Часть 3
23 декабря 2023 г., 11:05
Глава 3
Смерть взошла на борт однажды в полночь, в одном из портов, где корабль бросил якорь, вместе с шайкой не знающих пощады головорезов-пиратов, которые грабили проплывающих торговцев и купцов. Они застали путешественников врасплох, спящими. Король и его окружение приняли бой и одержали победу. Но смерть не могла убраться ни с чем. Она вложила в руку пирата пистолет и взвела курок. И его выстрел стал роковым для принца Эрика. И смерть поплыла на королевском корабле по морям, сошла на берег в далекой стране, где все жили счастливо, поселилась в белокаменном дворце и установила свою власть. Она спускалась с потолков и стен, стелилась по полу и заполняла каждую щель. Днем она тихим голосом шептала заупокойные молитвы, а ночью завывала в створках оконных рам. Теперь в пустой коробке тронного зала, среди немого скорбного молчания, безысходности и оплавленных свечей, стоял гроб. В нем одетый в порфиру, в золотой короне, утопая в белых розах и лилиях, лежал принц Эрик. Принц, которому суждено было стать королем, но который им никогда не будет. Рядом с ним серой тенью сидела мать. Весь мир Вильгельма разломился надвое, и в эту темную расщелину капля за каплей утекала жизнь. В ночь накануне похорон он в отчаянии молил невидимые силы, воскресить Эрика, а его самого забрать в вечную обитель смерти вместо брата. Выплакав, казалось, все слезы, он ощутил опустошение, и к удивлению, это принесло облегчение, а тихий и спокойный сон придал ему сил. Утром гроб с телом водрузили на обитый черным бархатом катафалк, запряжённый четверкой черных лошадей, и траурная процессия под скорбный звон колоколов, потянулась на старинное кладбище. За гробом шли король и королева. И на лице матери Вилле не заметил слез, только темные тени под глазами, да плотно сжатые губы. Она опиралась на руку осунувшегося и помрачневшего короля. Оба они, несмотря на тяжесть утраты, не имели права дать слабину перед своими подданными и, собрав всю волю, стойко несли на своих плечах всю боль безвозвратной потери. Когда за Эриком затворилась тяжелая каменная дверь склепа, где веками находили упокоение королевские предки, тучи закрыли солнце и, пошел мелкий дождь. Даже небеса скорбели по молодому умершему принцу. Вилле окинул взором безмолвный покой кладбища, соседние надгробия, каменных ангелов, молитвенно преклонивших колени, колышущуюся от ветра траву, цветы, роняющие последние лепестки, и вдруг сильно и явственно ощутил всю несправедливость и жестокость этого мира. Завтра так же, как и всегда, взойдет солнце, а потом неизменно наступит вечер. Осень сменит зима, а зиму весна… Время, равнодушное к человеческим страданиям, не замедлит свой ход. В этом мире родятся другие дети, расцветут другие цветы, поднимутся другие деревья, только вот тут никогда больше не будет Эрика. И Вилле сорвался с места и бросился бежать. От всех, от себя. Он бежал мимо лесных лужаек, где еще так недавно был счастлив, по проторенной тропе, по которой они сотни раз ходили с братьями, мимо больших валунов, где прятался Эрик во время игр, мимо крылатых львов, один из которых всегда принадлежал старшему, по длинным коридорам дворца, по которым когда-то без устали бегали их маленькие детские ножки, мимо комнаты Эрика, в которую тот больше никогда не войдет, и она на век останется пустой. Вилле так рвался вперед, оставляя за собой всё, что когда-то было, и с каждым шагом чувствовал, как отдаляется и покидает его безмятежное детство. Оно теперь навсегда останется замуровано в стенах каменного склепа, где больше не дышит Эрик. Вилле в беспамятстве добрался до своей комнаты и рухнул на кровать. Он хотел плакать, но не мог, горло будто сжало стальным обручем, так что нечем было дышать. Душа разрывалась, и он, как раненый зверь, выл, уткнув лицо в шелковые подушки. Но тут чьи-то теплые руки обвили его. И этот обруч, сжимающий горло, лопнул, и полились слезы. Вилле громко и отчаянно зарыдал. Объятия сделались крепче и надежнее. А тихий нежный голос стал напевать песню. И ее неизвестные слова были созвучны всей боли принца. Она проникала в самое сердце и растекалась по телу успокоением. Она убаюкивала и тяжелила веки, и, затихнув на груди Симона, Вилле погрузился в необходимый для него сон. Проснулся он уже один и, вспомнив вчерашние объятия, решил, что это всего лишь игра потревоженного сознания. Но он был кем-то заботливо укрыт одеялом. Значит, Симон не привиделся, а действительно был здесь с ним. И он ухватился за эти воспоминания, как за последнюю ниточку, которая вытянет его к жизни.***
