Ладони утопали в грязи, иногда натыкаясь на что-то твердое, а голые ступни возились в остатке влажной травы, неуверенно соскальзывая в небольшую яму. От земли шла духота, а в самой глуби зарослей это ощущалось намного сильнее, чем обычно; воздух был тяжелым, как газ, и быстро улетучивался из легких, создавая искусственное кислородное голодание. Через пару шагов Антон уже не мог идти, с его лба струился пот, падая на землю, а майка прилипала к спине, сопровождая каждое движение громким чавканьем ткани.       Петров окончательно свалился с ног, чувствуя бессилие и жажду; воздух из легких улетучился, а в горле, казалось, застряла плотно намоченная вата, не давая возможности отхаркаться. Антон принялся ползти, желая выбраться из зарослей любой ценой, живот горел, как и ноги, острые камни и резкие ветки проходились по коже, оставляя небольшой кровавый след. Было ощущение, будто за ним кто-то пристально наблюдает, поэтому школьник постоянно оглядывался, но редкие лучи солнца засвечивали, мешая рассматривать происходящее вокруг.        Петров тяжело дышал, в голову лезли самые дурные мысли, мол так он и умрет в этой духоте, обвитый стеблями растений; земля, словно трясина, засасывала, редко попадались сухие участки, за которые парень держался руками. Под ногтями скопилась грязь, подбородок саднило, а отчетливый вкус пыли осел на языке, заставляя плеваться; мошки скапливались на взмокшей спине, иногда кусаясь, от чего Антон цыкал и ойкал. Парень чувствовал, будто ползет по пустыне, а земля под ним была схожей на зыбучие пески, что утягивали в воронку. Силы со временем покинули руки и ноги, было невмоготу даже пошевелить одной фалангой; веки безудержно слипались, но Петров держался, медленно открывая их. Нос уперся в сырую почву, а иссохшие губы жадно хватали воздух вперемешку с пылью.        Зашелестели листья перед ним, корявые пальцы раздвинули растения, а из сорняков выглянула голова; Антон поднял глаза, уставившись на самого себя, и, не испытав испуга, лишь зажмурился, ощущая, как капли пота скатываются по переносице, вдоль оправы.        — Посмотри на меня. — требовательный рокочущий голос разрезал тишину, и Петров посмотрел, повинуясь приказу.       Парню не было страшно: возможно, потому что транквилизаторы успокаивали, а, возможно, испуг вошел в привычку, не провоцируя никакую реакцию.        Существо протянуло извилистую руку, сухожилия растянулись и напряглись, вены, казалось, находились не под кожей, а поверх, но Антон не дрожал от ужаса, а лишь удрученно хрипел, чувствуя жажду. Двойник, если его можно было так назвать, резко дернул парня за волосы, заставляя опрокинуть голову и смотреть в отражение собственного лица. На коже существа не было грязи и ран, лишь несколько вздувшихся вен; глаза, как и прежде, не имели радужки, находящейся между роговицей и хрусталиком; глазное яблоко было чуть раскрасневшимся, капилляры лопнули, как при высоком давлении.        — Я это ты. — чудовище высунуло синий язык, на котором виднелись красные борозды, и облизало лоб, утирая пот.        — Нет. — Антон, собрав в себе силы ответить, вскоре пожалел, чувствуя, как чужие руки обвили тело и потянули его вдоль по зарослям.        Стебли били по лицу, очки потерялись на половине пути, а мерзкое ощущение бессилия заставляло хотя бы пытаться сопротивляться. Петров вдруг почувствовал легкость, вдыхая полной грудью; заросли оказались позади, от чего он посмотрел вперед, где стоял зеленый каскад уже известного гаража.        