another love

      Врач прошлась по кабинету, очерчивая его собственными смелыми шагами, эхо её каблуков раздавалось в небольшом помещении, а пол иногда скрипел, когда Елена Игоревна останавливалась. Её тонкие брови склонились к переносице, хмурясь, а сама она, пытаясь разобраться в проблеме парня, изредка постукивала карандашом по планшетке с «личным делом»; конечно же, поселок был маленьким, и про пропажу Морозовой она знала, но реакции от психиатра после сказанных слов не было. Ей кто-то набрал, и теперь, склонившись над небольшим стационарным телефоном, Елена Игоревна монотонно что-то рассказывала, прерываясь на недовольные вздохи.       Антон думал о Полине, о том, что её пропажа не вызывала у взрослых такой реакции, как у него самого: почему-то даже психиатр неловко промолчала, не желая разбираться в его чувствах, а, возможно, просто не зная как. Больше всего зацепило школьника то, что Елена Игоревна не обмолвилась и словом о том, что его чувство сострадания и вины нормальные, от чего Петров продолжал расценивать свои ощущения порочными и не правильными.       Когда телефонный разговор умолк, врач неловко перевела взгляд на парня и слабо улыбнулась, оповещая, что скоро подойдет страж правопорядка. Антон хотел было испугаться и даже продумывал план для того, чтобы уйти, но психиатр его успокоила, назвав визит милиционера «выговором»; они вдвоем ожидали Тихонова, который, по мнению Елены Игоревны, вел себя деструктивно, морально насилуя ребенка.       На самом деле, Антон ничего не ожидал от этого разговора, главной целью являлась справка о допуске до занятий, и это было единственным, ради чего он был готов стараться. Милиционер, пришедший чуть позже, тряхнул шапкой-ушанкой, ожидая, что вся влага, образовавшаяся на плотной ткани исчезнет; взгляд у мужчины был пустым и немного раздраженным, он цыкал на вопросы психиатра, недовольно отмахиваясь, и кидая редкие оправдания.       — Я по-вашему не могу допросить здорового лба? — Тихонов иронично склонил голову набок, размахивая блокнотом, иногда ударяя себя твердой обложкой о бедро.       — Это людская этика. — прошипела Елена Игоревна, прежде чем взмахнула копной волос и сложила руки на груди. — Стоит ли мне рассказывать о том, что Вы, товарищ милиционер, можете делать и чего не можете?       — Я Вам не говорю, как лечить дуриков, дак и Вы, будьте добры, не лезьте не в свое дело. — мужчина нахмурился, бегло осматривая Антона глазами, но тот молчал, смотря в пол и опустив голову подобно нашкодившему мальчишке. — Он уже не ребенок, не надо прятать его под свою юбку, Елена Игоревна. — Тихонов выплюнул это со злостью, почти что как обиженный, от чего Петров неловко сцепил зубы, не находя сил поднять глаза.       — Я никого не прячу. Моя работа лечить пациентов, а Ваша, я напомню, искать преступников. Или Вам кажется, что без малого подросток мог бы поспособствовать исчезновению девушки?       Антона уколол интерес и на долю секунды его блеклые голубые глаза поднялись, столкнувшись с чужим, уставшим, но строгим взглядом:       — Мог бы. — Тихонов выдавил это вполголоса, стараясь удержать внимание школьника на себе, и завидев страх последнего в глазах, отвернулся, покосившись на женщину. — Если это всё, я пойду. У меня своих дел по горло. — не дожидаясь ответа, милиционер прокрутился на пятках и широкими шагами проложил путь из кабинета, после чего психиатр недовольно вздохнула, садясь за стол.       — Надеюсь, теперь-то у тебя, Антон, одной проблемой меньше. — женщина не смотрела на Петрова, лишь чертила справку для школы, быстро выводя фразы на небольшом корешке бумаги.       Послышался громкий стук штампа о поверхность стола, после чего Елена Игоревна протянула ему справку; Антон ушел, не обронив ни слова, погруженный в свои мысли до предела, парень до сих пор не понимал, что именно увидел Тихонов на его лице, почему не продолжил спор, а просто ушел.       Дома Петров оказался со справкой, и наконец минутная тревога и проблема решилась, благодаря тому, что он поспособствовал этому. Возможно, парень понимал, что инертность в каких-то моментах отравляла его существование, но не мог с этим смириться; Антон никогда не решал проблемы сам, и даже эта мелкая победа над внутренним «я» показалась ему каторжной и страшной. Вроде бы, ничего смертельного и не случилось, ему лишь пришлось немного соврать, состроив невинный вид, но тяжесть и необдуманность собственных решений его пугала, а иногда заставляла тревожно продумывать иные пути развития событий, подбирая более выгодный для него самого.       «Абы да кабы» закончились тогда, когда Петров, полон энтузиазма и устрашающей смелости, переступил порог серого учебного заведения. На улице было холодно, а внутри, раздевшись, ещё и сыро. Школьники ходили небольшими группами, обсуждая самую горячую тему — пропажу Полины Морозовой. Даже те девчонки, что называли её змеей, в итоге сочувствовали и сожалели, тыкая длинными пальцами в черно-белую фотографию, висящую на доске объявлений.       Ученики вокруг смотрели на блондина, как на прокаженного, с ним лишний раз никто не поддерживал зрительный контакт, а когда он старался улыбнуться мимо проходящему погодке, тот совсем разворачивался и шел в другую сторону. Враждебность, с которой абсолютно все смотрели на белокурую макушку, чувствовалась в каждом движении и слове; спина Антона горела от подозрительных оков чужих глаз, от чего парень чувствовал себя дискомфортно и совершенно отстраненно.       Учителя так же оглядывали его с опаской, отпуская каждый раз по нужде в туалет, и Петров был в ярости от того, что скорее всего, потерял любых информаторов, с которыми мог ещё как-то связаться. Мозг больше не посылал болезненных импульсов к коже на лице, все внимание школьника было обращено на ту моральную блокаду, которую затеяли односельчане.       В столовой все так же обходили его стороной: очередь, завидев Антона, разбегалась по углам, делая вид, что уже утолила голод, от чего блондин сильнее сжимал лямки рюкзака, опуская взгляд на кафельный пол. Аппетит пропадал и у него.       — Чего это ты, Петров, стоишь как громом пораженный? — Корчакова оглядела его с макушки до пят, придерживая небольшую сумку с тетрадями правой рукой. Девушка несмело улыбнулась, приглашая присесть за самый дальний столик в столовой, на который Петров рухнул без сил, ощущая беспомощность. — Эй, Антон, все нормально?       — Нет. — парень прикусил губу, опуская подбородок на сложенные руки, и устремил взгляд в окно, редко трепля себя по голове.       Школьник никак не решался поделиться с Таней собственной проблемой, возможно, в силу того, что не хотел втягивать девчонку в это, а, возможно, причиной послужило то, что рядом с Корчаковой внутри разгоралось глупое чувство недоверия, внутренняя тревога вспышками блокировала любые его попытки развеять собственное неведенье.       — Из-за Полины? — Таня ковырнула кашу вилкой, иногда закручивая рыжую косичку в руке, от чего Петров вздрогнул, понимая, что слухи и вправду распространились слишком быстро.       — У кого... — Антон начал очень неуверенно и тихо, его голос хрипел и ломался, не желая задавать интересующий вопрос вслух, но ожидать, пока решение придет само собой, Петров тоже уже не мог. — У кого можно поподробнее узнать про старую легенду леса? Ну, духи леса, о которых ты говорила.       