Кто такой Ёнбок?

2024 год

- Господин, мы приехали. Хёнджин открывает глаза и рассеянно оглядывается. Он даже не заметил, как успел задремать в такси по дороге из аэропорта. В общем-то, неудивительно: трансатлантический перелет из Чикаго в Сеул длительностью в 12 часов – удовольствие ниже среднего. Все тело затекло, шею ломит, и он морщится, когда открывает дверь машины, чтобы шагнуть на схваченную ноябрьским морозом землю. Холодный ветер, несущий мелкую снежную крупу, кусает за щеки, пробирается под кожаную куртку, прокатывается по всему телу волной колючих мурашек. Хёнджин ёжится, сжимает замерзшими пальцами ручки небольшой дорожной сумки, глядя, как красные габаритные огни такси исчезают в конце улицы. Они слегка двоятся в глазах, и земля под ногами как будто немного раскачивается – последствия джетлага. Очень хочется лечь и проспать часов двадцать, но в ближайшее время о такой роскоши придется только мечтать. Он переводит взгляд на дом. В глухих ноябрьских сумерках тот выглядит каким-то съежившимся, прижавшимся к земле. Раньше он казался огромным, наполненным светом и теплом, обещаниями приключений и их предвкушением, но теперь это обычный деревенский домишко. Голубая краска кое-где облупилась, на крыше не хватает нескольких черепиц, забор слегка покосился. Во всех окнах горит свет, за светлыми занавесками двигаются чьи-то силуэты. Поудобнее перехватив сумку, он открывает скрипнувшую калитку и мимо замершего в зимнем оцепенении сада направляется к крыльцу, на котором стоят двое мужчин. В полумраке вспыхивают ярко-оранжевые точки сигарет. Один из мужчин, с тронутыми ранней сединой висками, прищуривается на него сквозь завитки дыма: - Здравствуйте. Вы что-то хотели? - Да, я… - Хёнджин останавливается и смотрит на него снизу вверх. Лицо кажется смутно знакомым, но, хоть убей, он не может вспомнить, кто это. – Я приехал на похороны. - А вы кто? - Хёнджин. Хван Хёнджин. - Оу… Простите, я вас не узнал. Он молча кивает. Прошло много времени с тех пор, как он был здесь в последний раз. Неудивительно, что его не узнают – он сам не помнит почти никого. В памяти только смутные расплывчатые образы – безгласые, безликие, блеклые. Кроме одного, омытого солнечным светом. Но и его черты давно растворились в этом свете, оставляя лишь напоминание о ласковом взгляде и низком бархатистом смехе… Мужчина помоложе выбрасывает окурок в стоящую на крыльце консервную банку и, слегка помедлив, протягивает ему руку. - Ты, наверное, меня не помнишь… Я Хэсин. Хёнджин переводит на него взгляд, пытаясь найти в грубоватых чертах мальчишку с вечно грязными волосами и щербатой улыбкой. Но встречает только маску вежливого прохладного спокойствия и равнодушный, как у рыбы, взгляд. Раньше при встрече азарт начинал бегать по коже цепкими мурашками, от предвкушения покалывало ладони, потому что они не могли спокойно пройти мимо друг друга. Обязательно нужно было подколоть, задеть, показать свое превосходство, показать противнику – и самому себе, кто здесь выиграл эту жизнь. Тогда это казалось таким важным… Они столько раз мутузили друг друга, но спроси кто сейчас, из-за чего именно - Хёнджин не мог бы сказать. Поэтому, немного помедлив, протягивает ладонь в ответ и жмет его руку. Даже если прежде они были врагами – теперь это не имеет никакого значения. Это было в прошлой жизни. - Помню. Как дела у Джунги? Хэсин безразлично пожимает плечами. - Без понятия. Он уехал в Тэгу, мы давно не общаемся. - Понятно. Повисает молчание. Хэсин крутит в руках пачку сигарет, и Хёнджин подумывает, не попросить ли одну, хотя редко курит, но старший мужчина решает вмешаться. - Да вы входите, что тут на холоде стоять. Наверное, устали с дороги… - Да. – Голос слегка ломается, поэтому Хёнджин прочищает горло и уже тверже говорит. – Спасибо. Он шагает в распахнутую дверь и останавливается в просторной светлой прихожей. Все осталось так, как он помнил: деревянная полка для обуви, вешалка с теплыми зимними пальто, зеркало на стене. В правом верхнем углу трещина – ее оставил Минхо, неудачно кинув мяч. В перилах лестницы, ведущей на второй этаж, по-прежнему не хватает одной балясины. Все так же пахнет нагретым деревом, чистой тканью и полиролью с запахом лимона. К знакомым запахам примешивается дымный аромат благовоний. Тело двигается само – заученными, привычными движениями мышечной памяти и подсознания. Он разувается и ставит ногу на нижнюю ступеньку, собираясь подняться на второй этаж. Но незнакомый женский голос настигает его на середине лестницы: - Хэсин, где тебя носит?! Опять курил? Иди помоги лучше, там привезли продукты для поминок… Из гостиной, где тени на стенах дрожат из-за пламени