Существо кинуло Антона на поваленное бревно и растворилось за железными дверьми, громко скрипнувшими; школьник дышал, как вброшенная рыба в воду, жадно хватая воздух то ртом, то носом, иногда откашливаясь и задыхаясь. Двойник вернулся, держа в руках охапку хвороста, после чего кинул его на сухую выжженую землю рядом с поленом. Петров машинально выставил руки перед собой, боясь, что чудище на него нападет, но существо спокойно село напротив, хаотично выводя рисунки на сухой почве; примечательным было то, что двойник не опустил голову, а смотрел прямо на школьника, царапая хворостом пространство между ними. Голова Антона гудела, а горло, наконец избавившееся от тесных оков духоты, прочистилось, глаза немного слезились от сухости, но Петров продолжал наблюдать за действиями существа, стараясь не обрывать их зрительный контакт.       — Я это ты. — заученно повторил рокочущий голос, рассеявшись в небольшом постранстве, от чего Антон вздрогнул, почувствовав легкий холодок, обжигающий мокрую спину. — Спрашивай.       Петров нервно поджал губы, теряясь после предложения в собственных догадках: ему было интересно, почему в сознании он видел двойника таким искалеченным и страшным, ведь даже в этот момент, на его теле виднелись ссадины, просто их было меньше, чем тогда в лесу; почему тот начал следовать за ним относительно недавно, и что вообще значит появление этого чудища. Школьник одернул себя, когда поток мыслей закрутился вокруг раздвоения личности, понимая, что собственный мозг пытается его одурачить.       — Кто ты?       — Я это ты. — монотонно повторило существо, выбрасывая сломанную палку в сторону, и хватая следующую.       Антон всматривался в нечто напротив: это определенно был он, или, по крайней мере, что-то похожее на него: такие же блондинистые волосы, тот же рост, нелепо свисающие очки, и давно изученный шрам на запястье. Оболочка чудовища была схожей, но вид отличал их: пускай школьник и был весь в грязи и поту, но его кожа не была настолько тонкой и бледной, почти что синей; Петров был уверен, что его глаза до сих пор имеют радужную оболочку, а его рот не был так изувечен как у существа. Губы чудища были разорванными и треснутыми, местами виднелась засохшая кровь и ссадины, волосы напоминали хаотичное птичье гнездо, кое-где виднелись проплешины, оголяя синеватую кожу головы.       Правда ощущение рядом с двойником было каким-то приторным. Таким, когда съел слишком сладкую конфету, и тебя аж выкручивает от количества сахара, или же, когда не знаешь, куда деть себя от жары, продолжая плавиться на солнце. Сердце не грохотало от страха, а кровь в висках не шумела, руки и ноги спокойно покоились на бревне, а само тело не было напряженным. Антон не знал, почему нервная система вдруг успокоилась, отгоняя вихрь тревожных мыслей, но задумываться особо не хотел. Парень оправдывал все происходящее тем, что локация, на которой они пребывали, была выдумана его мозгом, поэтому он расслабился, чувствуя, что контролирует ситуацию.       — Я Зайчик, и ты Зайчик. — двойник резко перестал выводить узоры на земле, его искалеченная рука замерла в пространстве, и он сам сидел, не шелохнувшись. Петров шумно выдохнул через нос, зыркая себе под ноги, но разглядеть ничего не мог в силу близорукости. — Мне можно все, и тебе можно все.       Антон поднял голову, и теперь существо приблизилось на пол шага, парируя в воздухе, сидя на выдуманном бревне; школьник нервно сглотнул, продолжая смотреть на непоколибимого двойника, немного отстраняясь в силу небольшой тревоги внутри.       — В каком смысле?       — Пойдем покажу. — существо поднялось, если это можно было так назвать, и Петров, как зачарованный, встал на ноги, не контролируя собственное тело. Они зашли в гараж, и дверь моментально захлопнулась, скрипя ржавчиной. Антон оглянулся, а чудище одним махом включило лампочку, висевшую на потолке. Рядом со стеллажами сидел Вова, одиноко чиркая лезвием по полу, что отчетливо слышал Петров, но лица Высоцкого он не видел, так как друг был повернут к нему спиной. — Он мой, значит он твой.       