Корчакова посмотрела с удивлением и толикой неуверенности: вилка в её пальцах замерла, а рот приоткрылся, вырывая из себя немые ответы. Девчонка опустила взгляд в тарелку, недовольно хмурясь, и иногда приговаривая что-то себе под нос.       — Ни у кого, Петров, ни у кого. — Таня развела руками, пряча руки под рубашку, и оглянулась по сторонам, высматривая заинтересованных школьников. — Только у старожилов, но они не захотят с тобой общаться. Можешь поискать в библиотеке, но и там скорее всего ничего найти нельзя, здесь я тебе не помощник.       — Других у меня нету. — гнусно хмыкнул парень, подмечая, что снегопад на улице только усиливался.       — Приходи сегодня на кружок, Аркадий Петрович спрашивал о тебе, но я отмазала. Толя уже выступает за то, чтобы тебя выкинули из художественного, а у нас конкурс талантов намечается, так что надо учавствовать. Там приз даже будет. Денежный. — Корчакова мечтательно окинула взглядом помещение, после чего добавила шепотом: — И ещё учитель сказал, что ты выиграешь, он уверен. — девушка подмигнула, весело подбирая тарелку и похлопывая блондина по плечу. — Я побежала, ты главное не кисни, все наладится. — она улыбнулась, обворожительно и спокойно, вселяя мнимую надежду в обеспокоенное сознание Петрова.       Антон просидел в столовой до половины следующего урока, пока поварихи не начали гнать его на занятия. В коридоре он столкнулся со взволнованной Катей, что оглядывалась по сторонам, теребя подол собственной юбки. Староста, завидев Петрова, удивленно вскинула бровью, а её нервозность улетучилась, превращаясь в решимость и раздражение.       — Эй. — она окликнула его просто и понятно, от чего Антон поднял взгляд, сталкиваясь с её зелеными, полыхавшими яростью, глазами. — Где Полина?       — Не знаю. — Петров кинул этот ответ столь безразлично, как только мог, его голос дрогнул от столь прямого наступления, и Смирнова, завидев секундную растерянность, приблизилась, тычком в грудь остановив школьника.       — Где…       — Не знаю, Катя, не знаю. — Антон обошел её, чувствуя пренебрежительный взгляд, прожигавший спину, после чего раздраженно повернулся, глядя в надменные глаза девушки. — Что ты знаешь о тайге?       Смирнова скривилась, её брови опустились к переносице, а искра интереса проскочила в хитром взгляде; девушка медленно сократила между ними расстояние, смотря на парня снизу вверх, сложив руки на груди.       — А чего ты не знаешь? — Катя говорила загадками, не желая отвечать на прямые вопросы, от чего Антон закипал, понимая, что из старосты информатор плохой.       — Много чего. — он рявкнул это ей в лицо, отворачиваясь и ускоряя шаг, обдумывая, какой же глупый вопрос задал ранее.       — Узнай на своем кружке, Петров. — Катя произнесла фразу довольно громко, что заставило школьника остановиться, оборачиваясь. Её лицо исказилось в гримасе разочарования и отчаянья, а в глазах поблескивали слёзы. — Верни мне её, Петров. — староста зашагала в кабинет заместителя директора, а ошеломленный Антон чувствовал, как его ноги буквально приросли к полу, переваривая все сказанное.       В голове почему-то сразу всплыла Таня: простодушная и искренняя, мило улыбавшаяся, которая собирала информацию о всех и каждом, готовясь поделиться собственно собранным досье с кем-либо заинтересованным. Но обычно болтливая Корчакова явно дала понять, что если и знала что-то, то делиться не собиралась, а с Улей и Толей школьник не имел точек соприкосновения.       В сознании промелькнул вид отчаявшейся и разочарованной старосты, её крупных слез, собиравшихся в уголке глаз; родные Полины, которых — как уверял себя школьник — постигла всемирная скорбь, ненавидели бы его всей душой, если бы узнали правду; вспомнился и Рома, безрезультатно пытавшийся найти того, кого так болезненно потерял. Разъяренный, проживающий взгляд соседа отпечатался меткой на внутренней стороне линз, и теперь как не посмотрел бы Антон на Пятифана, то всегда видел бы ненависть в его черных глазах.       На уроках было тихо: одноклассники молчали, редко завязывались короткие перешептывания, а парта спереди и вовсе пустовала, что означало то, что ни Рома, ни Игорь в школу не собирались. Доска была увешена газетами с учебным материалом: менялись формулы, портреты писателей, форма военнослужащих, соответствуя эпохе, но одно оставалось неизменным — небольшая фотокарточка Полины Морозовой в углу, повешенная на одном магнитике. Кусочек бумаги изображал её такой счастливой, уголки пухлых губ приподнимались, а голубые глаза жмурились, пряди строго лежали за ушами, ровные, шелковистые; на шее одноклассницы висел небольшой «галстук», а тонкими пальцами она держала мягкое очертание подбородка.       В кабинете музыки Зинаида Михайловна, прозванная чуть ранее «Кучерявой», строго смотрела на учеников; на её доске висел самый большой портрет Полины, сделанный, скорее всего, во время соревнований на области — так гласила надпись внизу в левом углу. Преподавательница страдальчески поправляла очки одним лишь пальцем, стирая редкие, скупые слёзы с морщинистого лица; с нависших век полукругом отпечатывалась старая тушь, размокшая. Зинаида Михайловна села на место, её осанка оставалась такой же ровной, только спина немного дрогнула, сопровождаясь глухим звуком чужого плача. Футляр для скрипки, на которой играла Морозовая, лежал на первой парте; он был начищен, черная кожа переливалась бликами желтого искусственного освещения, молния немного затерлась, местами сливаясь с окрасом кейса. Одноклассники, молча сложив руки, смотрели лишь на доску, прожигая глазами черно-белый портрет, выискивая детали и подсказки; казалось, Антон никогда не слышал столь болезненную и глухую тишину в классе музыки: даже когда он проходил мимо, то редкие звуки пианино или скрипки ласкали уши, изредка это был чей-то голос, тонкий и детский, но чаще всего голоса сливались в хор, напевая народные песни под тихую игру гитары.       Урок проходил медленно, и по мере того, как утихал плач преподавательницы, и как бесстрастно оказалось её лицо в следующие мгновения, Петров чувствовал, что вбирает в себя все взгляды в классе. Школьники мерили его с презрением и неуважением, некоторые скользили глазами по его дрожащим плечам и ранам на лице, никто не перешептывался, скорее всего, успели все обсудить ещё на переменах. Антон чувствовал себя сгустком негатива, нервно ерзая на деревянном стуле, иногда раскачиваясь с небольшой амплитудой, заметной только ему самому. Пальцы крепко стискивали серый карандаш, не в силах прикоснуться кончиком грифеля к чистому листку тетради, в нежелании разрушить тишину, повисшую в воздухе. Петров слышал, как тяжело дышит Бабурин в стороне, ощущал, как его сальные карие глаза впились в его дрожащую спину, как колко и ненавистно, с долей триумфа и победы, рассматривал его одноклассник. Внутри все сжималось, а рвение нарушить психологическое насилие, рассеять то оказанное давление, только росло. Кончик карандаша сначала очень несмело, а после яростно протыкал серый листок в клетку, оставляя то еле заметные точки, то черные овалы. Кабинет музыкального класса казался Антону донельзя тесным: ранее широкий проход между партами, гулко скрипящие половицы, широкая доска внушительного размера, огромный учительский стол параллельно с фортепьяно, на котором ранее стоял нотный блокнот с почерневшей пружиной, а теперь — располагался портрет Морозовой, только поменьше того, что висел перед глазами; все это нещадно давило, а массивный музыкальный инструмент, казалось, зажимал пальцы Петрова, схлопываясь, хоть и находился на расстоянии пары столов. Парень и сам не понимал, что именно усиливало его дискомфорт, ведь одноклассники и раньше смотрели на него, вылупив глаза, но теперь их взгляды казались уничтожающими и несносными.       