свечей, выглядывает полная женщина в простом черном платье. Волосы спрятаны под черный платок, округлое лицо сердитое, поблескивает от испарины. Застигнутый врасплох, Хёнджин от неожиданности замирает, чувствуя себя пойманным с поличным воришкой, пробравшимся в чужой дом. Женщина замечает его и хмурится: - А это еще кто? - Это Хёнджин. Внук госпожи Хван. – Хэсин, который успел разуться, снова натягивает ботинки и выходит на улицу, а женщина меняется в лице, которое из подозрительного становится приторно-умиленным. - Ох, дорогой, прости, не узнала тебя. Ты так вырос! – Она шустро стаскивает с лестницы и вертит опешившего от такого напора Хёнджина, как куклу, осматривая со всех сторон. – А каким красавцем стал! Помню, как ты хвостиком бегал за Минхо – не разлей вода были… Как жаль, что все так сложилось. - Извините. – Он наконец приходит в себя и решительно отводит ее руки, затем отодвигается сам. – А вы кто вообще и что здесь делаете? - Как кто? – Она хлопает глазами. – Не помнишь меня? Я госпожа Ки, мать Сонтэ. Помогаю с похоронами. Хёнджин смотрит на нее, пытаясь почувствовать хоть что-то похожее на узнавание, но в голове пусто. Там царит бесцветный вакуум, в который он привык кутаться, как в одеяло, чтобы скрывать свои эмоции. Сейчас это очень кстати. - Простите, аджумма Ки, я вас не узнал. Я бы хотел увидеть… - Да, конечно, дорогой. Но сначала, наверное, ты бы хотел освежиться с дороги? А потом расскажешь, как у тебя дела. Не терпится узнать, как там, в Штатах, живется… Выражение лица женщины становится до того любопытным, что Хёнджин невольно стискивает зубы. Ему давно не требуется чьи-то опека и забота. И люди, которые думают, что имеют право лезть к нему в душу только потому, что помнят, как он ходил под стол пешком, но которых он сам совершенно не помнит, тоже не нужны. Они ему чужие, но главная проблема в том, что на самом деле чужой здесь он. Это он исчез семь лет назад, будто его вычеркнули, вымарали из этого места, из этой жизни. И пусть сейчас больше всего на свете хочется, чтобы его оставили в покое, придется терпеть и улыбаться. Это он умеет. Научился. - Спасибо вам большое, аджумма Ки. За помощь и вообще... – Он отвешивает ей короткий поклон, и женщина расплывается в умиленной улыбке. - Я пойду оставлю сумку. - Конечно, милый. Комната наверху справа. И ты, наверное, проголодался с дороги? Я пока соберу тебе поесть. Тактическое отступление вверх по лестнице больше напоминает бегство, и когда он наконец захлопывает за собой дверь комнаты, то облегченно переводит дух. На мгновение прислоняется лбом к прохладному гладкому дереву, покрытому снизу царапинами – в свое время им здорово влетело за эти «художества». Повернувшись, он окидывает взглядом комнату – и воспоминания, запертые все это время в дальнем уголке памяти, неожиданно обрушиваются неукротимой мощной волной, от которой перехватывает дыхание и закладывает уши. … Спорим, что Наруто круче твоих Мастеров мечей?.. … Давайте завтра на речку сгоняем… … Прикинь, Ёнбок видел, как аджосси Чу чистил ружье. У него есть ружье, Джин!.. … Ты такой красивый, Джинни… … Я буду ждать столько, сколько понадобится… Сердце подскакивает к горлу и начинает колотиться так, словно вот-вот пробьет грудную клетку. Хёнджин роняет сумку на пол, не глядя опускается на край кровати. Упирается локтями в колени, зажмуривается и прячет лицо в ладонях, выжидая, пока поток образов и голосов схлынет, оставив в душе только привычную, слабо ноющую пустоту, которую не заполнить ничем. Хотя он пытался, пока не понял, что лучше она, чем постоянная боль. Кое-как приведя дыхание в норму, он опускает руки и скользит взглядом по обстановке. Здесь все осталось так, как он помнил. Постеры с героями аниме на стенах, старенький телевизор с приставкой, шкаф, у которого дверца никогда не закрывается до конца. Время застыло в этой комнате, в этом доме, как в капсуле, семь лет назад, поймав в ловушку обитавших здесь призраков беспечных мальчишек, которые верили, что мир – это одно огромное, удивительное приключение. Верили, что он всегда будет неизменно добр к ним. И что они пройдут это приключение вместе от начала до конца. Какими же наивными дураками они были. Он вытаскивает из кармана куртки телефон, быстро набирает сообщение сначала отцу, потом матери. Уже собирается убрать мобильный, но вместо этого пальцы сами собой пролистывают список диалогов в самый низ. Взгляд натыкается на имя контакта, и внутренности стягивает стыдливым холодком. Открывая диалог, он невольно задерживает дыхание. Глаза пощипывает – наверное, от усталости, когда он читает последние сообщения в переписке: LeeKnow 12.05.2021 Я так скучаю, Джинни