Блондин тяжело сглотнул, нервно сжимая пальцы в кулак, и приближаясь к раскачивавшемуся товарищу, что нелепо продолжал черкать что-то лезвием по бетону. Бледные пальцы сомкнулись на холодном Вовкином плече, от чего товарищ повернулся: по его щекам скатывались крупные слезы, а глаза были пустыми, почти что не живыми; Высоцкий накинулся на Антона с объятиями, хныча себе под нос, и что-то приговаривая. Петров, почувствовав, как чужие пальцы лезут под майку, будто ошпареный оттолкнул от себя друга, прикрываясь руками. Лицо Вовы изображало непонимание и горечь, он склонился на коленях, притискивая лоб к бетоннному полу и шепча извинения.       — О таком мы мечтали, да? — двойник пролепетал это быстро, словно завороженный наблюдая за действиями реального Антона, пока тот, шокировано и испугано трясся, желая куда-то спрятаться.       Во рту было сухо, а редкий, почти беззвучный плач Вовы заставлял содрогаться. Петров дрожал от противоречивых чувств, вздымавшихся внутри подобно буре; он ликовал и сострадал одновременно, не зная, как обозвать собственное ощущение. Было желание возразить, мол он не хотел такого, не хотел, чтобы Высоцкий рыдал навзрыд, не видя должной реакции, он не хотел причинять ему боль.        — Почему ты плачешь, Вова? — голос дрогнул, Антон держал руки при себе, опасаясь.       — Я тебе больше не нужен! — товарищ поднял заплаканные глаза, смотря с мольбой и горечью.        — Ты мне всегда нужен, не говори так. — Петров дернулся, подползая немного ближе, пытаясь успокоить Высоцкого.        — Почему же тогда сейчас ты не хочешь мною воспользоваться?        От формулировки такого вопроса блондин потерял дар речи, в голову полезли встречные вопросы и редкие ответы, а голос разума твердил, что надо бежать. Но Антон сидел на месте, изредка открывая рот, чтобы подобно рыбе набрать воздух в лёгкие. Слезы сами скатились по щекам, не сопровождаясь никаким ощущением изнутри; Петров чувствовал только обиду на самого себя, не мог же он, так пылко любящий Вову, сделать из него нечто подобное. Антон не хотел, чтобы товарищ был с ним против собственной воли, а в тот момент, смотря на отчаянье и горечь Высоцкого, понимал, что вся та непорочность, с которой он относился к другу, оказалась лицемерной и грязной.        Петров был уверен, что он никогда бы не воспользовался Вовой, ведь у школьника есть чувства, принципы, приоритеты; многое в жизни давалось сложно, но Антон никогда никого не вынуждал поступать так, как ему того хотелось. Он искренне был обижен и не понимал, что означало такое представление, и почему именно Высоцкий оказался заперт в гараже? Почему он не выходил, почему не смеялся и не шутил? Это был не тот Вова, которого Петров так сильно любил, это была оболочка, созданная им самим в мире грез, но как же сладко выглядел товарищ. Было желание поцеловать, обнять, расселить груз, как минимум, попробовать.       Блондин почувствовал, как его начинает тошнить от собственных мыслей. С Вовой должно быть все иначе! Не здесь, не в темном закрытом гараже посреди степи, товарищ не должен быть закрыт и замкнут, не должен быть сломлен и подавлен. Высоцкий волевой, он не птица, которую можно поместить в клетку, не домашний скот, он — человек!       Но как же хотелось хоть на секундочку почувствовать чужое тепло: вжаться в сильные плечи, ощутить пальцы, бродившие по спине, влагу чужих губ на собственных. Антон остепенился, пытаясь тряхнуть головой; все, о чем он думал, было настолько неправильно и порочно, что хотелось выть, бить себя до потери сознания, было желание вырвать сердце с корнями, никогда не влюбляться и не быть таким простаком, когда дело доходило до желаний.       На языке появился неприятный привкус, а в голове шумело; Петров дышал часто, смахивая слёзы одной рукой и всё больше тонул в собственных домыслах. Двойник, тем временем, обыденно сел рядом с Вовой и обнял его, от чего тот вжался в чужие плечи, гуляя по обезображенному телу руками. Антон поморщился, машинально отступая, и ощущая, как ненависть к себе возрастает, разгорается, подобно небольшому костру.        — Прими себя. — существо вновь пророкотало, а Высоцкий, ранее плачущий, успокоился, извиваясь возле хозяина подобно коту. — Ты же этого хотел.        Петров вдруг понял: это не чудище, не какая-то безликая маска, скрывающая за собой что-либо; это он. Тот Антон, который сидел глубоко внутри, копил злобу и ненависть; тот Антон, который приходил, когда парню не было что ответить и он впадал в агрессию. Блондин ощутил зябкий холод, сопровождаемый внутренней опустошенностью. Разве он мог так сильно желать Вову? Мог ли Петров захотеть во что бы то ни стало заполучить внимание Высоцкого, так сильно привязав его к себе? Блондин растерялся.        — Ты боишься их, но они помогут тебе получить то, что ты хочешь. — голос двойника изменился: тембр стал тише и спокойнее, а слоги сливались в одно слово, не разделяясь. — Они покажут тебе тот мир, где главный ты, и все вокруг тебя делают то, что тебе хочется. — существо нелепо улыбнулось, если это можно было так назвать, а Антон всхлипнул, опуская взгляд в пол.        Парень вспомнил, как в детстве, играя с ребятами во дворе, они мечтали, чтобы все взрослые в один миг куда-то очень далеко уехали, а их «воровская банда» творила бы в городе суматоху: бесплатные чупа-чупсы и мороженое, самые вкусные конфеты, и в особенности бесконечный запас сгущенки — всё это досталось бы им даром.        Но Антон уже не был ребенком: не было в душе тяги к сладкому, или желания подшутить над кем-то, не было нужды ожидать, пока кто-то его покинет, чтобы делать всё, что вздумается. Он больше не был капризным шестилетним мальчиком, мечтающим, чтобы все в жизни доставалось только ему. Или же был?        Мысли о собственной безответственности и инфантильности поглощали: это он хотел, чтобы Вова был только его, хотел, чтобы друг смотрел только на него, и ждал только его. Но не так. Антон хотел, чтобы это было искреннее желание, а не принуждение; парень боялся самого себя и своих мыслей, ведь все происходящее было отражением его души, его подсознательного «я». Вова ведь не фарфоровая кукла или статуэтка, он живой, он любимый, и любимый даже в ссоре, даже тогда, когда конфликтовал и психовал. Петров любил его не сломленным и подавленным, зависящим от чужого настроение, а того Высоцкого, что кричал в людных местах, не боялся объятий, плевал на общественное мнение, выстраивая свою позицию. Антон любил Вову за его рвение к свободе, к той жизни, которую сложно было получить, которую он никогда не мог прожить: Петров зависел от родителей, сестры, школы, от всего; а Высоцкий — только от своего мнения.       Но блондин ведь не мог пожелать такого. Возможно, когда-то, на первых парах влюбленности и прокрадывалась такая мысль, абсолютно обезбашенная и безумная, но со временем она потеряла свой смысл и посыл. Вова был дорог, и это было правдой, а все происходящее вокруг казалось плохой сказкой с очевидным и недалеким концом.       Страшила лишь одна мысль о том, чего ещё хотел Петров и чего так и не смог достичь; он больше не ликовал от выполнившегося желания, только испуганно раздумывал, боясь упустить связь с реальностью. В жизни всё было не так просто, и это Антона иногда радовало.        Временами все шло наперекосяк, все планы срывались, а исход был непредсказуем, но уже предначертан судьбой; а в тот момент Петров почувствовал, как контролирует происходящее, как все, что он так сильно когда-либо возжелал вмиг стало явью, без каких-либо проблем или преград. И эта доступность утомляла. Возможно, стресс не давал возможности расслабиться и хоть на секунду представить себя в роли того, кого Высоцкий мог так обожать, возможно, Антон боялся, что его будут любить и потеряют голову так же, как и он сам.       