Звонок был единственным расслаблением, его оглушающая трель закладывала уши и заставляла всех отвлечься, занимаясь сбором вещей в сумки и рюкзаки. Антон опустил взгляд на затупленный грифель карандаша и швырнул его в портфель вместе с единственной тетрадью, стараясь как можно быстрее покинуть помещение. Некоторые одноклассники подходили к преподавательнице, страдальчески одаривая её жалким взглядом и поддерживая рукой на плече.       После классного часа, на котором Лилия Павловна сдержанно молчала, проведя перекличку, Антон ненадолго задержался в классе, осматривая всех школьников, вывалившихся в коридор. Они активно обсуждали поиски Полины, некоторые из них в школу взяли лом и небольшие молотки, о предназначении которых блондину было неизвестно, но интересоваться он не хотел — не хватало ещё быть забитым толпой с арматурой в руках.       В кабинете рисования все было так же, как и тогда, когда Антон посещал его в последний раз: небольшой класс, доска с той же надписью, мольберты, стоявшие полукругом, изменилось лишь то, что здесь теперь так же висел портрет Полины, схожий с тем, какой был в музыкальном, только намного меньше. Воздух был легким и приятным, в подсобке кто-то копошился, а после и показалась светлая голова Ули, заинтересованно разглядывающая ставшего на пороге Петрова.       — Чего не заходишь? — девушка смахнула прядь волос с лица, вынося из небольшого помещения две больших банки с краской. — Это строительная, Аркадий Петрович просил найти, наверное, что-то дома красить будет. — она мило и коротко улыбнулась, а Антон ступил за порог, оставляя рюкзак рядом с табуретом.       — Слушай… — парень замялся, закусывая губу, наблюдая, как Уля удивленно распрямилась, упирая руки в бедра. — Помочь? — Петров неловко потер ладони друг о друга, а девушка согласно кивнула, указывая, что именно надо вынести и поставить на пол. — А Толи сегодня не будет? — Антон спросил мято и с небольшим страхом, его голос охрип и сел, но школьница расслышала, нехотя кивая.       — Ага. У него важная подготовка к «олимпиаде». Рисует и дома, и в клубе, и вообще везде, но только не здесь. В школе почти не появляется. — она ухмыльнулась, выталкивая парня из подсобки, и закрывая за ними дверь. — Говорит, не хочет молчать и смотреть на Полину, а Аркадий Петрович не может портрет снять, ведь директор приказал. Вот так оно, Антон. — девушка отряхнулась от пыли, после чего зашагала к мольберту, усаживаясь на табурет.       — Ульяна, а ты… Ты знаешь что-нибудь о легенде, связанной с тайгой? — Петров чеканил каждое слово, выговаривая медленно и тихо, почти бубня себе под нос, но девушка все прекрасно расслышала, удивленно моргая.        — А тебе зачем?       Антон задумался, немного нервно потирая шею, ведь такой простой, вполне логичный вопрос загонял его в смятение с нежеланием отвечать.       — Я боюсь, что моя сестра… она видит в лесу кого-то. Она потерялась, и я её нашел в гараже, вот… И после этого она сама не своя. — Петров выдумывал историю находу, постукивая ногой по паркету, поправляя очки одним пальцем. — Я очень хочу ей помочь и разобраться в этом.       — Может она просто придумывает? — бесстрастное лицо Ульяны ужалило его и немного задело; девушка продолжила разлаживать баночки с красками, выбирая кисть которой будет рисовать, пока Антон метался, в поисках ответа. — Ладно, Петров, но меня удивляет, что ты спросил у меня, а не у Таньки. Вы с ней в каком-то смысле подружки. — она легко улыбнулась, не смотря на парня, который выдохнул, чувствуя малое облегчение. — На отшибе поселка живет мой дядя, он шаман, много чего знает, и лес знает. Когда-то написал книгу, но её не приняли в городской редакции, так что пойди к нему. За местным магазинчиком налево и по горе вверх поднимаешься. Идти долго, минут тридцать. Он немного странный, ему мало кто верит, но если что-то с лесом, то раньше всегда обращались к нему. Сейчас уже мало кто верит в эти россказни, да и мало кто со мной знаком. — Ульяна хохотнула, отпивая из кружки чай.        — А почему ему никто не верит?       Девушка скривилась, а её губы растянулись в печальной улыбке; она привстала, отодвигая свой табурет и уставилась на школьника.       — Вроде бы неглупый ты парень, Петров. Я же сказала, мало кто верит. — школьница поравнялась с ним, выискивая в чужих голубых глазах ответы на свои вопросы. — Он сумасшедший. Несколько десятков лет тому назад, когда меня ещё и в планах не было, он обвинил местную девчонку в «покрывательстве леса», — она взмахнула руками в воздухе, изображая кавычки, — ну, и случился самосуд над этой девчонкой, местные мужики убили ребенка. После этого ему никто не верил, так как дети продолжали пропадать. Отец Пятифана сел в тюрьму, тоже умер там, так вот, дети тех мужиков, ходили к моему дядьке, спрашивали о том, что в лесу, и был здесь один «экспедитор» из Москвы, вроде так он представлялся, чтобы местным было проще. Он собирал легенды и мифы, набрел на дядьку моего, и надоумил его написать книгу по его рассказам. Как-то так было дело, я совсем маленькая была тогда. Ну и экспедитор этот потом пропал, все дядьку моего обвинили, я его пару раз от силы в жизни видала, так он и закрылся на той горе, пытался ещё в издание съездить, выпустить, но отказали ему. Ты Ромку спроси, он ту книгу вымаливал у него пару лет назад, как ребенок Смирновых пропал. — Ульяна положила свою измазанную в краске и пыли руку на плечо Петрова, чуть сжав. — Ты, Антон, пришел по наводке, но не к тому человеку. Тебе к Пятифану надо, постарайся с ним как-то разговориться, он парень хороший, правда. — девушка прокрутилась на пятках, усаживаясь, после чего бодро взмахнула кистью. — Начнем соревнование?       Антон смято промямлил мол да, пока сам, на негнущихся, подрагивающих ногах ступал на свое место; вместо мышц оказалась вата, мягкая, наполненная пружинами и осколками, будто каждый шаг резал стопу, а малое движение превращало тело в объемный свинцовый шар, являясь преградой. Карандаш в руке изредка трескался, когда парень натачивал его сильнее, чем требуется: одна мысль о громадном соседе сбивала его с толку, заставляла насторожиться, дрогнуть всеми мышцами. Ныла переносица, изувеченная массивным шрамом, небольшие раны на лице, ссадина на шее и царапины на груди. Внутренности выворачивало от представления их разговора, живот скручивало, появлялось колкое ощущение тошноты, отобразившееся горьким привкусом на языке и холодным потом, выступившим на лбу мелкими каплями. Позвоночник дергался от фантомных воспоминаний продрогшей зимней почвы, влажности заледенелого снега и режущих пружин.       