Смерть Эрика необыкновенном образам сплотила всю семью. Вилле опасался, что мать теперь окончательно погрузится в собственное горе, но королева, как ни странно, вышла из покоев затвора. Она была по-прежнему немногословна, сдержанна и печальна, но теперь она все чаще оставалась с отцом. Людвиг хлопотал вокруг нее, сидел рядом, когда королева отдыхала в кресле у окна, согревал ее холодные руки, и они тихо переговаривались. И от того, что отец и мать сообща переживают вместе общее горе, Вилле испытывал облегчение. Иногда они выходили прогуляться по саду или, если было прохладно, уходили в оранжерею. И тогда Вилле с Августом присоединялись к их обществу. Семья вела отвлеченные разговоры, иногда в них даже пробрался, казалось, весьма неуместный и оттого робкий смех. Королева поливала из маленькой леечки цветы или обрезала засохшие бутоны и улыбалась самыми краями губ. Для каждого из них наступал новый этап, к которому нужно было еще приноровиться, чтобы жить дальше. Но у самого Вильгельма вдруг появился свой собственный крошечный источник счастья. Теперь, как только небо трогали первые голубые сумерки, к нему приходил Симон и оставался, пока щебет ранних птиц не начинал новый день. Утешая скорбящего Вилле, он собирал пальчиками слезинки с его лица и шёпотом рассказывал истории о дивных местах, где ему довелось побывать. О шумных городах, где можно повстречать людей с разным цветом кожи, говорящих на всех языках света, о позолоченных дворцах, где возле фонтанов гуляют гордые изумрудные павлины, о миллионах созвездий, которые открываются взору в тихую ночь с палубы корабля, о горных вершинах, покрытых снегами и вздымающихся выше облаков. Вилле никогда не видел мира за пределами королевства, и эти чудные истории больше напоминали ему сказку. А когда у Симона заканчивались слова, он напевал тихие мелодии, и принц засыпал лёгким безмятежным сном. Своим присутствием, ласковыми руками, проникновенным чистым голосом, он возвращал сломленного горем принца к жизни. Вилле больше ни разу не посетила мысль о неправильности себя. Он просто хотел всем своим существом, чтобы Симон был рядом как воздух, как солнечный свет. Принц воскресал только в этих руках, по ночам гладящих его плечи, перебирающих волосы, восхитительно нежных даже при самом малейшем прикосновении. А по утрам Симон исчезал, оставляя после себя теплую вмятину на подушке, с тонким дурманящим запахом, которым Вилле не мог надышаться. Но как-то ночью Вилле так и не дождался Симона. Сна не было, и принц лежал, устремив глаза в темноту, не шелохнувшись, с надеждой прислушиваясь к каждому шороху, пока барабанные перепонки не начали звенеть от тишины. И, не выдержав мрака и душившего одиночества, Вилле сам пошел к нему. Продрогнув на продуваемых ветром лестничных пролетах, он вошел в маленькую комнату, залитую белым лунным светом, и, не побоявшись разбудить Симона, сразу скользнул к нему под одеяло. Но тот тоже не спал. - Тебя не было. Почему? – зашептал принц, придвигаясь ближе и сплетая озябшие ноги с горячими ногами Симона. Симон глубоко вздохнул и Вилле отчётливо почувствовал – тот тоже тосковал по нему. - Я заметил, что тебе стало гораздо лучше, – так же тихо ответил Симон. – Мне не хочется быть навязчивым. Дальше со своей жизнью ты можешь справиться сам. Без меня… - Навязчивым? – Вилле отшатнулся и удивленно распахнул глаза. – Нет, Симон… Ты никогда не был мне в тягость. И не будешь. Без тебя… - его дыхание участилось, и он приложил