Мы

      Наконец я делаю паузу в своем рассказе, и Антонина Васильевна встает с кресла, отходя к окну. Я, наверное, могу начать рассказывать дальше, но я молчу.       Через несколько минут она все в такой же тишине возвращается обратно и только тогда спрашивает:       — И…Что вы думаете по поводу этого эпизода?       Я чувствую, как во мне почему-то закипает злость.       — То есть из всего, что я рассказал, вам интересно только это?!       — Нет, — на удивление мягко отвечает она. — Просто мне показалось, что этот момент волнует вас гораздо больше, чем все, что вы рассказывали до этого. Если вдруг я ошибаюсь, вы можете продолжать дальше, но… Мне правда интересно и важно, — она выделяет последнее слово, — все, что вы рассказываете.       Под ее спокойный, ровный голос я успокаиваюсь и, немного задумавшись, говорю:       — Сначала я не думал, что делаю что-то неправильно. Мама запретила мне идти, я решил сбежать. Но я не знаю, почему я решил это сделать. Я все детство был очень замкнутым и всегда слушал маму, делал то, что она говорит. И этот поступок для самого меня был очень…неожиданным.       — Не думаете, что это можно скинуть на подростковый возраст? Все-таки многие в таком возрасте принимают импульсивные и странные решения.       — Возможно, это играет роль. По крайней мере, я тоже думал об этом, — я откидываюсь на спинку кресла и смотрю прямо на женщину. — Почему я потом делал всякую херню, о которой меня просили эти алкаши?       — Страх тоже играет большую роль…       — Но я же понимал, что они, скорее всего, ничего мне не сделают, — перебиваю я. — Я мог уйти, пока шел в магазин, но я этого не сделал.       — Это вы сейчас так думаете, — с легкой улыбкой отвечает Антонина Васильевна. — Опять же возвращаемся к чувству страха. Скорее всего, ваши мысли были заняты не этим, поэтому вы даже не подумали о том, чтобы сбежать, — она делает глубокий вдох и переводит взгляд на блокнот, в который все время что-то записывала. — Я заметила один момент. Не знаю, удобно вам будет говорить об этом или нет, но я спрошу. Если не захотите отвечать, то скажите, хорошо?       Я киваю.       — Вы упомянули, что мужчина, который подошел к вам, как-то потрогал вас, и как раз после этого вы сказали про страх. И в принципе, на протяжении всего рассказа я заметила, что про прикосновения вы говорите с неким отвращением. Скажите, у вас были какие-то истории, связанные с сексуальным насилием?       Я замер, не зная, что ответить. Дыхание учащается, а руки начинают дрожать. Я пытаюсь скрыть хотя бы дрожь, но понимаю, что уже бесполезно. Я вспоминаю, что Антонина Васильевна сказала, что если я хочу, то могу не отвечать, но она, скорее всего, уже все поняла по моей реакции.       — Вы ведь еще сначала это поняли? — спрашиваю я дрожащим голосом.       — Я подумала об этом, но никаких подтверждений не было. А в процессе рассказа вы, возможно, сами не понимая, подтвердили мою догадку, — с сочувствием произносит она.       — Как?       — Каждый раз, когда вы упоминаете телесный контакт, вы делаете на это…особый акцент. Я могла бы подумать, что вы просто не тактильный человек, но это проявляется по другому.       Я издаю нервный смешок и отворачиваюсь, посмотрев в окно. На улице уже темнеет, несмотря на то, что время только четыре часа вечера. Два часа назад, пока я ехал сюда, на улице начался снег, который, между прочим, не передавали. Сейчас же за окном я вижу метель, сквозь которую еле-еле пробираются огни города. И как я потом поеду домой…       — Вы можете продолжать? — спрашивает Антонина Васильевна.       — Да, — отвечаю я, даже не взглянув на нее.       — Хорошо. Что было после того, как вы пришли домой?       — Все плохо.       — А конкретнее?       Я поворачиваю голову в сторону Антонины Васильевны, но глаза на нее не поднимаю.       — Конкретнее…