JinHwan 12.05.2021

Я знаю, Ёнбок-и. Прости, мне нужно бежать, опаздываю в универ Напиши, что хотел, я потом прочитаю

LeeKnow 12.05.2021 Просто хотел сказать, что люблю тебя

JinHwan 12.05.2021

И я тебя

Он помнит тот день. Никуда он не опаздывал, это был выходной, и он проснулся в чужой кровати, голый, рядом с незнакомой девушкой. У нее были светлые волосы и большая мягкая грудь, а у Хёнджина – чудовищное похмелье и горячее желание, чтобы весь мир о нем забыл. Отправив сообщение, он тогда перевернулся на другой бок и тут же снова заснул… LeeKnow 10.06.2021 Ты можешь сейчас говорить? Минхо работает, я пока стащил его телефон

JinHwan 10.06.2021

У меня уже почти три утра. Я очень устал. Давай в другой раз, ладно?

LeeKnow 10.06.2021 Конечно, отдыхай! Люблю тебя, Джинни

JinHwan 11.06.2021

И я тебя

Он писал это, сидя с одногруппниками в баре на Милуоки-авеню. Тогда они отмечали успешное выступление на финальном концерте в честь окончания учебы, но Хёнджина на тот момент гораздо больше интересовали пальцы сидевшего рядом блондина, которые медленно пробирались по бедру все выше к паху. Едва отправив сообщение, он убрал телефон и нетерпеливо впился в растянутые в дразнящей улыбке губы… LeeKnow 21.08.2021 Привет, Джинни! Как ты там? Не занят сейчас?