руку Симона к своей груди, чтобы тот по ритму сердца понял, как нужен Вилле. – Я не могу без тебя. Эти слова он уже выдохнул прямо в губы, потому что не вынес такой их близости и доступности. И эти губы приняли поцелуй и открылись, и Вилле застонал от облегчения и счастья. Еще никогда он не касался чужих губ своими, не ощущал проникновение языка, горячего и влажного. И, со всем скопившимся отчаянием, Вилле впился в Симона, втягивая в себя ненасытно и жадно, получая в ответ такую же безудержную ищущую выхода страсть. И это походило на освобождение. Всё, что они таили в себе – невысказанное, противоречивое, желанное – рвалось на свет, через это безмолвное сплетение языков. С каждым мгновением их первый поцелуй полыхал всё жарче. Руки, сначала робко вплетающиеся в волосы, осмелели и захватывали все больше участков тела, притягивали и, натыкаясь на преграды одежды, сжимали ткань, под которой скрывалась жаждущая прикосновений кожа. Нетерпеливые пальцы Симона взметнулись к вороту ночной сорочки принца, в миг расстегнули все пуговицы. Он обнажил плечи принца и припал губами к изгибу его шеи. Это был уже совершенно другой поцелуй. Чувствительный, откровенный. Он стирал все границы недозволенного и сулил что-то неизведанное и большее. Вилле откинул голову, и его губы, отпущенные на свободу, издали приглушенный стон, когда Симон расцеловал ему грудь. Мысли поплыли, тело тут же вспыхнуло. И, сгорая в этом пламени, он в несколько движений сам избавился от сковывавший одежды и отдался в нежные, несущие такое непривычное наслаждение руки. На миг он почувствовал укол стыда, но он тут же улетучился дымом, как только Симон обвел его живот и спустился к сокровенному тайному месту, еще никогда не принимавшему подобной чужой ласки. Хочу. С тобой. Много. Всего. Сейчас. – выстукивало сердце Вилле. И он громко выдохнул, когда его тяжелый переполненный орган оказался в желанной руке Симона. - Сильнее… Прошу… - взмолился в нетерпении Вилле, тут же получил нужную узость в ладони и необходимый ритм. Принц поймал жаркие губы Симона и принялся неистово с наслаждением целовать их. Пробираясь под рубашку Симона, беспорядочно оглаживая изгибы влажной спины, пока тот тихо и чувственно не простонал. В погоне за собственным удовольствием он совсем не подумал о том, что и Симон хочет не меньше его самого. И, быстро расправившись с его штанами, он вобрал его в руку. Это тоже было новое ощущение. Прикасаться к твердой, сочащейся, возбужденной от поцелуев и близости чужой плоти. А становившиеся всё громче и громче звуки Симона поднимали его самого на заоблачные высоты. Когда Вилле достиг самого пика напряжения, его сознание на миг помутилось от нахлынувшего удовольствия и блаженного облегчения. Тело Симона затрепетало, он задохнулся стоном, Вилле поймал его губами, поделился своим, и оба, подарив друг другу сладкие секунды эйфории, обвились руками и замерли в объятиях. Отдышавшись, они поудобней устроились на тесной кровати и принялись изучать лица взглядами. И были они не менее приятны, чем недавние прикосновения. Глаза Симона ловили лунный свет и, как два алмаза, с таинственным блеском смотрели на принца. И Вилле почувствовал, что вот именно сейчас, в эту самую минуту, этот юноша становится для него самым дорогим на свете человеком. В эту ночь они льнули друг и другу и жадно впитывали обжигающие поцелуи, пока Симона не забрал сон, а Вилле так и не смог смежить век от пережитых чувств и эмоций. За окошком северной башни разлилась заря, первый солнечный лучик вплелся в разметавшиеся косички Симона, погладил его плечо, скользнул по бедру, начертил золотую линию на вытянутой ноге и спрятался в складках смятого одеяла. В груди Вильгельма что-то сжалось и, вспыхнув, разорвалось, наполнив до краев покоем, тихим счастьем, нежностью. «Я люблю его!» - прокричало громко внутри принца. Так оглушительно, будто звук прокатился по всей северной башне. Это было как озарение, как удар в солнечное сплетение, как истина. "Значит это была любовь?" - подумал