***

      До дома я дошел довольно быстро. Подойдя к подъезду, я обнаружил, что ключей у меня нет. Я решил немного оттянуть свою гибель, и поэтому вместо того, чтобы позвонить в свою квартиру, я позвонил соседям. Я набрал номер квартиры, и через несколько секунд послышалось:       — Да?       — Здравствуйте, — я кашлянул, потому что голос хрипел, а после продолжил: — Я ваш сосед. Я забыл ключи и не могу войти. Не могли бы вы открыть дверь?       Мне ничего не ответили, но дверь открыли. Я поблагодарил мужской, незнакомый мне голос, и зашел в подъезд.       Еще какое-то время я стоял возле своей квартиры, не решаясь постучать. Но, к сожалению, вечно я не мог здесь стоять.       Я тяжело вздохнул и постучал.       Изнутри послышались голоса и шаги. Я понял, что мне тяжело дышать, и уже хотел отойти к окну, чтобы вдохнуть свежего воздуха, но дверь резко отворилась. На пороге стояла мама.       Мы застыли друг напротив друга. Я отвел взгляд в сторону, а мама, наоборот, сверлила меня глазами. Про себя я считал до десяти. Где-то я читал, что так можно успокоиться, но когда я досчитал до пяти, мама схватила меня за руку и, затащив меня в квартиру, захлопнула дверь.       Я повернул голову и увидел бабушку, по которой было видно, что ночью она не спала. Как и мама.       — Ну? — наконец спросила мама.       — Маш, ну что ты так сразу? — сказала бабушка, подходя ко мне. Она обняла меня. Ее прикосновения мне тоже были неприятны, но приходилось терпеть. Шепотом она спросила, все ли у меня хорошо. Получив ответ «да», она кивнула и ушла на кухню.       — Ты, может, сказать что-то хочешь, нет? — с раздражением спросила мама.       Я тяжело вздохнул.       — Прости меня, — тихо произнес я. — Я поступил тупо, знаю. Обещаю, что больше такого не повторится.       — Прости? — переспросила мама. — Ты мало того, что убежал из дома, так еще и ночь провел хер пойми где!       — Мам…       — Что мам? — перебила она меня, — Ну вот что мам?! Ты меня и бабушку за один день чуть в могилу не свел, и все, что ты говоришь, придя домой, это прости? Ты серьезно?       — А что я еще должен сказать? — спросил я, при этом чувствуя, что тоже начинаю закипать. — Я сказал, что мне жаль, и я правда понимаю, что поступил тупо, — через секунду я добавил: — Но ты тоже неправильно поступила.       — Я?! — крикнула мама. — И что же я, по вашему мнению, не так сделала?       — Ты могла просто изначально отпустить меня на пикник и все. Я бы вернулся к вечеру, и все были бы в выиг…       Я не успел договорить. Мама замахнулась и влепила мне звонкую пощечину. Сила удара была настолько сильной, что у меня потемнело в глазах и подкосились ноги.       — Ты еще, гад, смеешь меня в чем-то обвинять?! — еще громче закричала она. — Хочешь сказать, что я должна отпускать тебя хрен пойми куда, хрен пойми с кем?       — Да какая тебе разница?! — я не сдержался и тоже повысил голос. — Хватит уже меня опекать! Мне уже пятнадцать, я сам могу решать, с кем и куда мне ходить!       — Нет, дорогой мой, не можешь…       — Могу! — перебил я и, чувствуя, что на глаза вновь накатываются слезы, сорвался с места и пошел к себе в комнату. Мама продолжала что-то кричать мне вслед, но я не слушал ее. Я зашел в комнату и хотел хлопнуть дверью, но решил, что если я это сделаю, то мама меня точно убьет. Поэтому я просто аккуратно закрыл ее.       