JinHwan 21.08.2021

Привет, Ёнбок-а! Бегу на собеседование в одну танцевальную студию

LeeKnow 21.08.2021 Здорово! Удачи тебе! Напиши, как все прошло Конечно, он не написал. После собеседования, когда его взяли на подтанцовку в клипе местной поп-исполнительницы, он вызвонил друзей, и они отправились в клуб, где Хёнджину дважды отсосали в туалете. Причем он до сих пор не уверен, что это сделал один и тот же человек, но точно помнит, как зарывался пальцами в светлые волосы. Добравшись до самого конца диалога, он прочитал: LeeKnow 15.09.2021 Ты больше не приедешь, да? Но я все равно буду тебя ждать Я люблю тебя, Джинни Он ничего не ответил тогда. Но помнит, как кольнуло в груди, когда получил это сообщение. Как поморщился и досадливо прикусил губу, откладывая телефон; как стало зябко и неуютно, и он невольно повел плечами, словно стараясь стряхнуть с себя это ненужное и непрошенное чувство вины. Ведь на самом деле он ни в чем не виноват… Не виноват в том, что семь лет назад финансовая компания, в которой работал его отец, открыла филиал в Чикаго, и Хвану-старшему предложили должность управляющего, на которую тот тут же согласился. Не виноват в том, что родители все обсудили между собой и решили за него, просто поставив перед фактом переезда в другую страну. Не виноват в том, как трудно было ему, плохо знающему английский, застенчивому, робкому, адаптироваться к шумным, наглым, агрессивно дружелюбным американцам. Он не виноват, что плакал ночами в подушку, отчаянно скучая по Сеулу, по прошлой жизни, которая все больше отдалялась, вытесненная фальшивым блеском классической американской мечты, к которой стремились все окружающие. Наверное, именно тогда и появилась эта голодная пустота в груди, которую он позднее стремился заполнить всеми доступными способами – на месте тех светлых, счастливых воспоминаний, которые становились все бледнее, пока не растворились окончательно под напором неумолимых перемен. Вместе с ними растворилась часть его души, его личности, но понял он это далеко не сразу. И, конечно, он не виноват в том, что у него было все меньше времени и сил на переписку с Ёнбоком. Новая жизнь жестко и бескомпромиссно захватила его и потащила в бурном, неукротимом потоке, где оставалось только плыть – или пойти ко дну. Ему пришлось ломать себя, чтобы выстоять, подстроиться, перерасти свои страхи и комплексы. Было больно. Очень. Поначалу он писал Ёнбоку о том, как ему тяжело, и неизменно получал в ответ целые простыни сообщений с горячей поддержкой, но со временем необходимость в этом отпала. Раны зарубцевались, боль притупилась, он наконец оседлал течение и смог разглядеть, куда именно плывет. Привык, смирился и научился получать от этого удовольствие. Пока эта привычка не стала частью его самого. Не стала им. Отложив телефон, он откидывается на кровати, глядя в деревянный, выкрашенный светлой краской потолок. Глубоко вдыхает и тут же неверяще распахивает глаза. Может, ему кажется от усталости, но среди знакомых запахов дома проскальзывают тончайшие нотки яблок и свежей зеленой травы. Хёнджин хватает подушку, прижимает к лицу и глубоко втягивает воздух. Пахнет только кондиционером для белья, застиранным мягким хлопком, а еще чем-то хрупким, как первая влюбленность, и затхлым, как груз застарелого разочарования в самом себе. Он откидывает подушку и с силой трет лицо ладонями. Его просто вымотал долгий перелет, вот и чудится всякое. Надо отдохнуть и поспать. Но сначала нужно сделать то, ради чего он прилетел. Сняв куртку, он бросает ее на кровать, оставшись в тонком черном свитере с высоким горлом и простых черных джинсах. Быстро умывается в ванной, наскоро проходится расческой по осветленным волосам до плеч. Ему часто говорят, что он похож на ангела, пока не видят его выступления. На сцене он становится настоящим дьяволом; каждый жест, взгляд, поворот головы – это откровенный призыв, провокация, приказ. Мало найдется людей, равнодушных к его напору, страсти, экспрессии – всему тому, что он вкладывает в свои танцы. И никто не знает, что на самом деле для него это единственный способ выпустить своих внутренних демонов, чтобы они не сожрали его живьем. Это его барьер между собой и миром, которую он выстроил, ранясь об острые грани реальности. Оставляя на них клочья кожи, мяса и наивных юношеских надежд. Спустившись вниз, он на мгновение замирает возле лестницы. Из кухни доносится приглушенный гул разговоров, в котором можно различить высокий голос аджуммы Ки. Хёнджин тянет носом, вдыхая знакомые, полузабытые запахи ттоккука и кольмиттэги. Желудок отзывается громким урчанием, но сначала он решает все же заглянуть в гостиную. Большая светлая комната освещена лишь свечами, которые стоят на жертвенном столике. На нем вокруг большой фотографии в траурной рамке выложены белые хризантемы. В воздухе висит их свежий, горьковатый, острый аромат, смешанный с пряным запахом благовоний, которые курятся на подставках по краям стола. Взгляд с фото притягивает. Темные глаза смотрят мягко и ласково, окруженные тонкими морщинками. Такие появляются у людей, которые много времени проводят на солнце или часто смеются. Хёнджин кончиками пальцев гладит прохладную поверхность стекла, закрывающего портрет, и с губ само собой срывается почти беззвучное: - Прости… Он сам не знает, за что просит прощения. За то, что его вырвали, выдрали из прошлой жизни, как растение, чтобы пересадить на новую почву, где он с огромным трудом прижился? За то, что не приезжал? Что не писал и не звонил, поглощенный своими проблемами и заботами? Горло сдавливает, комната перед глазами расплывается. Тяжело сглотнув, он вскидывает голову, стараясь удержать выступившую влагу. Плакать на похоронах – это нормально. Но он так привык прятать свои истинные чувства, запирать боль внутри, что даже сейчас, когда его никто не видит, не может позволить себе слабость. Его слезы никому не нужны. Этот урок он усвоил хорошо. Шмыгнув носом, он убирает руку, но задевает устилающие стол цветы. Несколько стеблей падают на пол, он наклоняется, чтобы их поднять – и замирает, когда внезапно раздается негромкий спокойный голос: - А ты все такой же неуклюжий, Джин. Медленно, как во сне, он выпрямляется, сжимая в кулаке хризантемы, и поворачивает голову. Минхо стоит возле приоткрытой двери в коридор, сунув руки в карманы черных брюк. Внешне он почти не изменился – по-прежнему крепкий, не слишком