Вилле, вспомнив, как еще до их размолвки он с восторгом бежал в комнатку наверху, как ждал их встречи, как засматривался на глаза и улыбку Симона, выводящего буквы на песке, как щемило сердце, когда они держались за руки, и как сегодня ночью целовал желанные губы. «Мой возлюбленный!» - шепотом произнес Вилле, обласкав взглядом стройную фигуру спящего юноши. И было в этом слове что-то волшебно волнующее, таинственное и сладкое. Он хотел разделить новое открытие с Симоном, но не решился тревожить его чудесный утренний сон, и только лишь тихонько поцеловал уголок еще сомкнутого века. Как ни свежи были потаенные образы минувшей ночи, все же свет дня трезвил хмельную голову Вильгельма, заставляя думать, как теперь совместить обрушившееся на него неземное чувство с окружающей действительностью. Нет, Вилле нисколько не сожалел о пережитых мгновениях близости, не считал их порочными и не устыдился Симона. Просто он понял, что Симон тогда в оранжерее у портрета называл тайной. Это разметавшее по подушке черные косички чудо с алыми ждущими поцелуев губами – его тайна. Их любовь – тайна. Никто не должен знать, что сегодня их дружба стала чем-то большим. До этого он лишь блуждал в потемках, а теперь нащупал верную дорогу к своим чувствам, и будет оберегать их как великую драгоценность. С этими мыслями Вильгельм тихонько поднялся и оделся. Нужно угомонить разбушевавшееся сердце и побыть наедине с самим собой. На цыпочках подошел к двери и оглянулся, чтобы еще раз полюбоваться на спящего. А тот протянул руку туда, где только что лежал принц, потянулся и вдруг сквозь сон, будто разгадал мысли Вилле, отчетливо сказал: - Я тоже люблю тебя. Вильгельм застыл на месте, чувствуя, как за спиной распахнулись огромные невидимые крылья. Не помня себя от радости, задыхаясь Счастьем, он понесся по лестницам и коридорам. Хотелось кричать во все горло, подбегать к каждому встречному и рассказывая, как влюблен, делиться с ними частичкой лучистого света, которого было так много. Но об этом пока приходилось таиться и молчать. Он влетел в свои покои, упал на кровать, раскинув руки, и еще долго продолжал упиваться легкостью полета.***
Юный принц и Симон даже не задумывались о том, какие силы свыше подготовили их встречу, или вдохновили неизвестного мастера, сложившего мозаику из стеклышек, запечатлеть образ мальчика, который появится на свет много столетий спустя, или каков был шанс у них, рожденных по разные стороны земли, однажды повстречать друг друга. Если бы их кто-нибудь спросил об этом, они бы ответили, что это чудесное совпадение. Им попросту было не до странных загадок вселенной. Обоим и так не хватало всех часов в сутках, чтобы насмотреться, наговориться, надышаться друг другом. Принцу больше не хотелось сбегать от Симона, не хотелось и вовсе отрываться. Днем Вилле выпускал его из объятий, лишь когда подходило время очередной трапезы. Будь его воля, он бы совсем не спускался в зал, но это могло теперь показаться слишком подозрительным. Кроме того, недавно пережившая горе семья была еще такой хрупкой и ранимой. И Вилле разрывался между своими близкими и любимым мальчиком с косичками, который был не менее дорог сердцу. Он сидел за обедом как на иголках, без конца поглядывая на стрелки и маятник настенных часов, безжалостно крадущих у них с Симоном секунды. И если, поблагодарив родителей, можно было встать из-за стола и спокойно идти по своим неотложным делам, то вот от предложений Августа провести время вместе отговариваться становилось труднее с каждым днем. Чем он только не завлекал Вилле, даже наблюдать в новенький телескоп за луной и звездами. Вилле хотел смотреть на звезды, но только не с братом. И изобретя очередной предлог, принц сбегал от Августа. А потом, дождавшись темноты, с пылающим сердцем устремлялся к своему возлюбленному в маленькую башню, оберегающую их тайну и самые важные признания. Осенние ночи становились все холоднее. С моря дул северный ветер, стряхивал последнюю листву в саду, раскачивал и гнул голые ветки. В комнате