И опять пострадала бедная подушка. Сначала я просто бил ее, потом кидал в стену, топтался по ней, надеясь выплеснуть гнев, но это не помогло. Когда я устал от этого, то поднял ее с пола и, завалившись на кровать, уткнулся в нее лицом и, о Боже, снова заплакал. В моменте у меня проскочила мысль: «Как у меня еще глаза не вывалились?».       Меня разрывало изнутри от боли и обиды. Я никогда не любил просить прощения, даже если был не прав, и мама об этом прекрасно знала. Но сейчас я искренне извинился и понял, что поступил максимально плохо, а в ответ получил это.       Спустя время послышался стук в дверь.       — Можно? — раздался мягкий голос бабушки.       Я промолчал.       Она подошла и села на край кровати, начиная гладить мою ногу в попытке успокоить.       — Не трогай меня! — злобно прошипел я. Мне не хотелось видеть никого, и бабушку в том числе. Она слышала, что творится в коридоре, но ничего не сделала.       — Хорошо, — она положила руки на свои колени. — Ты как?       — Прекрасно, — съязвил я.       — Марк, ну чего ты? Машу тоже понять можно. Ты не представляешь, как она волновалась, когда обнаружила, что тебя нет дома.       — Да, — всхлипнул я. — Так волновалась, что сначала наорала, а потом ударила меня.       — Она сорвалась. Разве у тебя такого не бывает?       Я сжал подушку еще сильнее.       — Ну вот. Пойми, она не желает тебе зла, как и я, — ее голос дрогнул, будто она тоже готова расплакаться. — Мы тебя очень любим, правда. Я уверена, что она потом извинится, и все будет хорошо.       Я заплакал еще сильнее от этих слов. Теперь мне еще и маму стало жалко. Я начал спорить с ней и еще в чем-то обвинять, не подумав о том, как ей было вчера тяжело.       — Марк, — она вытянула руку и заправила прядь моих волос за ухо, — не плачь, пожалуйста. Ты же мужчина, ты должен быть сильным.       — Уйди, пожалуйста, — на последнем слове мой голос сорвался, и я стыдливо закрыл рот рукой.       — Хорошо, — она пошла к выходу из комнаты, но напоследок добавила: — Правда, солнце, не злись на нас.       «Я злюсь, сильно злюсь, но уже не на вас, а на себя», — я очень хотел сказать это бабушке, но я не мог издать ни звука. Единственно, что вылетало из моего рта, это сдавленные всхлипы.

***

      В этот раз бабушка пробыла у нас не три дня, как обычно, а пять, и все эти пять дней мы с мамой не разговаривали. Точнее, мне было стыдно говорить ей что-либо, а она меня просто игнорировала и делала вид, что меня нет.       Бабушка уехала вечером в пятницу, а я понимал, что до конца каникул остается всего два дня. А это значит, что мне придется как-то смотреть в глаза Юле, Диме, Люде и, возможно, Леше.       На протяжении трех дней они пытались выйти со мной на связь, и если сообщения я еще как-то мог игнорировать, то звонки нет. Поэтому я не нашел ничего лучше, чем просто их всех заблокировать.       Вечером в воскресенье я еще раз попробовал извиниться перед мамой, но она снова проигнорировала меня, поэтому я перестал пытаться.       Ну а ночью я не мог уснуть. У меня всегда так было в последний день каникул. С одной стороны это хорошо, потому что во первых, я могу провести семь часов с пользой, и во вторых если я не сплю, то мне не снятся кошмары. Но с другой стороны, если я не посплю, то потом целый день у меня будет болеть голова, и на уроках я буду засыпать.       Взвесив все, я решил все-таки попробовать поспать. Я долго ворочался в кровати, но сна не было ни в одном глазу, а когда я начинал хотеть спать, то все шло против меня: подушка недостаточно взбита, одеяло лежит не так, как надо, простынь собралась, и в принципе, кровать мгновенно становилась очень неудобной.       В итоге я все-таки заснул… В пять часов утра.       