высокий, подтянутый. Черты лица стали немного суше и строже, четче выделяются скулы. Темная густая челка все так же падает на кошачьи глаза, которые смотрят непроницаемо – будто заглядываешь в глубокий колодец. Он настолько тот же: привычный, неизменный, что у Хёнджина начинает кружиться голова, и накрывает острое чувство дежавю. Будто и не было этих семи лет. Он крепче сжимает в руке цветы и выдавливает из себя хриплое: - Что ты здесь делаешь? - То же, что и вся деревня. Помогаю с похоронами. - Мгм… Понятно. Отвернувшись, Хёнджин кладет цветы обратно на стол, скрупулезно поправляет их, тянет время, давая себе несколько мгновений передышки. Глубоко вдыхает, пытаясь успокоить колотящееся сердце. Когда летел сюда, он думал о том, что они могут встретиться, но раз за разом старался отогнать эти мысли. Он трусливо надеялся, что Минхо уехал из деревни строить свою жизнь где-нибудь в другом месте, и они не пересекутся. Но вот он здесь, и Хёнджин понятия не имеет, как теперь себя вести и что говорить. - Ты изменился, Джин. Стал еще красивее. – Он вскидывает глаза на старшего и едва не вздрагивает, натыкаясь на пронзительный взгляд, от которого мурашки по коже. Как и прежде, Минхо смотрит в самую душу и будто видит его насквозь – со всем его эгоизмом, малодушием, лицемерием. Видит все грязные секреты, все слабости, всю ложь, которой он обманывался сам и обманывал других. Этот острый взгляд слой за слоем снимает с него всю наращенную броню, вскрывает зачерствевшие слои один за другим – как бритва Оккама. Пока не остается только самая суть. Пока он снова не ощущает себя неловким, чувствительным, ранимым ребенком, который не знает, как справиться со своими чувствами. Он и забыл, насколько был слаб. - Я знаю. – Хёнджин слегка поводит подбородком, расправляет плечи, силясь вернуть самообладание. – А вот ты все такой же… хён. Все еще работаешь в магазине родителей? - Теперь я им управляю. И еще двумя в соседнем городе. - Сказано без малейшего бахвальства, просто констатация факта. – А ты чем занимаешься? - Танцую. - Круто. Поздравляю. Минхо наконец-то отводит взгляд, глядя на портретное фото на столе в окружении цветов. - Жаль госпожу Хван. Она была хорошей женщиной. Правда, последние пару лет сильно сдала. – В голосе звучит искренняя печаль, но почему-то Хёнджину слышится еще и хорошо замаскированный укор. Он мигом ощетинивается: - Она об этом не говорила. - А ты часто с ней разговаривал? – Минхо снова смотрит на него этим своим бесящим взглядом, и уголок его тонких губ растягивается в острой усмешке. - Я не… - Щеки вспыхивают, потому что Минхо как обычно, с присущей ему проницательностью, попадает в точку. И это выводит Хёнджина из себя. Он сжимает кулаки и яростно шипит. - А тебе какое вообще дело? Я что, должен перед тобой отчитываться?! Он не собирается говорить, что вообще-то родители неоднократно предлагали бабушке переехать к ним в Чикаго. Даже присмотрели для нее симпатичный домик в Морган Парке. Но та раз за разом твердила, что уже слишком стара, чтобы сниматься с места, где прожила всю свою жизнь. Хёнджин тоже пытался уговорить ее, расписывал в красках, как им чудесно живется – хотя сам в тот момент был потерян и испуган, еще не привыкнув к новому укладу. Бабушка выслушивала его, улыбалась и говорила, что как-нибудь приедет погостить, а там, глядишь, и подумает о переезде. Она так и не приехала. Хёнджин хотел сам навестить ее, рвался обратно в Корею, особенно поначалу. Но все время находились причины изменить планы. То был завал в университете, то друзья звали провести лето в снятом домике на озере Мичиган, то у него были выступления, то очередной роман… Он все время откладывал поездку и говорил себе: «ну, как-нибудь потом». Как это часто бывает, «потом» наступило только тогда, когда стало слишком поздно. Но он совершенно точно не собирается рассказывать обо всем этом Минхо. Он не будет ни в чем оправдываться, потому что опять-таки ни в чем не виноват. Это жизнь. Все это проносится в голове за долю секунды, пока Хёнджин стискивает кулаки, готовый защищаться. Он больше не мягкотелый мальчишка, теперь он не убежит и сможет постоять за себя. Челюсть Минхо напрягается, он открывает рот, явно готовый сказать что-то колкое… А потом его взгляд знакомо соскальзывает в сторону, на что-то рядом с Хёнджином. И у того внутри все обрывается. Минхо поджимает губы, наклоняет голову, сердито поблескивая глазами из-под челки. На красивом лице написано явное недовольство, но в конце концов он шумно выдыхает, что-то неразборчиво ворчит себе под нос и переводит вопросительный взгляд на Хёнджина. Спустя несколько бесконечных секунд приподнимает бровь и спрашивает: - Джин? - Что? - Ты слышал, о чем он спросил? - Кто? Глаза Минхо расширяются. - Ёнбок, - выдыхает он севшим голосом. – Ёнбок спросил тебя, на сколько ты приехал. Ты не слышал? Ощущение, будто ему дали под дых. Внутренности болезненно скручивает, Хёнджин невольно делает шаг назад, наталкиваясь на жертвенный столик, и шарит по комнате диким взглядом. - Его здесь нет, - шепчет он, а у самого шумит в ушах, будто вот-вот хлопнется в обморок. – Здесь никого нет, кроме нас. - Он здесь, Джин. Прямо перед тобой. Ты не видишь? - Нет… Хватит, Минхо. – Его бесит то, насколько жалобно это звучит, но он ничего не может с собой поделать. – Я думал, ты уже вырос из этой игры. Зачем ты… - По-твоему, это была игра? – Минхо подходит ближе, почти вплотную. Ему приходится смотреть снизу вверх, потому что Хёнджин, оказывается, выше него на полголовы. Но почему-то последний все равно ощущает себя так, будто это на него смотрят свысока. – Или ты решил, что я все-таки псих? Ты же видел его, Джин! Видел! Ты разговаривал с ним, касался, целовал… Думаешь, я не знал? Не знал, что ты с ним сделал? Последнюю фразу Минхо почти выплевывает прямо в побелевшее лицо. Хёнджин съеживается, инстинктивно пытается закрыться, но отступать некуда. - Я видел обычного мальчишку, - выдавливает он. – Ёнбок просто поддерживал твою дебильную игру в воображаемого друга. Я не… Я не сделал ему ничего плохого. Мы были детьми… мы просто дружили… - Так вот как ты все объяснил для себя? – презрительно усмехается Минхо. – И как, это помогло? Так тебе проще живется в твоей Америке? Злость, которая все это время тлела внутри, мгновенно вспыхивает в животе, пробегает гудящим электричеством по венам и ударяет в голову, застилая глаза алым. Какого хуя все