Голова была переполнена тревогой и бушующим чувством беспокойства, на глазах изредка выступали слезы боли, саднили руки, органы заливало едкое чувство беспомощности и безвыходности, а после в сознании зазвучали все обвинения, сказанные Ромой ранее, с ярко выраженным гневом и ненавистью. Рука чертила рисунок, несвойственный самому Антону, пропитанный агрессией и болью, отчаяньем и досадой, той ядовитостью, которая ужалила его душу. В центре картины оказался парень, похожий на Пятифана и его самого, Петрова, он имел общие черты с двумя парнями, и улыбался, ехидно и недобро, а второй стороной лица плакал, сдирая кожу щек. На подбородке выдуманного персонажа скапливалась кровь, перемешиваясь со слезами и грязью. Вокруг было раскидистое поле, местами заросли были выше макушки, а громовое небо угнетало, нависая. Антон очнулся тогда, когда мелкими, неразборчивыми буквами написал название картины, утирая собственные слезы на бледном лице.       Откровение, оголенное на листке бумаги, смотрело молчаливо, широко распахнув затуманенные глаза, напугавшие Петрова до глубины души, его нутро казалось таким простым и понятным, таким сломанным и несвойственным, страшным и многогранным. Заяц, нарисованный на периферии зрения, далеко на горизонте, казался обычным животным, таившимся в густой траве, но для Антона это была главная символика его картины, главный страх и нагота, то, что он обнажил, будучи погруженным в собственное восприятие действительности. Рисунок вызывал отвращение, царапая незажившие раны и ссадины, раздирая борозды, подавляя; он вызывал противоречивые чувства такие, как ненависть к Роме и стыд по отношению к себе, а ещё гулкую вину, отравленную и подпитываемую чужими взглядами.       Петров скомкал листок, вкидывая его в сумку, и смахнул дрожь с рук, стараясь выглядеть максимально бесстрастным, пока Ульяна заинтересовано разглядывала свой холст, не обращая внимание на взвинченного парня. Антон прошелся вдоль кабинета, собираясь зайти в туалет, чтобы умыться и освежить ум, но на выходе столкнулся с Таней, мило крутившей свою рыжую косичку. Её добрые, невинные глаза уставились на Петрова, изучая его холод и безразличие, после чего школьница толкнула его в плечо, обеспокоенно сдвинув брови к переносице.       — Чего ты такой непонятный сегодня, Тош? — Корчакова надула губы в бантик, легонько стискивая шероховатую ткань черного жилета.       — Ничего. Мало сплю. — парень дежурно улыбнулся, кончики его губ дрогнули, а сухая искусанная кожа треснула, изнывая.       Петров обошел заинтересованную девушку, направляясь в туалет, ощущая её хитрый взгляд на собственной спине. Тревога, посеявшаяся ранее нарисованным и перемешавшаяся с сомнением в дружбе с Таней, обуяла разум; Антон не был уверен, доверял ли он тому человеку, была ли Корчакова хоть где-то искренней. Появилось желание оттолкнуть от себя поток противоречивых мыслей, хотелось просто доверять девушке, а не сомневаться, но скользкое чувство предательства прилипало к коже, заставляя надумывать лишнего. Возможно, Таня тоже считает его монстром, возможно, она тоже, как и все одноклассники, ненавидит его и пытается морально искоренить. Искренность, исходящая от жизнерадостной и задорной Корчаковой, чувствовалась, как фальш, как что-то придуманное и нереальное, будто подросток сам себе это навязал, желая получить от кого-то дружеское тепло.       В помещении туалета было сыро и холодно, форточка лениво колыхнулась на ветру, морозный воздух перебивал запах вони и сигарет, а окурки валялись по полу. Антон чертыхнулся, шмыгая носом, пока кто-то пускал дым, сидя в самой дальней кабинке. Парень занервничал, сжимая рукава собственной рубашки, после чего неохотно дернул краном, скрипя ржавым железом. Вода пошла резким потоком, сменяя напор и цвет; жидкость растекалась по пожелтевшему цинковому покрытию раковины, создавая шум, будто рядом находился целый водопад. Силуэт в кабинке двинулся, Антон услышал, как окурок полетел в унитаз, а голова Ромы показалась из-за угла, разразившаяся в гримасе презрения и ненависти. Сосед цыкнул, натягивая шапку до красных ушей, пытаясь их нагреть, от каждого его движения мастерка шуршала, а шаг сопровождался громким стуком спортивных ботинок. Антон стоял как вкопанный, смывая с рук что-то невидимое, и прослеживая за силуэтом соседа, двигавшимся возле кабинок; блондином руководил страх, он не хотел ввязываться в очередную потасовку и ожидал нападение со спины, но Пятифан лишь сунул пачку сигарет в карман и закинул рюкзак на плечо, недовольно проходя мимо Петрова, даже не задевая последнего.       Антон мялся, сомнения распаляли его сознания, он раздумывал стоит ли остановить Рому, спросить за лес, тайгу, книгу, отшельника, но так и не решался, боясь попасть под горячую руку. Внутри зародилось ещё одно непонятное для школьника чувство — отягощение. Возможно, этому ощущению подсобило тихое поведение соседа, а, возможно, это была навязанная обществом одноклассников вина за исчезновение Полины. Антон так и стоял, опустив руки в воду, не решаясь сделать и шагу за давно закрывшуюся дверь туалета. Мысли метнулись в стороны: от ненависти к себе, до презрения к Роме, а после это вылилось в чувство беспомощности, такого мнимого и тягучего, что разливалось по телу, забивая конечности свинцом. Щелкнуло что-то в сознании, и Петров вспомнил, как смотрел на Пятифана чуть раньше: искренне завидуя его широкой улыбке и статным громоздким рукам, что не так давно сдавливали его бледную шею; блондин засматривался на разбитые костяшки, на угловые клыки, на черные, по-своему особенные, глаза, оценивая. Антон ощущал, как это воспоминание душит его, как выбивает воздух из груди, отдавая болью где-то под рёбрами; такое глупое и романтизированное, поверхностное и жалкое — момент, о котором он хотел забыть.       Яд собственных противоречивых мыслей сочился в сознании, подобно растаявшему воску на догоравшей свече; так сладко и медленно, по-страдальчески ненормально, обжигающе. Антон почувствовал, как горит горло, как дерет слизистую, и как выступают слёзы на глазах; Рома очевидно был для него самым негативной и несостыкуемой обителью ощущений, именно с соседом он ощущал горечь, боль, ненависть и что-то похожее на неподдельную заинтересованность и восхищение. Смесь внутри заставляла голову вскипать за секунду, обдумывая все, что проносилось в сознании. Пятифан подобно змее завораживал движениями, резкими поступками, будь они плохими или хорошими, оправданными или по-глупому бездарными; одноклассник подобно опадавшей чешуе скидывал шарм собственного характера, показывая, что кожа под ним мягче и её легче задеть. Антон помнил его отчаянье, его раздирающий душу крик, жалость, обращенную к блондину: помнил то, что было снаружи и то, что внутри. Рома жалил его, душил, травил, кусал, подобно ядовитому укусу змеи: каждое его слово, движение, поступок четко отображались на подкорке сознания, въедаясь.       Пятифан, подобно ядовитому питону, был готов проглотить кого-угодно за то, что ему дорого; он готов был истребить и забить, уничтожить морально и физически, воспользоваться любым способом для достижения цели. Он был прямолинеен, не скрывая намерений, был упрям и так груб, что порождал в Антоне ясное чувство страха, как перед хищником. И это ощущение Петров запомнил надолго, особенно, оно отличилось, когда вместо теплой воды он почувствовал ледяную, заставившую пальцы скукожиться.       