Симона теперь было сыро и зябко, и мальчики оторвались, тесно прижавшись к друг другу. - Ну всё, хватит, – однажды не выдержал Вилле. – Здесь ты совсем скоро замерзнешь. – Он обвел взглядом серые давно не беленные стены комнатки. – Тут даже камина нет. - С тобой мне не холодно, – и Симон прижался теснее к принцу. - Нет, правда. Перебирайся на ночь ко мне. На кровати много места, и по вечерам разжигают камин. - А если кто-нибудь заметит, что я сплю в твоей комнате? – с опаской спросил Симон. - Ну, раньше же не замечали, что я ночую у тебя. Будешь приходить, когда все улягутся. Никто не догадается. И Симон согласился. Теперь каждая ночь Вильгельма походила на сказку и стала особенной. Укутавшись в одеяло, он смотрел на огонь в камине, прислушивался к треску поленьев и ждал, когда бесшумно откроется дверь и, мягко, по-кошачьи ступая босыми ногами, в комнату проберется Симон. Он, затаив дыхание, наблюдал, как тот пробежав тонкими пальчиками по пуговицам, быстро избавляется от одежд и, соскользнув на кровать, оказывается прямо в распахнутых объятиях принца. Симон приносил с собой запахи солнца, цветов и вкусные соблазнительные поцелуи. Они нежились в объятиях до первых лучей солнца, так что на теле не оставалось ни дюйма кожи, где не побывали бы руки и губы. И Симон шептал принцу трогательные тихие признания на известном ему языке. И, хотя принц не понимал слов, слетающих с губ как розовые лепестки, он был уверен, что именно так звучит язык любви. Потому что весь Симон был ее живым воплощением. А по утрам он возвращался к себе, оставляя Вильгельма одного в сладких содроганиях, мурашках, изможденного и очарованного. Когда все важные слова были сказаны, и не осталось никаких сомнений в искренности чувств к друг другу, Вильгельму захотелось узнать о Симоне всё. - Расскажи о своем детстве, – попросил однажды Вилле. – Откуда ты? – он пытливо окинул взглядом изящный профиль возлюбленного и приготовился внимать каждому слову. - Я мало что помню из детства, – вздохнул Симон и тряхнул головой. – Скорее, это просто яркие отрывки, как картинки в книжке. Все так размыто и призрачно, что порой я думаю, а было ли со мной всё это, или мне только кажется. Он еще раз глубоко вздохнул и прикрыл глаза. - Помню много солнца, много моря, желтый мягкий песок… Макушки пальм упираются в небо, ветер шуршит листвой, и кругом цветы…Маленькие хижины стоят на деревянных столбах прямо в воде, у каждого домика на волнах покачивается лодка… Наверное, это была рыбацкая деревушка. Помню, как просыпался по утрам, а у очага уже хлопочет мама. От нее у меня остался лишь образ. Теплые руки, нежный голос. Она все время что-то напевала, а я повторял за ней. У меня была сестра, примерно моего возраста, вот только в памяти не сохранилось даже ее имени. Днем мы вместе с другими детьми строили песочные башни и купались в море. Вода в нем была голубая как небо. И прозрачная, так что были видны стаи пестрых рыбок и морские звезды. Мы ныряли и вытаскивали со дна раковины. Если аккуратно раскрыть ее покрытые наростами створки, то внутри можно было найти белый шарик жемчужины… По вечерам рыбаки собирались на берегу, разжигался большой костер. Готовили еду, все ели, а потом танцевали и пели. Я запоминал эти длинные, сменявшие один другой, мотивы и подпевал взрослым. Всем так нравился мой детский голос, и маме часто говорили, что у меня настоящий небесный дар. Я не знал, что это такое. Для меня все было лишь игрой. Счастливой и беззаботной. А потом из-за моря на больших кораблях пришли другие люди. Они были странно одеты, говорили на чужом языке, их кожа была такой белой, будто никогда не видела солнца… Чужаки разбили свой лагерь на берегу, подружились с рыбаками, выменивали у них жемчуг, перламутр и кораллы, а по вечерам ели со всеми у наших костров… А простые и наивные жители деревушки даже и не подозревали, что намерения пришельцев совсем немирные. Как-то ночью мы проснулись от криков. Вся деревня полыхала огнем. По берегу в ужасе метались перепуганные женщины