вокруг обвиняют его в том, что он не в силах изменить?! - Ты думаешь, я этого хотел?! – Хёнджин с силой отталкивает от себя Минхо и зло цедит, изо всех сил стараясь не сорваться на крик. –Думаешь, мне не было трудно?! Меня просто поставили перед фактом, что мы переезжаем! Я не мог ничего сделать, не мог на что-то повлиять! - Ты мог не давать ему надежду! Они тяжело дышат, стоя напротив, и сверлят друг друга яростными взглядами. На щеках Минхо играют желваки, он сжимает кулаки, глубоко вдыхает, прикрыв глаза, прежде чем вибрирующим от сдерживаемых чувств голосом проговорить: - Он ждал, Джин. Ждал каждого твоего сообщения. Ждал, что ты приедешь. Говорил только о тебе. Я думал, я с ума сойду… А потом он начал бледнеть и будто растворяться, пока чуть не исчез. Я просил… умолял его остаться, пытался отвлечь, как мог... – Он рвано переводит дыхание. – Я был так зол на тебя. Это было невыносимо – то, что ты выбрал его, а потом оставил. Я давно забыл свою обиду, залечил разбитое сердце, но то, что ты сделал с ним… Этого я не прощу никогда. Он запинается на полуслове, странно дергается, оскаливается и шипит, глядя в сторону: - Он все равно тебя не видит и не слышит, идиот. И я все скажу, хотите вы оба того или нет. Он должен знать, что сделал с тобой… с нами. Хёнджина начинает мелко потряхивать. Грудь изнутри распирает нарастающий клубок боли, гнева и злости. Так давит на ребра, что кажется – он сейчас разлетится на тысячу кусков. Он столько времени потратил, чтобы объяснить себе все то, что с ними произошло. Объяснить Ёнбока… Все равно, как если бы глухой попытался описать пятую симфонию Бетховена, со всеми ее оттенками и модуляциями. Но он смог, убедил себя, что тот был обычным мальчишкой. Повзрослевший разум милосердно затер все странности и несостыковки, оставив только образ, который он, не отдавая себе отчета, искал в каждом встречном. Поверил в придуманную им самим ложь – и сейчас Минхо всего несколькими словами разбил ее, разметал, как домик из соломы, заставив усомниться в своем рассудке. Но самое ужасное – он заставил сомневаться в своей невиновности. - Уходи. – Он обхватывает себя руками, пытаясь удержать бурю внутри, не дать ей разнести себя на атомы. – Уебывай из моего дома. Я не обязан тебе ничего объяснять и оправдываться. Мне насрать, что ты там несешь, потому что это полная хуйня, бред сумасшедшего. Ёнбок был обычным человеком, а не плодом твоего больного воображения. Тебе надо лечиться, Минхо. Ты псих, просто гребанный псих с манией гиперконтроля… Строгое красивое лицо ни на миг не дрогнуло, хотя Хёнджин знает, что проехался по самому больному. - А разве отрицать очевидное – это не сумасшествие, м? Не ври хотя бы самому себе, Джин. Хоть раз в жизни не будь трусом. Он отводит взгляд от хватающего ртом воздух Хёнджина, мгновение смотрит в пустоту рядом с ним, безнадежно качает головой и неожиданно мягко произносит: - Идем, Ёнбок-а. Ты же видишь, что это бессмысленно. Твоего Джинни больше нет. И выходит, бесшумно прикрыв за собой дверь. Хёнджин сползает на пол, продолжая обхватывать себя руками. Лихорадочно бегает взглядом по комнате, отчаянно, безумно надеясь увидеть хотя бы мельком… что? Краешек сочных губ или проблеск светлых волос. Солнечную улыбку. Хоть что-то, подтверждающее, что Минхо не прав. Что Ёнбок настоящий… И что он, Хёнджин, ни в чем не виноват. Он не мог причинить боль тому, кого любил. Это все другие… Это родители, которые все решили за него. Это новые друзья и любовники, которые жадно требовали его внимания и времени. Это все жизнь – жестокая, циничная, взрослая. Но точно не он… Он съеживается на полу возле стола, с которого на него смотрит портрет мягко улыбающейся бабушки. Зажмуривается, утыкается лицом в колени и глубоко дышит, пытаясь удержать в себе рвущийся наружу вой, распирающий грудную клетку. Несправедливо… почему всегда все так несправедливо? Ведь он всего лишь старался поступать так, как считал правильным. В висках пульсирует тупая боль, и он не слышит, как по комнате проносится почти беззвучный вздох. Не видит, как дверь гостиной приотворяется сама собой, словно от сквозняка. Но чувствует – кожей, остатками окаменевшего сердца, что что-то ушло окончательно и безвозвратно. Вместе с бабушкой, которая звала его «мой Хёнджинни», и у которой были такие мягкие, ласковые руки. Вместе с Минхо, который когда-то был его мудрым и сильным хёном, на которого хотелось равняться. Вместе с частью души, которая навсегда осталась здесь. С Ёнбоком. На следующий день рано утром прилетел его отец. Мать, которая уже три года как жила с другим мужчиной, так и не приехала. Церемония прощания и самих похорон слилась в голове в одно смазанное мутное пятно. Он делал то, что требовалось, но бездумно, по инерции, как игрушка с механическим заводом. В голове был липкий вязкий туман, в груди – тупое цепенящее безразличие. Из крематория они вернулись с простой металлической урной, заполненной летучим серым прахом. Череда лиц тех, кто подходил выразить свои соболезнования на поминках, организованных расторопной аджуммой Ки, мелькала перед глазами кадрами черно-белого кино. Стоя рядом с отцом, Хёнджин автоматически кивал, благодаря за поддержку, и старался лишний раз не поднимать глаз, страшась встретить препарирующий взгляд из-под густой темной челки. Но Минхо то ли не пришел, то ли сам старался избегать его, что было нетрудно в царящем в бабушкином доме столпотворении, где собралась вся деревня – в любом случае, Хёнджин его не видел. И сам не мог понять, сожалеет об этом или радуется. Ближе к вечеру он заходит в свою комнату, чтобы переодеться и забрать сумку. Отец должен был остаться в деревне еще на несколько дней – решать вопросы по поводу дома. Хёнджин же собирался вернуться в Сеул. Билеты на рейс обратно в Чикаго взяты на послезавтра, но перед отлетом он хотел встретиться с Чаном и Чанбином. Узнав, что он прилетает в Корею, оба прислали голосовые с радостными воплями, хотя последние пару лет общение свелось в основном к поздравлениям с днем рождения и Рождеством. Но по крайней мере, они его ни в чем не обвиняли. Собрав вещи, он надевает куртку и автоматически проверяет карманы, убеждаясь, что ничего забыл. Паспорт, банковская карта, ключи от квартиры, которую подарили родители, когда ему исполнилось 21… Пальцы натыкаются на сложенный прямоугольник бумаги. Вытащив его, Хёнджин расправляет вырванный из блокнота лист.