Ночью, лежа на собственной кровати, школьник боялся уснуть, не зная чего ожидать от собственного мозга. Теперь его страшило абсолютно все, произошедшее за день, заставляя дергать заусенцы на ногтях в разные стороны, изредка с болью отрывая кожу. Пустующий дом пугал его намного больше, чем переполненная ненавистными одноклассниками школа, а звонок, раздавшийся посреди ночи, отобразился дрожью в коленях и нервным импульсом, заставившим конечности дернуться. Отца не было, а Петров, в силу растекающегося по телу ужаса, не мог подняться с прохладной простыни, чтобы преодолеть такое расстояние. Впервые за все время он опустил ноги на пол, вообще не осознавая того, что делает; парень прошелся вдоль комнаты, останавливаясь возле плотных штор закрывавших окно, и уперся в подоконник, сминая дрожащими ладонями ткань.       Антон пытался остановить себя, одернуть, сделать хоть что-то для того, чтобы реальность, сводящая его с ума, изменила ход действий. Парень с тяжестью рухнул на пол через пару секунд, стараясь утихомирить тревогу, больно трубящую в душе: руки тряслись, как и ноги, каждая мышца напряглась, а дыхание было битым и рваным, как при долгом беге. Петров ляпнул себя по щеке для проверки самоконтроля, и, почувствовав болезненное жжение, отполз назад к кровати, сминая еще не остывшую простынь тонкими пальцами. Вопросы сыпались один за другим, но ответа так и не находилось: страхи, подобно червям, выползали из углов подсознания, сливаясь в мясистый клубок ужаса; парень не знал, кто овладел его телом, пусть это было и на долю секунды, но он это отчетливо почувствовал — это вызывало ощущение беспомощности и беззащитности даже в таком потаенном и закрытом месте, как собственный разум.       Трель домашнего телефона гудела раз за разом, и Антон, шаркая стопами по половицам, дрожа и дергаясь, последовал вниз, под лестницу. Старая, чуть сероватая, пластиковая трубка, пыталась вырваться из корпуса, кажись, еще бы чуть-чуть Петров подождал, и собеседника на том конце связи ожидал бы продолжительный шум и шорох, после чего — гудки бы эхом отбивались от стен, окруживших единственное вызывное устройство в этом доме. Школьник одними лишь пальцами обхватил тяжелую трубку, чувствуя вибрацию, и поднес динамик к уху, услышав чье-то тихое дыхание.       — Кто это? — Антон нервно закусил губу, отслеживая взглядом пыльный телефонный шнур, после чего нервно застучал фалангами по деревянному покрытию небольшого столика.       — Петров? — голос Рытикова заставил тело оцепенеть, а воздух в легких закончиться; пальцы крепче сжали серое пыльное покрытие трубки, а внутренняя сторона щеки оказалась в цепкой хватке зубов. — Петров... — Артем перешел на шепот, с нотками нервозности и раздраженности, — У тебя мало времени. Они ждут.       Антон тяжело сглотнул, и, казалось, слюна разъела слизистую и застряла комом где-то посреди груди, отдавая жаром в голову.       — Кого? — еле слышимо произнес школьник, оглядываясь по сторонам, с тревогой вглядываясь в темноту комнат.       — Еду. — Рытиков хмыкнул, было слышно, что он насмехался, короткий смешок заставил глаз дернуться, а панику опалить все тело.       Артём рассмеялся в трубку: громко и по-ненормальному, иногда прикрикивая и задыхаясь от напряжения гортани; смех казался выдуманным, нереальным, будто кто-то нажал кнопку на игрушке или кукле. Петров резко сбросил, звонко зашелестел пластик, а за ним и клацнул корпус; школьник схватился за собственные волосы, ощущения нахлынули волнами, поглощая. Среди страха и ужаса, Антон почувствовал голод. Едко, редкими импульсами болел желудок, после чего раздавалось противное урчание, отравившее душу. Петров почувствовал вину. Бремя, повисшее на его оголенных плечах, нещадно давило на разум, разрушая мораль и принципы; казалось, будто Антон уже не человек, а животное. Физический голод ощущался по-другому, в тот момент это было желание ощутить на языке что-то совсем другое, не похожее на суп, кашу или блинчики.       Петров почувствовал, как тошнота подкатила к горлу, и направился в ванную на дрожащих ногах. Холодная плитка резала тонкую кожу коленных суставов, а горло обжигала кислота, сформировавшаяся на языке от блевоты. Новые ощущения ужалили, отпечатались, подобно похотливой фантазии, на подкорке сознания, раздавили всю ту уверенность и смелость в один миг — Антон уже не верил, что его можно спасти, даже не зная от чего.       Парню хотелось забежать под поток воды, смыть всю ту грязь и вину, что облепливала его кожу, суставы, сухожилия, органы; он хотел очиститься, хотел почувствовать облегчение, возжелал возненавидеть самого себя до той степени, что и сам не мог представить. Но этого не случилось. Давящая и гулкая вина эхом трубила в сердце, билась в грудной клетке подобно птице, разгоняя пульс в висках до свиста.       В ту ночь он не спал: не то, что причиной стал голод, скорее всего, Петров боялся снова потерять контроль над собой, почувствовать жажду плоти, и сделать то, чего никогда бы не сделал. Антон знал, что подавлял себя, что преграждал путь для необузданного, для того, что вышло бы за все рамки уставившихся принципов; парень впервые испытал то, что не смог описать бы словами, что никому бы не смог рассказать. Животное, сражавшееся в его сознании, поглощало с каждым часом ту реальность, к которой он привык. Антон был уверен, что отравил сам себя тем, что боялся признаться в чем-то деструктивном и неправильном; возможно, именно ощущения неразделенности некоторых чувств в его душе, поспособствовало эдакому выбросу адреналина, но школьник был уверен в одном — его телом и душой пытались завладеть. Предположение, что на самом деле, внутреннее желание плоти и ощутимый голод, были отражением самого реального Петрова, не выходило из головы. Теперь Антон не был уверен, кто из его внутренних «я» реален, и что вообще означает громкое слово реальность.       Испуг, колотивший его до самого утра, не сошел на нет даже после приема транквилизаторов перед походом в школу.       Перед глазами тускнело, а шум в ушах доставлял дискомфорт, но тревога, в которой увязло его тело, не отпускала, лишь сильнее разгоралась и отравляла. Транквилизаторы помогли прекратить трястись и стучать зубами, немного расслабили, отобразившись плохим зрением и некой слабостью в конечностях, но стоило Антону сложить руки на парте, умостившись подбородком, как тут, сразу же воспоминания переполняли сознание и возвращали прежнюю тревогу.       Не дождавшись конца занятий, Петров направился к местному магазинчику, утопая в сугробах; штанина намокала, а небольшая щель в ботинках пропускала ледяную влагу, заставляя пальцы скукожиться. Холод, чувствовавшийся каждой клеткой тела, проходился по позвоночнику, поднимаясь к шее; кровь будто застыла, не приливая никуда, кроме сердца, от чего школьник сильно жмурил глаза, стараясь не потерять сознание.       Дорога была долгой. Он брел по наводке Ульяны, роясь в собственной памяти: Антон ощущал себя одиноко — к этой проблеме он приходил после всех раздумий. Не было друзей, сестры, семьи, был только он — проблемный, деструктивный, виноватый. Теперь он купался в чужих презрительных взглядах, медленно превращаясь в чудовище, коим себя считал. Петров много думал, что все-таки могло его поглотить настолько, что он терял контроль над собой.       Заснеженная дорожка ни к чему его не вела: вокруг ледяные сугробы доходили до колен школьника, а редкие, кое-где посаженные по три, деревья тянулись ветками в разные стороны, будто создавали ловушку. Горизонт перед глазами был серым, тучи сгущались, небо теперь было не размеренно блеклым, а громовым, грозным; кое-где летали птицы, такие же, как и при драке с Ромкой.       