Да, часа мне не хватило, потому что все утро я чувствовал себя каким-то овощем. Когда я чистил зубы, я застыл, смотря в одну точку, минут пятнадцать. После, когда одевался, споткнулся и уснул на полу. Правда, счастье длилось недолго, потому что меня разбудила мама, которая споткнулась об мою ногу. Потом я и вовсе ушел из дома, забыв рюкзак, и пришлось возвращаться.       Короче, утро началось ужасно. Еще ужаснее оно стало, когда я зашел в класс. Я не смотрел на ребят, но чувствовал их взгляды. Сам я, опустив глаза в пол, дошел до своего места и начал готовиться к уроку.       — Привет.       Я вздрогнул от неожиданности. Мне почему-то показалось, что этот голос похож на Людин. В принципе, ей ничего не мешало прийти к Юле и подойти ко мне, чтобы спросить о том, почему я творю всякую херню. Но краем глаза я увидел рыжие волосы. Это Ира.       — Привет, — сказал я, облегченно выдохнув.       — Как каникулы провел? — спросила она, садясь рядом.       — Да так, ничего особенного не было, — соврал я.       — Тоже самое. Ты хоть отдохнул?       — Ну да.       — Везет. У меня такое ощущение, будто каникул вообще не было.       Я не успел ничего ответить, потому что прозвенел звонок. А мне только стал интересен этот разговор.       Русский язык прошел как обычно. Валерия Макаровна пыталась что-то объяснить, но мои бешенные одноклассники не хотели ее слушать и срывали урок.       — Дебилы, — раздраженно проговорила Ира.       Впервые я с ней согласен.       Хотя так прошел не только русский. На всех уроках мой класс орал, перекидывался бумажками, а кто-то даже дрался. Кстати, один из бойцов чуть не выпал из окна, и тогда мне послышался голос Леши, который максимально серьезно сказал: «Блин, как жаль, что ты не упал». И впервые за столько дней я улыбнулся.       Прозвенел звонок с четвертого урока, и на выходе из кабинета меня окликнули.       — Марк!       Я застыл как вкопанный. Голос Юли, такой грубый, но в тоже время безумно красивый, трудно перепутать с каким-то другим. Я крепко сжал лямку рюкзака и, не оборачиваясь, пошел к кабинету технологии. Но кто-то схватил меня за воротник кофты и потянул назад. На что я надеялся?       — Хватит от меня бегать. Я не кусаюсь, — спокойно сказала Юля.       — Я не бегаю.       — Ладно, не уходи от меня быстрым шагом, — она посмотрела куда-то в сторону, а потом спросила: —Тогда в понедельник… Что там было?       — Тебе это важно?       — Да.       Я не ожидал такого ответа, поэтому растерялся. Заметив это, Юля огляделась вокруг и пошла вперед. Потом она остановилась и бросила через плечо:       — Пошли.       Но я не хотел, и уж тем более не собирался за ней идти.       Юля, увидев, что я стою на месте, вернулась чуть назад и вытащила откуда-то мой телефон:       — Он тебе не нужен? — спросила она.       — Как ты…       — Пошли, — перебила она.       Ладно, в этот раз уговорила.       Она привела меня на второй этаж к актовому залу, у которого я ранее не был. Юля открыла дверь и стала ждать, пока я зайду. Если сравнивать этот зал и зал в моей предыдущей школе, то этот был заметно меньше. Стулья были собраны в кучу, находившейся в углу, а в центре зала были разбросаны какие-то бумажные буквы.       — Это для украшения спортивного зала на дискотеку, — сказала Юля, опережая мой вопрос.       — Дискотеку?       — Да, ее постоянно к Новому Году устраивают. А у вас что, в пятой школе такого не было?       — Нет, но даже если и было бы, то я бы не пошел.       — Я в этом и не сомневалась.       Я поднял взгляд на сцену. На ней находились музыкальные инструменты. Ну, точнее, только несколько гитар, электронное пианино и барабаны.       — А это что тут забыло? — спросил я, указывая на сцену.       — У нас в школе есть что-то типа музыкальной группы, — пояснила Юля. — Вот им и выделили зал, чтобы они тут играли, а потом на всех школьных концертах их заставляют выступать.       — Понятно.       Юля вновь вырвалась вперед и уселась на ступеньку сцены.       — Зачем ты меня сюда притащила? — спросил я.       — Там шумно, — она повернула голову и посмотрела в окно. — Так что случилось в понедельник?       Я вздохнул.       — Что тебе именно нужно?       — Все. Давай с момента, как ты встретился с Димой.       Я подошел ближе и, тоже усевшись на ступень, начал рассказывать. Я рассказал о встрече с Димой, о разговоре на остановке и на поляне. Я не знал, можно ли рассказывать то, о чем мы там говорили, но Юля сказала:       — Про Диму я знаю, а про себя не рассказывай, если не хочешь.       И я замолчал. Юля не тот человек, кому бы я рассказал такие подробности. Поняв, что больше я ничего не скажу, Юля выпрямилась и сказала:       — Все, мне этого достаточно.       — Ну и зачем тебе это надо было? — недовольно спросил я.       Юля перевела взгляд на меня.       — После этого всего Дима сам не свой. Ну, ты знаешь, он обычно веселый, а сейчас он…как-то замкнулся что ли.       — Ясно, но мне не стало понятнее, зачем я тут время терял.       Она отвернулась.       — Он из-за этого и ко мне как-то охладел. Тогда в понедельник он был весь на нервах, и я решила не спрашивать ничего. А потом уже в другие дни, он постоянно говорил, что занят. Я подумала, может, там случилось что-то серьезное, и поэтому он не говорит, но…судя по твоему рассказу, ничего такого не было.       Я закатил глаза.       — Марк, — она снова посмотрела на меня, — я его люблю и мне за него страшно. Прости, если я забрала у тебя время, но мне нужно разобраться.       Мне стало ее жалко и поэтому я сказал:       — Ладно, ничего страшного.       Она кивнула, встала и пошла к выходу, но вдруг я опомнился:       — Телефон верни!       Она молча подошла, отдала мне его и ушла. Я остался один.       Звонок уже давно прозвенел и идти на урок не было смысла, тем более на технологию. Поэтому я остался здесь.       Какое-то время я просто сидел и смотрел в окно, ни о чем не думая, но в один момент ко мне в голову пролезли мысли о Диме и Юле. Я никогда не испытывал чувство любви, поэтому даже не представлял, какого это. Но в словах Юли, в ее движениях и выражению ее лица, я почувствовал, что она и правда очень любит Диму. И…я решил ей помочь. Мне захотелось поговорить с Димой и спросить, что не так. От Юли он отмахивался, но, может, мне расскажет?       Я включил телефон и нашел Димин контакт. Разблокировав его, я набрал:       «Зайди в актовый зал. Нужно поговорить.»       Я отправил сообщение и отложил телефон в сторону. Осталось только надеяться, что он придет, а пока у меня есть время, чтобы подумать о том, что я ему скажу. Все-таки Юлины чувства меня волновали не так сильно, как собственное чувство вины перед ним за тот неудавшийся пикник. А правда, что я ему скажу? На протяжении недели я игнорировал его, да и сегодня не обращал на него никакого внимания, хотя на уроках чувствовал, что он смотрит на меня.       Я повернул голову, и в глаза мне сразу бросилась гитара. Сейчас урок, и вряд ли Дима придет в ближайшие двадцать минут (если вообще придет). Может, поиграть на чем-нибудь, пока я жду? Электрогитары я не умел подключать, а именно они и были на сцене. Но краем глаза за кулисами я увидел акустическую гитару. Я быстро преодолел расстояние в несколько метров и, взяв гитару в руки, уселся прямо на сцену, спиной к входу. Я провел пальцем по струнам и понял, что она растроена. На слух настроив ее, я попытался вспомнить какие-нибудь песни, все-таки я довольно давно не играл.       