Будь счастлив, Джинни.

Слегка неровные, по-детски округлые буквы расплываются перед глазами. Дрожащей рукой он сминает в кулаке записку и зажмуривается. Горло снова сдавливает, но он изо всех сил втягивает воздух сквозь сжатые зубы, борясь с накатившим головокружением. Это не правда… Этого не может быть. Это все Минхо. Его последняя злая шутка. Попытка ранить напоследок побольнее, потому что когда-то его отвергли. Выходка больного сознания, не способного справиться с реальностью. Хёнджин здесь не при чем. Судорожно вздохнув, он роняет скомканную записку на пол и выходит из комнаты. Дорога до Сеула кажется бесконечной. Он смотрит в окно поезда, но видит там только отражение своего мрачно-унылого лица. В наушниках Чо Сынён поет о том, что тонет все глубже и не может дышать. Хёнджин закрывает глаза и откидывает голову на спинку сиденья. Тело от усталости кажется свинцовым, под веки будто насыпали песка. Прошлой ночью он толком не спал, без конца ворочался в кровати. А когда наконец смог заснуть, из темных углов комнаты выползли сожаление, вина и разочарование, проникли в его сны и терзали призрачными образами. Бабушка сокрушенно качала головой: «Ты вырос совсем не таким, как я представляла, Хёнджинни…». Минхо улыбался своей острой улыбкой: «Какой же ты трус, Джин… Беспомощный, слабый и самовлюбленный». А позади них стоял облитый солнечным светом силуэт, который низко шептал: «Тебя больше нет, Джинни… И меня тоже». Он морщится, трет ладонями лицо и делает громче музыку в наушниках, чтобы заглушить мысли. Поезд мчится сквозь промозглую темноту ноябрьского вечера. Движение почти не ощущается, и Хёнджин сам не замечает, как проваливается в сон. Просыпается, лишь когда они уже подъезжают к Сеулу. От вокзала до заранее забронированного отеля он добирается на такси. Ему выдают ключ-карту, и он поднимается в номер, чтобы оставить вещи. Короткий сон немного взбодрил, так что вместо того, чтобы завалиться в кровать и проспать до завтрашнего утра, он решает спуститься в бар, который видел в лобби отеля. Если останутся силы, можно будет немного прогуляться, но для начала надо выпить. В баре играет легкая ненавязчивая музыка и царит интимный полумрак. Лампы точечно свисают над столиками на длинных шнурах, создавая уютные островки света. Бармен за мраморной стойкой встречает профессионально дружелюбной улыбкой. Хёнджин заказывает Basil Smash и какие-то орешки к нему. Пока смешивают коктейль, обводит взглядом небольшой зал… и словно прирастает к полу, перестав дышать, когда видит человека за столиком возле окна. Светлые волосы до плеч, зачесанные назад с элегантной небрежностью, мерцают мягким золотом в желтоватом свете. Несколько тонких прядок падают на лоб. Лицо с плавными, выразительными чертами спокойно, но пухлые сочные губы то и дело поджимаются, словно их слегка закусывают изнутри. Из-под широкого ворота темного свитшота видна белая футболка. На столе стоит пустой рокс и чашка с кофе. Он сидит, уткнувшись в телефон, в круге света, словно на сцене, а Хёнджин чувствует себя зрителем в темном зале, который не может оторвать от него взгляд. «Посмотри на меня… пожалуйста, посмотри на меня…» - мысленно умоляет он, боясь шевельнуться. Словно услышав его мысли, парень поднимает голову, но смотрит не на него, а устремляет рассеянный взгляд в окно. В темных глазах на мгновение вспыхивают янтарные отблески, и Хёнджин хватается за стойку, чтобы не упасть. Он резко поворачивает голову к бармену, который переливает готовый коктейль из шейкера в бокал, и спрашивает хриплым шепотом: - Вы его видите? - Кого? - Того парня у окна. Бармен кидает короткий взгляд в указанном направлении. - Конечно. Это ваш знакомый? - Это же… я… Мысли рассыпаются, как бусины, в ушах звенит тонко и пронзительно. Сияющая в полумраке фигура притягивает, словно магнит. Он сам не замечает, как делает шаг, другой на ватных ногах, пока не останавливается возле столика. Парень поднимает глаза, и мир вокруг замирает. Хёнджина окутывает странная тишина, в которой глухим рокотом отдаются удары бешено колотящегося сердца. - Ёнбок… - беззвучно шепчет он, жадно впиваясь глазами в лицо, на котором проступает замешательство. На медовой гладкой коже разбросаны крошечные крапинки, похожие на брызги кофе – веснушки. Парень растерянно моргает, глядя на него снизу вверх. - Что, простите? Низкий голос обволакивает тягучей топкой сладостью, и у Хёнджина начинает кружиться голова – от облегчения, надежды и странной легкости, будто его наполнили гелием, как воздушный шарик. - Ёнбок, - повторяет он чуть громче, не в состоянии выдать что-то более связное. Парень озадаченно хмурится, слегка приподнимается со своего места, протягивая к нему руку. - С вами все в порядке? Вы так резко побледнели… Может, присядете? Не отрывая от него взгляда, Хёнджин на ощупь находит кресло и неловко садится, точнее, валится в него мешком, продолжая тупо таращиться на парня. - Ёнбок… Что ты здесь делаешь? – наконец выдавливает он. - Вообще меня зовут Феликс, - говорит тот, настороженно глядя в ответ. – Мы с вами знакомы? Сказанное не сразу доходит до Хёнджина, который продолжает пожирать его глазами. Что? Феликс? Какой еще Феликс? Он открывает рот, чтобы сказать: Ёнбок, это же я, Джинни… Но затем закрывает его и обескураженно хмурится. Парень выглядит в точности так же, как мог бы выглядеть повзрослевший Ёнбок. Черты лица, форма губ, веснушки – все то же самое. Но все же чем-то неуловимо отличается. Особенно взгляд - пристальный, изучающий, откровенно