Пятифан. Теперь Антон знал, что Рома ему нужен, и не в качестве врага, а союзника; только громоздкой сосед мог послужить помощником и связывающим элементом, разогнать сомнения и спрессовать все догадки, помещая их в емкий «контейнер» ответов на все вопросы. Возможно, только одному хулигану было известно, что творится в этом лесу, возможно, только он мог бы помочь Петрову излечиться, найти противоядие. Рома мог стать ключом ко всем дверям, желанной разгадкой и единственным, кто понимал бы Антона полностью.       Перед глазами появилось небольшое здание, больше похожее на сарай: двери, ведущие ко входу, были прогнившими, ручка лениво колыхалась на морозном ветру, скрипя и присвистывая; стены и окна домика были обложены высохшей листвой, скорее всего, искусственной, висели деревянные значки, складывавшиеся то в крест, то в непонятную фигуру, обклеенную черной ниткой. Антон мялся, не видя никаких явных следов пребывания кого-либо живого: не было дорожки из чужих глубоких следов на снегу, даже будки для домашней собаки, что была у каждого местного жителя, здесь не оказалось.        — Эй! — оклик послышался где-то в стороне, от чего школьник брезгливо и испуганно обернулся, увидев старого, сморщенного мужчину. — Ко мне?       — Наверное. — неуверенно пробормотал Петров, теребя рукава куртки.        — Пойдем, парень. — старик показал рукой на прогнившие двери, после чего пригласил юношу внутрь.        Вокруг было светло, везде, даже под трубой, стояли восковые свечи, таявшие постепенно; трещали искры дров в котле, внутри было сыро, витал затхлый запашок, а стены были увешены сухой соломой, кое-где стояли статуэтки и свечи, в центре комнаты — маленький столик. В помещении также стоял шкаф: он был небольшим, лакированным, но покрытие местами было потертым и подгоревшим; из полок виднелись старые вещи, а чуть ниже — папа книг и бубен. Антон мог достать до потолка, подняв одну руку и согнув её в локте, от чего парню становилось все более неуютно, будто его давила теснота комнаты. Кухня была в стороне, к ней вел тесный, темный коридо без единого намека на освещение; краем глаза Петров увидел, как на широком столе соседней комнаты старик разложил травы, высушивая. Как растения не брались влагой — Антон и сам не знал, но чувствовал себя до боли некомфортно, особенно, когда старик предложил присесть на оставшуюся от табурета обивку, которую кинул рядом со столом.        — Присаживайся. — мужчина присел напротив на пол, раскладывая перед собой железное блюдце с водой и восковую свечу. — Я Тихон. Дед Тихон. Вижу, ты с моей племянницей знаком. — он улыбнулся гнилыми зубами и Антона перекосило, а губы нервно дрогнули.        — Да, я Антон Петров.       — У тебя много проблем, мальчишка. — старик втянул носом морозный влажный воздух, выдохнув клубками пара. — И какая из них тебя привела?        — Я… — Петров растирал ладони в разные стороны, стараясь согреться, но от чего он так заледенел, от холода или от нервов — и сам не знал. — Я по поводу тайги. Ульяна сказала, что вы знаете старую легенду леса, и я бы хотел узнать, как можно избавиться от… от того, что там обитает.        Тихон обеспокоено оглядел парня, и что-то в его светлых, выгоревших глазах тронуло Петрова за душу: мужчина смотрел с некой отстраненностью и холодностью, его губы, покрывшиеся старческими венами и высохшие, дрогнули уголками вниз, а брови, седые и редкие, сдвинулись к морщинистому носу, усыпанному бородавками, хмурясь. Старик достал из кармана что-то, похожее на чью-то кость или рог; он положил это на стол, после чего медленно прикрыл глаза, зачитывая молитву. Антон молчал, нервно перебирая в голове, почему решил пойти к полоумному старику вместо того, чтобы спросить у Ромки, переборов страх.        — Тебя выбрали следующим. — Тихон говорил гортанно, почти что еле различимо, со старческой хрипотцой в голосе и каплей горечи. — Сердце твое чисто, как и ум, ты не бредишь, и не страстишься к блуду, коим есть лес. — дед опустил руку, вкинув кость в тарелку с водой, после чего попросил Антона опустить пальцы, обхватив «амулет», чему парень повиновался. — Приходя сюда, мальчишка, каждый должен показать свою сущность, а теперь смотри на воду: если она окрасится в зеленый — ты человек, слегка синий — маг, и черный — злой дух.        Они выжидали недолго, лишь несколько десятков секунд и вода под пальцами школьника оказалась болотной, в ней отливался и зеленый, и черный, а руки повязли в миске, будто в трясине. Антон дергался из стороны в сторону, пытаясь высвободиться: на его бледном лице выступили желваки, а губы рвало от боли, ладони будто срослись с металлом, иногда хлюпая в небольшой тарелке. Старик же поднял свечу и капнул на кожу школьника: Петров айкнул, тихо заскрежетав зубами от ощущения жгучего расплавленного воска на тыльной стороне ладони; увидев, что Антон немного успокоился и отошел от шока, Тихон перевернул свечу, пока капли с неё стекали по рукам, оказываясь в миске. Вода разболталась и стала прежнего цвета, а кость преобразилась, расколовшись пополам. Петров, немного отойдя от шока, вынул руки и протер их насухо о собственную куртку.        — Ты хочешь противиться этому, Антон, ты очень честный юноша. — старик уверенно улыбнулся, обнажая ряд совсем не белых зубов, после чего продолжил. — Что именно тебя интересует?       — Как их… ну, я не знаю, как правильно сказать. Как их изгнать что ли? — Петров закусил внутреннюю сторону щеки, теребя пальцами по коленам, пока в голове проносилось то, о чем он подумает позже.        — Никак. — Тихон схватил с крайней полки в шкафу книжку, и развернул перед Антоном, — Это те книги, которые мне удалось достать. Здесь рассказывается, что во времена, когда было посажено первой дерево этой тайги, люди бушевали и не ограничивали себя во злобе и прихоти, община устраивала пир, после чего отправлялась в долгую бойню. Они были варварами, часто убивали и ели детей, женщин, бродяг, случайно заглянувших на их хутор. Они были слугами собственного блуда, а лес, разросшийся за годы, стал обителью их дьявольского отродья и клеткой для их жертв. Эту рукописную книгу написал Вениамин Короткин, исконный еврей, который во времена Первой Мировой познал ужасы тайги, назвав её «гробницей всех народов», так же он использовал в книге известную фразу из «Божественной комедии» — «Оставь надежду всяк сюда входящий». — Тихон листал страницы тоненькой, совсем худой книжки, на вскидку которой Антон оценил бы в шестьдесят страниц. — Вениамин упомянул, что начал свое расследование именно с кочующих народов, редко проживавших тогда на территории этого поселка, так и узнал от местных жителей о варварах. Самой старой из всех коренных семей нашего поселка являются Морозовы, тут упоминается один из них и его история. Она гласила о том, что один из варваров притянул на хутор девушку шестнадцати лет, её глаза были, как два озера, а волосы пшенично-янтарного цвета. Варвара звали Эгипан, что с древнегреческого обозначает «Козел-пан», он был их лидером, и обещал девушке, что никогда её не тронет, она будет лишь его трофеем. Конечно же, Эгипан не сдержал обещание, данное юной красавице, и в ночь перед облавой на их хутор, потянул девушку в лес, чтобы надругаться и убить. — старик перелистнул страницу, на которой Петров лицезрел рисунок Хозяина леса. — И тогда девушка, будучи потомственной