Сначала в ход пошел всем знакомый «кузнечик», который мне быстро наскучил. Потом я начал играть Цоя, но запутался в аккордах и бросил это. В конце концов я решил залезть в интернет и найти что-нибудь там. И я нашел.       Я увидел какую-то англоязычную песню и, прослушав ее несколько раз, понял, что это то, что мне нужно. Также в интернете я нашел табы и, снова взяв в руки гитару, начал играть.       По началу получалось плохо. Пальцы уже очень сильно болели, но струны противно звенели, будто я вообще их не зажимал. Спустя десять минут они перестали звенеть и начали издавать приятные звуки. Я поделил мелодию на части, и за это время я уже выучил первую часть, и поэтому мне не приходилось каждый раз заглядывать в телефон и отвлекаться. Про себя я повторял: «Третья струна второго лада, слайд вверх, третья струна четвертого лада, вторая струна третьего лада, вторая струна четв…нет. Пятого лада…». И так по кругу.       Понятное дело, что я допускал ошибки, но все же первую часть успел довести до идеала. Я перешел ко второй.       Я не смотрел на время, поэтому не знал, что урок закончился уже как пять минут. Проигрывая вторую часть, я почувствовал чье-то присутствие и, приглушив струны, обернулся.       Я увидел Диму, который стоял недалеко от сцены и, похоже, слышал, как я играл. Как же неловко.       — Чего остановился? — поинтересовался он. Потом Дима залез на сцену и сел справа от меня: — Продолжай.       Я застыл, не зная, что мне делать и что говорить. Я поднял голову, и мы встретились взглядами. Его темно-зеленые глаза смотрели на меня в ожидании чего-то. Наверное, того, что я продолжу играть, но я никогда не делал этого перед кем-то, поэтому безумно боялся облажаться.       Но все же, глубоко вдохнув, я вернул левую руку на гитарный гриф и заиграл, начиная с первой части. Пальцы правой руки уже не путались в струнах и дергали те, которые мне нужны, а пальцы левой руки настолько сильно вцепились в гриф, что стали красными. Про себя я снова повторял: «Третья струна второго лада, слайд вверх, третья струна четвертого лада, вторая струна третьего лада, вторая струна пятого лада…». Но в этот раз я не сделал ни одной ошибки. Я доиграл до конца второй части и захватил чуть-чуть третью, а после остановился и отложил гитару. Я потупил взгляд в пол, настраиваясь на разговор.       — У тебя…хорошо получается, — наконец сказал Дима.       — Спасибо, — я застенчиво улыбнулся и вновь взглянул на него. По словам Юли, он изменился только внутренне, но, получше вглядевшись в его лицо, я понял, что внешне тоже. Под глазами выступили синяки, показывающие, что он мало спит в последнее время, а цвет лица как будто изменился на более бледный.       — О чем ты хотел поговорить? — спросил он.       — Я хотел…извиниться, — боковым зрение я увидел, что он пристально смотрит на меня. Я сглотнул и продолжил: — Ну, за понедельник… Я не хотел тебя там оставлять, просто мне стало плохо и я был не в состоянии тебе написать или позвонить, — я замолчал и начал ждать, пока он что-то скажет. Но Дима молчал. Я добавил: — И если я тогда сказал что-то не то, прости.       На какое-то время мы погрузились в тишину, которую нарушали только звуки, доносящиеся с коридора.       — Ладно, — нарушил тишину Дима, — твои извинения приняты.       Обычно его улыбки выглядели натянутыми, но сейчас уголки его губ поползли вверх, и я увидел самую искреннюю улыбку от него, за все время нашего знакомства. И от осознания этого я тоже не смог сдержать улыбку. Вскоре я вспомнил о Юле и сказал:       — Я хотел еще кое что…       — Пошли в туалет, — перебил Дима.       — Зачем?       — Покурить хочу.       — А здесь нельзя?       Дима мотнул головой и показал на потолок, на котором висели пожарные сигнализации.       — Так они же вроде не реагируют на сигаретный дым.       Он пожал плечами.       — Хер их знает, но лучше перестраховаться.       — Ладно.       До конца перемены мы просидели в зале, а потом, когда прозвенел звонок, мы пошли в туалет на третьем этаже.       Убедившись, что в туалете никого нет, Дима открыл дверь первой кабинки, находившейся у окна, и зашел внутрь. Я последовал за ним и закрыл дверь на щеколду. Дима вытащил из кармана рюкзака пачку сигарет и, вытащив одну, закурил.       — Что ты там еще хотел? — спросил Дима.       Оперевшись о стенку кабинки, я еще раз подумал, нужно ли мне это, а потом сказал:       — Юля мне сказала, что с тобой что-то не так после нашего…пикника, — на последнем слове мой голос предательски дрогнул, выдавая мое волнение.       Выражение его лица резко изменилось со спокойного на напряженное. Дима жестом показал мне поднять крышку унитаза, и когда я это сделал, он слез со своего места и стряхнул пепел. Назад он садиться не стал, но оперся о подоконник.       — Это она тебя послала? — наконец спросил он таким же холодным и безжизненным голосом, как неделю назад на остановке.       — Нет. Она просто мне об этом рассказала, и мне самому стало интересно узнать, что случилось, — я заметил, что он смотрит куда-то в пустоту, и понял: там что-то серьезное. — Если ты не хочешь, можешь не говорить.       Еще минуты три мы просто молчали. Дима курил, а я смотрел на него, время от времени переводя взгляд на окно. Когда он докурил, то выкинул сигарету в унитаз и, нажав на кнопку смыва, вернулся к окну, сложив руки на груди.       — Обещай, что не скажешь ей, — сказал Дима, заглядывая мне в глаза.       — Обещаю.       На самом деле мне это было не особо интересно, но мне хотелось, чтобы Юля не мучилась. И мое «обещаю» было враньем. Дима кивнул.       — Мне кажется… — он запнулся, подбирая нужные слова. Было видно, что ему было тяжело об этом говорить, но, громко вздохнув, он продолжил: —Кажется, что я больше ничего к ней не чувствую. И…кажется, что мне понравился кто-то другой.       Я не знал, что сказать. Я никогда не умел поддерживать людей, поэтому вместо поддержки спросил:       — И что ты с этим будешь делать?       — Не знаю, — ответил Дима. — Я до конца не понимаю, что чувствую. Я всю неделю думал об этом и до сих пор думаю. Сейчас меня уже не тянет к ней, ну… вообще никак.       Если я буду точно уверен в том, что потерял к ней чувства, то…расстанусь с ней.       — Разумно, — мы вновь замолчали, а потом я спросил: — А кто этот «другой человек»? Я ее знаю?       — Возможно, — он усмехнулся.       — Ладно… — задумчиво произнес я и сразу после этого воскликнул от внезапно появившейся догадки: — Это Ира!       — Что? — искренне удивился он. — Я вообще думал, что она тебе нравится.       — Ты головой ударился?       Дима засмеялся.       — Что ты смеешься? Не нравится она мне! — через секунду я добавил: — Вообще она меня бесит.       — От ненависти до любви один шаг.       Я слегка ударил его по плечу, отчего он засмеялся еще сильнее.       — Ну серьезно, кто это?       — Не скажу, — проговорил Дима, когда успокоился.       — Ты хотя бы ей признаешься?       — Нет.       — Почему?       — Потому что это не взаимно.       — Уверен?       — Да, на сто процентов.       Я подошел к подоконнику и принял позу, идентичную Диминой. Он чуть-чуть отодвинулся.       — Где ты ходил после того, как уехал с пикника? — спросил Дима.       Я никому об этом не рассказывал, да и вспоминать о том вечере мне самому не хотелось. Но было в Диме что-то такое, из-за чего хотелось ему открыться.       — Много где, — я поднял руку и начал загибать пальцы. — Сначала я пошел в ТЦ погреться, потом в парке сидел, а когда стало темнеть, поехал домой. Потом увидел вас и убежал в… Не смотри на меня так! Мне стыдно стало перед вами, поэтому я убежал. Ну так вот, потом я попал в какой-то двор, где меня нашел местный алкаш и сказал купить ему и его дружкам выпить…       С каждым словом Димины глаза становились все больше, а брови поднимались все выше и выше. Когда я закончил, он сказал:       — Пиздец… Неужели ты думал, что мы можем на тебя обидеться просто за то, что ты меня на поляне бросил?       — Вообще-то не только за это… Подожди… Так ты не обижался?       — Нет, конечно. Просто ты таким смешным был в актовом зале, что мне не захотелось тебя останавливать.       Я наигранно закатил глаза и сделал вид, что обиделся. Дима вновь засмеялся, но уже не так сильно.       — Че ты вообще так паришься по этому поводу? Ну, оставил и оставил, с кем не бывает.       — А вдруг тебя там убили бы?       — Почему меня должны убить? — усмехнувшись, спросил Дима.       — Ну… Мало ли кто в этой деревне живет. Может, там маньяк водится, который охотится на подростков.       — Пф, я сам кого хочешь грохну!       Обычно мне не было смешно от таких шуток, и я максимум мог улыбнуться, но мне стало забавно от того, с каким тоном Дима сказал это, поэтому я закрыл рот рукой и тихо захихикал.       В туалет зашла уборщица, и Дима приложил палец к своим губам, показывая мне, что нужно замолчать. Я кивнул, но при этом смеяться не перестал, поэтому Диме пришлось имитировать разговор по телефону, чтобы меня не было слышно. А иначе уборщица спалит нас учителю.       Когда она ушла, я все-таки пришел в себя и сказал:       — Ладно, Дим, ты там, это… Не затягивай с Юлей, хорошо? Она волнуется.       Он тяжело вздохнул.       — Хорошо.       Прозвенел звонок с урока, и мы вышли из кабинки. Спустившись на первый этаж, Дима спросил, какой у меня номер в гардеробе и забежал туда за нашими вещами, расталкивая всех на своем пути. На него наорали дежурные, но он, не слушая их, отдал мне мою одежду, и мы пошли одеваться.       Почти всю дорогу до моего дома мы молчали, и лишь иногда Дима спрашивал что-то по типу: «Почему магазин «пятерочка» решили назвать именно так?». Еще несколько раз я пытался узнать имя девушки, которая ему понравилась, но он уходил от ответа, и я решил больше не пытаться.       Мы разговорились только тогда, когда подошли к моему подъезду. И поэтому еще полчаса мы просидели на лавке, как бабушки, обсуждающие всех и все. Стало холодать, и я решил, что пора идти домой.       — Ну, до завтра? — спросил Дима, уже когда я открыл дверь подъезда.       Я улыбнулся.       — До завтра.       Мне показалось, что он хотел сказать что-то еще, но решил промолчать.       Уже в подъезде я подумал, что все-таки сдержу обещание, ранее данное Диме, и не расскажу Юле об этом разговоре. Как бы жалко ее не было, но Диме самому нужно разобраться в своих чувствах и лично сказать ей все.       Поднимаясь на свой этаж, я зачем-то решил посмотреть в окно. Хотя я знал зачем: мне хотелось посмотреть, ушел Дима или нет. И я очень удивился, когда увидел, что он все также сидит на лавке у моего подъезда. В один момент он, как будто почувствовав на себе мой взгляд, резко поднял голову как раз на то окно, у которого я стоял. Я быстро скользнул в сторону и прижался к ободранной стене. Надеюсь, он меня не заметил.