Петров знал: даже если бы и была возможность привязать Вову навсегда к себе, то он отгородил бы товарища от всего, что происходило в жизни; блондин бы не дал Высоцкому и шанса сойти с ума вместе с ним или прожить это всё вместе. И в этом рвении оберегать, школьник видел очертание своей любви.       Антон поднялся на ноги, разворачиваясь, и ушел. Сидя на бревне, парень почувствовал усталость, его поглощала опустошенность, и безразличность. Так он и уснул, крепко и надолго, с тяжелой головой.        Перед глазами до сих пор была желтая лампочка, теперь её свет стал сильнее в силу того, что на улице уже потемнело; пыль витала в воздухе, заставляя откашливаться. Вокруг никого не было. Антон встал: саднило лицо, адски жгло переносицу, а перед глазами предательски заплясало, да так, что парень подумал, как бы не оказаться вновь на полу. Петров не запоминал дорогу домой, он шел в направлении, где была протоптана дорожка, не заморачиваясь, дойдет ли он хоть куда-то.        В свете блеклых поселочных фонарей он заметил свой дом, ковыляя к нему с бешеной скоростью. В здании никого не оказалось: лениво потрескивали искры бревен в котле, завывал ветер в трубах, свистя, скрипели половицы. Антон разделся, зашел в свою комнату и уснул, вымотанный всем, что произошло по происшествию времени.        — Сына, вставай, давай. — Борис тормошил за плечи, редко проверяя лоб на температуру, от чего Петрову пришлось разомкнуть веки, осматривая обеспокоенного мужчину. — Что с тобой, Антон?        Отец легонько прикоснулся к бинтам, как Петров тут же взвыл от адской боли: кожа горела так, будто её срывали живьем, от чего слёзы непроизвольно прокатились по лицу. Борис отстранился, вытаскивая аптечку; он передал обезбол, воду, и ждал объяснений, которые Антон ещё не подготовил. Голова была ватной и пустой, редкие мысли утекали, не задерживаясь, а после транквилизаторов было ощущение, будто все вокруг ненастоящее и воздушное, мол кашляни парень и все растворится.       Тот день прошел смазано и лениво: отец больше не допрашивал, завидя, что сын не хочет отвечать, состояние под вечер ухудшилось, но обезболивающие облегчило ношу. В течении последующей недели Антон старался побыстрее оправиться, чтобы разузнать обо всем в местной школе и библиотеке, но Борис строго настрого запретил появляться в учебном заведении с такими ранами на лице.        В один из холодных вечеров в дверь постучали, и Петров пошел открывать, рассчитывая увидеть на пороге отца, но снаружи стоял милиционер, натягивая шапку сильнее на уши из-за морозов. Антон открыл, они прошли внутрь, сели за стол. Тихонов долго не решался начать разговор, мялся, задавал наводящие вопросы, по типу «как самочувствие?» и «где это ты?»; нога лейтенанта ударялась о половицы с частым стуком, что немного раздражало, но Петров постарался сохранять спокойствие.       — Антон, ты недавно нашел сестру, так? — мужчина внимательно смерил подростка взглядом, будто выискивая в его голубых глазах ответы на все вопросы.       — Да.        — Расскажи мне всё об этом дне. — Тихонов внимал, его стылые, строгие глаза наблюдали, цепляясь за каждую мелочь, а пальцы крепко стискивали ручку, ещё ничего не начертившую в блокноте. — Чем занимался? С кем был?        — Сам пошел. Планировал задолго, потому что как раз праздники наступали. — Антон покосился в сторону на тикающие часы и понял, что его раздражало все, издающее лишний звук и мешающее сосредоточиться.       — Петров. — голос звучал строго, а нога вдруг замерла, больше не стуча по полу. — Я не собираюсь тратить свое время на бессмысленные разговоры. — милиционер вытянул из куртки пачку фотографий, от них пахло краской, обозначая, что картинки были выведены недавно. — Вот это твоя записка. Криминалисты сфотографировали её, но в отчет по делу не добавили, так как твой батяня очень печется о своих детках. Тут указано, что ты видишь зверей, которые забирают души или что-то такое. Зачем ты это написал перед тем, как пропасть?        — Я писал это давно, фантазия разыгралась, как услышал страшилки про тайгу. — парень пытался сохранить спокойствие, но раненное веко подрагивало от нервов, благо, под бинтом.        — Хорошо. — лейтенант откинулся на спинку дивана, записывая что-то в блокнот, после чего снова посмотрел на парня: — Какие у вас отношения с Полиной Морозовой?        — Дружеские. — четко ответил блондин, почесывая коленку. — Мы учимся в одном классе.        — Петров, я прошу не лгать мне. Ты хоть и ребенок, но если ты думаешь, что я не смогу допросить тебя в участке, то глубоко ошибаешься. — Тихонов громко захлопнул блокнот, укорачивая расстояние между ними: от мужчины пахло сигаретами и морозом, а на его лице появлялись небольшие трещины из-за сухости кожи. — Ты знал, что в школе должна была проводиться ярмарка и предновогоднее выступление, твои одноклассники подтвердили, что на тот момент ты уже учился с ними и присутствовал на классном часу. Чуть позже, когда ярмарку перенесли из-за погодных условий, Морозова пришла к тебе в больницу проведать, и через несколько дней пропала без вести, в предновогоднюю ночь. На ярмарке, Петров, она должна была быть ведущей, все в классе охарактеризовали её, как ответственную, всегда выполняющую поручения, умную и порядочную девушку. Ни с кем после тебя она не встречалась и не виделась, её дедушка провел старый год в одиночку, скорбя по внучке. И ты говоришь, что ты тоже её не видел. Где же она? Растворилась в воздухе? — лейтенант немного раздраженно закончил свою тираду, от чего школьник громко сглотнул, представляя, сколько боли причинил всем окружающим Морозову людям.        — Я не знаю, где Полина и куда она ушла.        — Перестань врать, Петров. — милиционер гулко опустил кулак на стол, от чего Антон подпрыгнул на месте, кусая израненную губу. — В записке ты указал, что мы пойдем искать Олю, и мы её найдем любой ценой. — Тихонов со злобой смотрел на школьника, стискивая жилистые руки в кулаки. — Ты пропал в тот же день, что и Полина, вот только ты вернулся с сестрой четвертого января, а Морозовой нету до сих пор.        — Я ничего не знаю! — Антон истерически вскрикнул, ощущая давление, после чего быстро начал тараторить: — Я пошел искать сестру в лес в тот день, потому что никого не было дома, или был отец, я не помню, это было давно! Я долго бродил по лесу, и не знаю как выжил, у меня с собой было несколько батончиков, а вместо воды я ел снег, и в один из дней, ночей или вечеров, я уже не ориентировался, в гараже нашел Олю, мы…       — В гараже? — милиционер приподнял бровь, обрывая хаотичный рассказ, от чего Петров часто задышал, хмурясь.        — Да.        — Опиши гараж и местность вокруг него. — Тихонов вновь открыл блокнот, записав одно слово, и выжидающе посмотрел на Антона, не испытывая вины за оказанное давление.       — Зеленый такой, местами ржавый, стандартный, где-то шесть на четыре метра, не высокий, внутри два стеллажа: на одном инструменты, на втором лом, топор и ещё что-то, я не рассматривал. Местность в лесу везде одинаковая, я не знаю, что там необычного. — Петров рвано выдыхал и вдыхал, вспоминая все до мельчайших деталей, стараясь передать правдивость истории, пока Тихонов чертил что-то на листке с абсолютно безучастным выражением лица.       — Гараж на опушке стоял?        — Да, кажется. — Антон почувствовал себя некомфортно, не понимая, откуда милиционер знал о конструкции и её нахождении.       — Ясно, Петров. — Тихонов закрыл блокнот, перебирая фотографии, после чего достал одну, протягивая Петрову. — Знаешь, что это?        — Фонарик? — вопросительно и неуверенно произнес парень, теребя маленький кусочек фотопленки в руке.        — Да, все верно. Это фонарик принадлежавший Полине, ты с ним из леса вернулся. — мужчина сложил руки в замок, опирая на них подбородок и с заминкой произнес: — Как он у тебя оказался?       — Это мой фонарик, нашел в доме. У многих людей они одинаковые. — Петров почувствовал, как ком горечи останавливается где-то в горле, а под ложечкой засосало от нервов.        — Неправильный ответ, Петров. — милиционер достал из кармана зип-пакет, в котором лежала улика, после чего развернул его. — Вот здесь написано что-то, прочитай.       Антон дрожащими руками взял фонарик, шурша пакетиком и со страхом взглянул на надпись.        — «М от Г». — блондин оставил фонарик на столе, цепляя руки в замок и раскачиваясь на месте.        — Моисею от Галины. — Тихонов внимательно оглядывал парня, и чувствовалось это как пытка. — Ты здесь недолго живешь, Петров, поэтому не знаешь. Моисей — дедушка Полины, а Галина — её почившая бабушка. Дед Полины в молодости работал на шахтах, а это был его счастливый фонарик. Он так всем говорил. — милиционер тяжело вздохнул, завидев слёзы на бледном лице. — Говори мне правду.        — Это был… — Антон замялся, вытирая крупные слёзы, пока мысли собирались в кучу, выстраиваясь в версию. — Рытиков Артём. Я шел в лесу довольно долго без света, поэтому когда увидел блик фонарика удивился. Я помню, как что-то тарахтело, как цепь, я не знаю. И потом я вышел на опушку, там стоял Артем, закрывая ворота в гараж. Он мне уже несколько раз угрожал, я очень стыдился это рассказывать, Вы и сами заметили, как мне тяжело. — Петров указал пальцем на лицо. — Я подождал, пока он уйдет, а в гараже нашел Олю и этот фонарик, а когда я вышел, то услышал чьи-то крики. Я побежал с сестрой и всё. Больше ничего не помню.       — И как ты думаешь где Полина?       — Возможно, она сбежала, а Рытиков за ней погнался. Я не знаю, правда. Мне было очень страшно, что он меня заметит, ну и я хотел спасти сестру. — слёзы перестали идти, и Петров поднял взгляд на лейтенанта, смотря на то, как мужчина внимательно изучает его реакцию.       — Я тебе не...       Щелкнула дверь, заставляя Тихонова замолчать, а когда на пороге появился Борис, то милиционер встал, захватив с собой все, что выложил на стол прежде. Глава семейства с опаской и возмущением оглядел мужчину, не успев даже раздеться.       — Что Вам надо от моего сына? — Борис говорил сквозь зубы, желваки на его лбу задвигались, а глаза налились гневом. — Я говорил не приходить, пока...       — Я уже все узнал, Борис Палыч. — Тихонов перешел на формальности, от чего обстановка становилась более накаленной. — Извините за беспокойство и благодарю за сотрудничество. — лейтенант в спешке покинул дом, не оглядываясь.       Отец прошел мимо, не говоря ни слова, даже не остановившись взглядом на заплаканном сыне, от чего Антон почувствовал, как внутри щекочет обида; парень зашагал наверх, не желая больше ни с кем разговаривать, после чего ринулся в раздумья. Голова вскипала от того, сколько всего надо провернуть в ближайшие дни, сколько надо выяснить и понять, и Петров знал — он должен поспешить.       Следующим днем они с отцом оказались у Елены Игоревны, что спокойно сидела на стуле, пересматривая истории пациентов. Борис предложил ходить поочередно в силу того, как они закрывались, будучи вместе, и Антон охотно согласился, не желая слушать лицемерия старшего. Вот только на приеме они оказались вдвоем с Олей. Сестра, оказалось, уже оправилась, и до выписки ей оставалось посещение детского психиатра, но, так как в маленьком поселке не было столь профильного специалиста, брат с сестрой сидели вместе.       