ведьмой, прокляла Эгипана и лес на вечную смерть. — Тихон прошелся вдоль комнаты, рыская по полкам в шкафу, после чего вытянул ещё одно рукописание, только более старое и уж совсем потрепанное: страницы заворачивались и желтели, кое-где размываясь в бурые пятна. — Из рукописей следует то, что Эгипан перед тем, как был убит в тайге, все же откусил плоть юной девушки, поэтому после смерти его душа не могла обрести покой, она была вынуждена бродить по лесу в поисках жертв. В древней магии все сущности не имели лиц почивших, поэтому и душа Эгипана была в карнавальной маске козла, как бы сравнивая его жесткость и детскую реальность его последней жертвы. Через время душа Козла обрела союзников: их древние жители называли «Грехи» — Сова была принята за лень, Медведь — чревоугодие, Волк — гнев, Козел — гордыня, Лисица — зависть, а Заяц — жадность. Седьмой грех, похоть, никто из местных жителей не вспоминал, и все опирались на то, что ни один ребенок, которого может заманить в лес Козел, не был похотливым, ведь это дети. — Тихон, скрючившись, достал из кармана конфеты, протягивая Петрову, на что тот вежливо отказался, благодарно улыбаясь.        — И как они выбирают детей? — Антон, завидя как старик начал собирать вещи со стола, хотел узнать все больше подробностей о тайге, у которой, как оказалось, древняя и интересная история. — То есть, как они выбирают того, кого съедят? И меняются ли звери? Ну, то есть души.        — А ты любознателен, мальчишка, того погляди и старику придется все, что знает, рассказать. — Тихон добродушно улыбнулся, сверкая одним золотым зубом, после чего продолжил листать одну из рукописей, изредка тыкая сморщенным пальцем в картинки, нарисованные от руки. — Выбирают по возрасту, так как духи древние, сил у них мало, поэтому чаще всего кошмарят деток, а съедают совсем маленьких. Звери умеют задобрить добычу, наобещать много чего. Они, поговаривают, умеют исполнять самые потаенные желания, но это всё иной мир, не наш. В рукописи Вениамина описано, что время в их мире течет по-другому, и они имеют особую силу изнурять и только потом съедать. «Сильная жертва никогда не будет съедена» — так закончилась его рукопись. — дед ссутулился, доставая будто из ниоткуда, для Антона он выглядел волшебником, горсть трав, рассыпая их на столе и раскладывая по крупицам. — На счет душ мало кто что упомянул, парень. Во имя бреда здесь написано, что души заменяются в порядке, выбранном Хозяином Леса, но даже местные в то время не знали, как это происходит и почему. Такие дела, Антон, что я не смогу тебе помочь. — Тихон снова простодушно улыбнулся, но во взгляде выцветавших глаз промелькнуло сожаление, перемешавшееся с болью.        — Но Вы же видели их! — воскликнул Петров, размахивая руками. — Вы же книгу писали!        — Ванька писал. — старик все глубже погружался в печаль, задерживая мелкие семена между трясущихся пальцев. — Не я это все, но из-за меня. И ты, мальчишка, не сможешь этому противостоять. Я уже слышал, что Морозова младшая пропала по твоей вине, жаль девчонку. — мужчина принёс из кухни кипяток, разливая по только принесенным чашкам. — Ты благородно пожертвовал её жизнью в обмен на сестру. — он хмыкнул, закидывая крупицы в исходящую жарким паром воду.        — Я никем не жертвовал. Олю они не тронули, значит и Полину не тронут. — Антон утвердительно покачал головой, пытаясь переубедить самого себя.  — Сестра твоя да без греха же. А вот ты, Полина и все остальные в душе несете грех. Он как яд, Антон, как яд. Конечно, Полинка не маленькая, и, возможно, сил у них не хватит, чтобы её съесть, но она может почить от истощения или перейти на их сторону.       — Почему тогда никто не трогает Рому или Игоря, и вообще большую часть поселка? — Петров возмутительно поднял брови, стараясь разобраться в эдаких неоднозначных ответах, но Тихон лишь пожал плечами.        — Ты уж прости, парень, но не на все вопросы я знаю ответы. — старик замялся, изредка почесывая поредевшую седину и наклонился чуть ближе, складывая руки в замок. — По тебе видно, Антон, что ты следующий. Глаза у тебя, как у Ваньки, чистые и очень шуганые.        — Что мне делать, если они меня… заберут? — Петров проговорил скомкано и тихо, боясь собственного вопроса и ответа, которого ожидал, но Тихон лишь хмыкнул.       — Ничего, Тоша, ничего. — он грузно замолчал, поглядывая, как валит пар из ободков чашки. — Спроси у Зинаиды Михайловны, она твой преподаватель музыки, а мне приходится бывшей женой. Нашего сына забрала тайга. Зиночка очень его любила и берегла, а я не смог его защитить. — старческий голос надломился, а в нем чувствовалась обида и сожаление, вкупе с горечью. — И девочку эту она любит, рассказывал мне Ромка. — он ткнул пальцем на портрет Полины, висевший в углу, которого Антон ранее почему-то не заметил: возможно, в силу того, что он был слишком мал, а деталей в комнате хватало, чтобы взгляд метался из стороны в сторону.       — Что со мной будет, если я стану частью леса?       — Ты станешь зверем, да и всё, что тут говорить. Будешь заманивать детей и поедать их. — Тихон развел руками в стороны, хватаясь за ушко чашки, после чего молвил: — Ты, Антон, какую участь выбираешь: есть или быть съеденным?       Петров замялся, а внутри разгоралась буря: несправедливость, которой окрестили его одноклассники и общество, ненависть, исходящая от каждого и жажда мести, не присущая его мнимой натуре. Заколола обида, отдававшаяся тягостным комом в сердце, а вместе с ней и зашумела кровь, ударяя по вискам и макушке. Резко защипали глаза, в уголках собрались слёзы, а на губах, по-жесткому неправильно и страшно, расползалась улыбка, оголившая зубы. Антон снова почувствовал, что теряет контроль над собой: его гортань напряглась, а ужас, сковавший мышцы, вмиг рассеялся, давая вольно действовать. Рука, противясь приказам сознания, схватила старика за суховатое предплечье, сжимая до хруста; Тихон ойкнул, а жидкость из чашки, крепко зажатой пальцами, вылилась прямо на пол.       — Есть. — грозно и совсем неестественно произнес юноша, с рокотом и гортанным ревом.       Бледные пальцы налились кровью, и Петров сжал ссохшееся предплечье ещё сильнее, сминая жилистую кожу мужчины; последний пытался вырваться из крепкой хватки, но Антон не отпускал. Парень двумя фалангами скинул с переносицы очки, отбрасывая их в сторону, после чего дернул старика, заставляя приблизиться. Рот открылся в желании что-либо сказать, но школьник почувствовал жжение на щеке, а после — гулкий звук пощечины. Бледное горло оказалось стиснуто громоздкой рукой, а чужое колено упиралось в грудь, заставляя перекинуться на спину. Мышцы расслабились и задрожали в один миг, а на глазах, вновь потерявших былую четкость, выступили слёзы.       Рома тяжело и грузно дышал, возвышаясь; черная майка на его теле прилипала к коже, а со лба по каплям струился пот. Черные глаза уставились с непониманием и раздражением, в то время как пальцы сильнее сжимали горло, не смотря на сопротивление Петрова.       — Что ты тут делаешь? — Пятифан рявкнул, эхо его голоса отбилось в маленькой хижине, пока Тихон на фоне скулил, пытаясь размять предплечье.       — Я не хотел… я не хотел! — Антон хрипнул, пытаясь вдохнуть как можно глубже, после чего Рома его отпустил, смещая руки на воротник, продолжая придавливать к полу.       