недоуменный – совсем не такой, как был у Ёнбока. Тот всегда смотрел на Хёнджина, как на чудо. Как на что-то непостижимое и волшебное, с неизменной любовью и восхищением. Парень же напротив глядел на него как на незнакомца, который непрошено вторгся к нему за столик и сейчас наверняка выглядит как помешанный – с диким взглядом и трясущимися губами. Хёнджин глубоко вдыхает и на секунду закрывает глаза. Смотреть на такое знакомое лицо и не видеть на нем привычного тепла невыносимо. - Про… простите. – Он трет веки большим и средним пальцами, пытаясь прийти в себя. Разочарование накатывает удушливой волной, начисто смывая радостную эйфорию, в которой он пребывал минуту назад. – Вы очень похожи на одного моего знакомого. - Бывает. – Феликс легко пожимает плечами, и когда Хёнджин убирает руку и открывает глаза, то едва не слепнет от его улыбки. Яркой, солнечной, такой знакомой – и одновременно совсем иной. Сердце мучительно сжимается. – Просто вы выглядели так, будто призрака увидели. Может, вам воды принести? - Да, пожалуйста, - бормочет Хёнджин. Феликс встает, чтобы отойти к барной стойке, а на Хёнджина вдруг накатывает иррациональный страх. Сам не понимая, что делает, он выбрасывает вперед руку и хватает парня за запястье. - Ты… вы же не исчезнете? - Эм… нет. – На лице Феликса написано искреннее недоумение. – Только воды попрошу и вернусь. - Да, конечно… Простите… Феликс уходит, и Хёнджин обхватывает руками голову, в которой царит полная каша. Глубоко вдыхает, используя дыхательную гимнастику, которая обычно помогает снять мандраж перед выступлением. Наверняка в глазах Феликса он выглядит сумасшедшим. Хотя сейчас и сам Хёнджин сомневается в своем рассудке. Может, это все последствия джетлага? Какова вероятность встретить того, кто как две капли воды похож на Ёнбока? Может, вселенная дает ему таким образом второй шанс? Когда Феликс возвращается со стаканом воды и коктейлем, о котором Хёнджин начисто забыл, тот уже немного приходит в себя и способен на осмысленную речь. - Спасибо. – Он отпивает несколько глотков воды, затем отставляет стакан в сторону и залпом опрокидывает в себя коктейль. Шум в ушах стихает, в голове немного проясняется. – Простите, что помешал вам. И за хлопоты… Я уже в порядке. - Без проблем. – Феликс садится напротив и облокачивается на стол. От настороженности не осталось следа, на лице написано только участие и дружелюбный интерес. – По статистике, у каждого из нас есть от пяти до семи двойников во всем мире. Неудивительно, что вы приняли меня за кого-то другого. Хёнджин не знает, что на это сказать. По-хорошему надо поблагодарить за заботу и свалить в свой номер, но он не может. Не может оторвать взгляд от веснушек и сочных губ, растянутых в легкой понимающей улыбке. Не может перестать смотреть, как светлые волосы сияют нимбом вокруг головы. Не может игнорировать надежду и странное, непреодолимое чувство, что наконец он хоть что-то сумеет сделать правильно. Поэтому вместо того, чтобы еще раз извиниться и уйти, он робко улыбается. - Я Хёнджин. И вообще я нормальный, просто… денек выдался тот еще. - Расскажешь? – Феликс совершенно непринужденно переходит на «ты». Он смотрит с таким живым непосредственным любопытством, что Хёнджин сам не замечает, как выкладывает ему все о похоронах, о жизни в Чикаго, о своей работе. В ответ Феликс рассказывает, что сам он из Австралии, работает фотографом, а в Сеул его пригласили на съемки для одного журнала. Они говорят несколько часов, и внутри рождается ощущение, будто они знакомы уже давным-давно. У Феликса уникальный, слегка грубоватый юмор и своя точка зрения на все в мире. Они до хрипоты спорят, кто является настоящей принцессой поп-музыки – Леди Гага или Тейлор Свифт, и приходят к выводу, что обе по-своему хороши. С Феликсом легко и уютно, будто он одним своим присутствием разгоняет тьму в душе Хёнджина. Его улыбки достаточно, чтобы весь груз вины и сожалений, которые он нес последние семь лет, исчез, и можно было наконец вдохнуть полной грудью. Это странно и непривычно, но Хёнджин уже очень давно не ощущал себя таким живым. После очередного спора о том, какой из сериалов хуже – «Ведьмак» или «Кольца власти», Феликс вдруг спрашивает: - Кто такой Ёнбок? Ты вроде так назвал меня, когда только подошел. Хёнджин опускает глаза и пальцем гоняет по тарелке последний оставшийся орешек, не зная, что ответить на такой, казалось бы, простой вопрос. Подростком он думал, что Ёнбок - это ожившая мечта одинокого, забитого жизнью деревенского мальчишки об идеальном друге, которую он смог разделить с Хёнджином. Пока Хёнджин не украл эту мечту, захотев присвоить; не изменил ее, сделав собственной мечтой о любви. Повзрослев, он решил, что Ёнбок был обычным ребенком, хотя на самом деле краем сознания, глубинами очерствевшего сердца знал: нет, не был. Он не был обычным, и никогда не будет. Потому что Ёнбок – это жаркие ленивые дни, наполненные беззаботностью; это первый поцелуй, который навсегда останется в памяти; это трепетное сердце, доверчиво вложенное Хёнджину в ладони, которое он не смог уберечь. Ёнбок – это утраченная невинность, которую поглотила, сожрала взрослая жизнь. Ёнбок – это любовь. Хёнджин поднимает взгляд на Феликса. Тот сидит, подавшись вперед, небольшая аккуратная ладонь свободно лежит на столе, совсем рядом с рукой Хёнджина. Тот накрывает ее своей, смотрит, как ярче вспыхивает янтарь в тени пушистых ресниц, и уверенно произносит: - Ёнбок – это мечта, которая воплотилась в тебе.