Девочка придвинулась ближе, держа в руках игрушку, похожую на небольшого кота; она волновалась и нервничала, иногда прикрывая лицо руками. Больничная роба, в которую Оля была одета, уже разукрасилась фломастерами и ручками, видимо, дети в палате будут скучать по ней. Петров мимолетно улыбнулся, чувствуя, как волнение отходит на второй план и легонько потрепал чужую макушку, прижимая девчонку к себе.       — Не бойся, я рядом.       Оля закивала, смахивая легкие слезы, когда напротив села женщина, предлагая младшей только заваренный чай, который она охотно согласилась взять. Психиатр начала разговор с обычных вопросов: оправились ли они, как себя чувствуют физически, что ели, и что нового узнали. Девочка, не смотря на свою детскую болтливость, не была многословной, долго раздумывая, что ответить. Антон же с лицемерной легкостью лепетал без умолку, пытаясь разрядить обстановку, но ни к чему хорошему это так и не привело. Петрова младшая на вопрос «что тебя тревожит?» лишь махала головой, всхлипывая и закрываясь руками; Елена Игоревна попыталась ещё несколько раз поднять эту тему, но после начавшейся детской истерики, перестала, переходя уже к школьнику.       — Что тебя тревожит в последнее время, Антон?       — Ничего, хочу побыстрее в школу. — он приободрительно улыбнулся, но специалист лишь удивленно вскинула бровью, не меняясь в лице.       Было ясно, что просто так Петров уже не уйдёт. Олю отнесли в палату и убаюкали, а Антон продолжал сидеть на диванчике, не находя себе места. Елена Игоревна отложила медкарту в привычном жесте, осматривая парня, после чего вздохнула.       — Антон, твое состояние крайне нестабильное и я не могу сделать выписку для школы. Пойми меня правильно, участковый уже приходил ко мне, чтобы поднять историю наших встреч, он заинтересовался твоей запиской. — психиатр в успокаивающем жесте предложила воды, но блондин отказался.       — Но я ведь один раз был на приеме.       — Это ничего не меняет. Тихонов заинтересован, и будет рыть до конца. Но дело не в нем, а в тебе. — женщина нагнулась поближе, как бы показывая приватность этого разговора. — Ты сидишь и улыбаешься, но каждая мышца на твоем лице дергается, как и пальцы. Ты крепко держишься за подлокотники, стараясь не выдавать дрожь, но я все вижу. — специалист сложила очки на столе, потирая переносицу. — Что тебя волнует, Антон?       — То, что я не могу пойти в школу. — Петров повторял одно и то же в течении следующих нескольких вопросов, и в конце концов специалист сдалась, удрученно открывая медкарту. — Что мне делать?       — Ничего. — Елена Игоревна чиркнула что-то на листке бумаги, холодно оглядывая парня. — Уже ничего. Я не дам тебе выписку.       — Мне она нужна! Правда нужна! — блондин умоляюще сложил руки, стараясь любым способом получить зеленый свет, но женщина лишь покачала головой.       — Приходи на следующий сеанс послезавтра.       — Елена Игоревна, от этого зависит моя жизнь! — и тут он не соврал; Антон и вправду думал, что попади он в школу, да расспроси всех одноклассников, как тайна рассеется и он сможет одолеть монстров, выхватив у них Полину. Петров знал, что буквально попадет на забой, где хоть одно неверное слово могло уволочить его в драку, а единственная неправильная реакция будет вести прямиком к больничной койке.       — Что именно тебя волнует, Антон? — женщина стрельнула глазами, показывая, что её вопрос так и останется прежним.       Петров выдохнул, часто вдыхая и стараясь унять нервозность; его пальцы подрагивали, а губы постоянно оказывались в цепкой хватке зубов. Голова вскипала, а мысли потоком бились о виски, хаотично разбредаясь в сознании.       Антон опустил голову, еле держа себя в руках, стараясь унять истерику, и не допустить лишних слов. Его лёгкие переполнились воздухом, а нос болезненно начал течь, образовывая небольшую струю крови прямо к верхней губе. Парень схватился за подлокотник и медленно, тихо выговорил:       — Полина.