От соседа исходил запах сырости и плесени вперемешку с чем-то древесным; его пальцы оставляли серые отпечатки на бледной коже, а под левой скулой виднелся блеклый след сажи, растертый ладонью. Рома посмотрел на Тихона, а после встряхнул Петрова, приводя того в чувства.       — Что ты…       — Хватит, Ромка. — старик оперся на колено рукой, чтобы встать, но так и не смог, тихонько ойкнув. — Он пришел рассказать об Ульяночке. Я их недавно вместе видел.       Пятифан кинул косой взгляд через плечо, но все же отпустил Антона, отходя на пару шагов; Петров не мог подняться: ноги дрожали, как и руки, пальцы не слушались, а слёзы беспрерывно скатывались по щекам.       — Чего ты ревешь, Петров? — Рома недовольно вздохнул, хватая блондина за шкирки, после чего помог подняться, и нацепил очки на бледную переносицу.       Сосед, закидывая чужую руку через плечо, вывел парня из хижины, проводя до первого дома под истеричный плач. Они шли долго, и в это время Антон ревел, а Пятифан шагал и слушал, иногда окидывая взглядом зареванное и распухшее лицо. Петров не понимал, почему не может прекратить рыдать, и так же не вразумил себя, почему Рома спокойно шел рядом, даже не соизволив себе лишний раз поглумиться.       Редкие фонари загорались подобно маякам, освещая путь Пятифану, волочившему за собой Антона; деревья, редко усаженные пятачком, лениво колыхались на ветру, а под ногами громко хрустел снег, и с ним скрежетали ботинки, промокшие насквозь. Небо разразилось громом и небольшой молнией, из дымоходов домов, находившихся поодаль друг от друга, валила черная туча, образовывая облака.       Груз вины взвалился на плечи с новой силой, подавляя абсолютно все позитивные чувства. Теперь Антон был уверен: он — монстр. Щека горела, отображаясь большим красным следом чужой ладони, и это только усиливало ощущение собственной деструктивности. Рома не плескался ядом, не крыл матом, а просто молчал, иногда шмыгая. Его горячая, сильная рука придерживала хлипкие, дрожащие плечи, а щеки и нос окрасились в красный из-за мороза. Поведение соседа сбивало с толку и ненавистно грело внутри, будто Пятифан вмиг оказался единственным помощником и поддержкой в жизни Петрова; возможно, так и было, возможно, тучный сосед и вправду смиловался, по капле выдавливая из себя жалость, а, возможно, страх стоять на учете был сильнее, чем моральные принципы. Антон не знал, в чем именно сам себя переубеждал, хотел ли он чтобы Рома сочувствовал и жалел, хотел ли ощутить на себе нежный и обеспокоенный взгляд Пятифана, хотел ли хоть чего-то, связанного с одноклассником.        Поток мыслей захлестывал новой волной, и Петров все больше уверял себя в том, что никогда не станет прежним. Внутри его съедала совесть, а снаружи стоял молчаливый Рома, грузно погрузившийся в свои раздумья; угнетало ещё и то, что дома никто не ждал: нету мамы, копошившейся на кухне с пяти утра, сестры, вечно любопытной и с озорным детским огоньком в глазах, даже отца, сверлившего спину грузным, осуждающим взглядом, скорее всего, не было. Одиночество поглощало и разъедало разум, а беспомощность выражалась истерическими всхлипами и щиплющими щеками из-за нескольких дорожек слез. Антон боялся того, что мог сделать с сестрой, мамой, отцом, всеми односельчанами, которые хоть раз улыбнулись ему или были с ним добры. Он боялся навредить даже тем, кто его ненавидел и презирал; отчаянный страх, что вскоре грани реальности сотрутся и Петров будет погружен в мир грез навсегда, рвал сердце и выворачивал наизнанку.        — Че ты хнычешь? — Пятифан недовольно ткнул блондина в бок, на что тот отозвался болезненным воем. — Это я тебя так напугал? Ты уж извиняй…       — Нет. — тихо прошептал Антон, шмыгая носом и утирая слёзы; в голосе появилась икота и задышка, что означало — его могла постигнуть паническая атака.        Петров старался не плакать, задержал дыхание, чувствуя подобие икоты, и утирал сами по себе льющиеся слёзы. Голова гудела, а в ушах затянулся протяжной свист; очки запотевали, на линзах образовывался конденсат, в то время как переносица адски горела, краснея.        Ромка что-то промычал, после чего толкнул Антона на ближайшую лавку присесть. Блондин удивленно посмотрел на соседа, и разум вмиг опустел, тревоги и печали отступили, а капли замерли на подбородке, больше не вытекая из уголков глаз. Во взгляде Петрова отчетливо виднелось непонимание и страх, его налитые болью два озера будто светились в темноте, и Пятифан легонько сжал дрожащее плечо, доставая сигарету.        — Не буду я тебя лупить, спокуха. — Рома слабо, немного по-доброму улыбнулся, стараясь успокоить Антона, и тот неуверенно закивал, задышав размеренно. — Курить будешь? — Петров кивнул и Пятифан передал ему сигарету.        Блондин долго крутил в пальцах фильтр прежде чем стиснуть его зубами и подкурить; Рома спокойно наблюдал за происходящим, сидя в майке и немного дрожа от холода. Антону стало жаль Пятифана: тот, в попытке обезопасить близкого, жертвовал всем, даже своим здоровьем. Сосед долго щелкал зажигалкой, но кремний все никак не поддавался, после чего тот недовольно вздохнул, осматривая погруженного в собственные мысли Петрова, у которого в зубах тлела сигарета. Рома, чертыхнувшись, двумя пальцами забрал у парня сверток табака и преподнес к своему, передавая жаринку; ощущение холодных фаланг коснулось горячих обветрившихся губ Антона, от чего тот отпрянул, сам не понимая чего испугался.        Школьник перевел взгляд на соседа: тот затягивался, выпуская хаотичные клубки дыма в воздух, иногда жмурясь и растирая колени. Черная майка обтягивала громоздкие плечи и спину, Антон смотрел на перекатывающиеся мышцы, вены, расположенные на предплечье, шрамы поверх кожи: возле шеи и чуть ниже. Уши Ромки покраснели, как и нос, губы ссохлись, от чего сосед иногда их покусывал; черные глаза смотрели вдаль, выискивая в редко построенных домиках кого-то знакомого. Пятифан скосился, подняв бровь, после чего вновь всучил в зубы недокуренную сигарету; Антон густо покраснел, чувствуя, как чужие пальцы аккуратно прошлись по губам, еле задевая влажную часть.        — Тебе-то без разницы, курится она или нет, ты все равно сидишь баранов считаешь. — Ромка недовольно ахнул, после чего продолжил: — Ты этот, Петров, извиняй, что я так с тобой обошелся. Это на эмоциях. И я знаю, что ты тоже за Полинку волнуешься, понял это по твоему взгляду на Тихона, я тоже так на днях привалил и чуть его не прибил за слова. И слёзы твои я понимаю. — Пятифан легонько похлопал по дрожащему плечу, и Антон в недоумении уставился на парня. — Ты не подумай ниче лишнего, Петров, Полинка мне как сестра, я её люблю так же, как ты свою малявку. И мне очень тяжело от того, что она пропала. И тебе тяжело. Я вижу. Тихонов рассказал мне твою версию, да и деду я верю, меня сначала этот Рытиков попутал, ты уж извиняй. — Рома, после выданной как на духу тирады, замолчал, а Петров так и сидел, вытаращив глаза и стискивая покрепче фильтр зубами.        — Я…       — Ты смельчак, Петров. Извиняй за те слова, что сказал, я просто не видел того, с каким рвением ты пытаешься найти Полинку. — Пятифан сделал ещё одну глубокую затяжку, пока рядом сидящий школьник метался, желая возразить и очернить собственное имя. Рома, видимо, не решался сказать что-то очень важное, парень все чаще закусывал губы и постоянно кидал беглые взгляды на зареванное бледное лицо. — Давай, я тебе помогу.