и дети. Чужаки хватали их, связывали руки и силой заталкивали в свои шлюпки. Мне было так страшно, что я бросился бежать, но кто-то сбил меня с ног и поймал. Помню, как вырывался со всех сил, как кричала мама, как мы тянули к друг другу руки… Больше я ее никогда не видел. Меня бросили в лодку вместе с другими пленными и отвезли на корабль… Симон умолк. - Это ужасно… - тихо отозвался Вилле, он даже и подумать не мог, что этому мальчику, излучающему свет и счастье, в детстве довелось пережить такое. – А что было потом… - А потом началась череда моих странствий от одного господина к другому, которые не скупились расплачиваться золотом за маленькую поющую и танцующую игрушку, – горько усмехнулся Симон. - Как же ты жил один, ты же ведь был совсем дитя? – ужаснулся Вилле. - Да жилось как-то, само собой. А что еще оставалось делать? Когда мой первый хозяин привез меня в свой дом, я как дикий зверек забрался в угол, не ел, не пил, не разговаривал. Меня трясло от страха. А потом постепенно привык. В общем, со мной никогда не обращались плохо, хорошо кормили, одевали, позволяли даже играть с их детьми. Ведь я же должен был развлекать господина, его домашних и гостей, меня нельзя было ломать или портить. Сначала я ненавидел свои голос. Зачем мне этот небесный дар, если он приносит столько страданий. Но со временем я стал принимать его как благо, через него я возвращался в то место, где был рожден, где навсегда осталась мама, и вновь становился свободным. Год за годом я оттачивал свое пение и танец до совершенства, как дань своему далекому счастливому прошлому. Голос – это единственное, что меня связывает с моими близкими. - А ты больше не встречал кого-нибудь из своих, ты же ведь был не один, кого тогда увезли на кораблях? - Знаешь, я много где побывал, меня часто перевозили с одного места на другое. И каждый раз я мечтал увидеть хоть кого-нибудь, кто жил на том же морском побережье. Я в надежде искал их глазами повсюду, в торговых портах, на шумных улицах, я присушивался к разговорам на базарных площадях, но так никого и не встретил. Но однажды мне улыбнулась удача. Я попал в новый роскошный дом очередного хозяина. Там среди прочих служанок оказалась одна женщина, она была родом из тех же мест, что и я. С ней мы говорили на одном языке. Когда-то ее тоже увезли силой и разлучили с семьей. Где-то далеко у нее остался маленький сын. Мы привязались друг к другу, я напоминал ей ее родное дитя, а она мне мою маму. Впервые за долгое время я ощутил настоящую материнскую заботу, почувствовал себя нужным ребенком. Она было так нежна со мной, приносила мне самые вкусные кусочки с кухни, пела мне песни, расчесывала волосы. Это она завила мне косы. Ее звали Сана. Но долго в этом доме я не задержался. Это расставание далось мне очень тяжело, почти так же, как с собственной матерью. Я понял, что с моим образом жизни нельзя так привязываться к людям. Вырывать их потом с корнями из сердца очень больно. Вильгельм был потрясен всем услышанным. Он прижал к себе любимого, будто хотел заслонить собой все его несчастья. - Симон, - горячо заговорил он. – Хочешь, я упрошу отца, и он посадит тебя на корабль. - Я надоел тебе? – удивленный Симон даже приподнялся на локте. - Нет, – поспешил заверить Вилле. – Как ты мог такое подумать? Но ты мог бы найти своих. Я хочу, чтоб ты был свободен и счастлив. - Но я уже счастлив и так. Я ничего не помню из своего прошлого, даже не знаю, жив ли кто-нибудь из родных. Отправляться на их поиски уже бессмысленно. Мне надоело скитаться, я бы хотел остановится в одном месте. Здесь. С тобой. Не гони меня. - Никогда не прогон, – из глаз Вилле полились слезы счастья. – Я люблю тебя. Останься со мной. Навсегда. Ты будешь свободным, я тебе обещаю! – и Вилле покрыл мокрыми поцелуями все лицо любимого.***
Любовь захватила и очаровала юных мальчиков. Это, бесспорно, самое прекрасное и вдохновляющее чувство на свете. Все, кто когда-нибудь испытал его, никогда не забудет, как пылко бьётся сердце, а внутри все бурлит и бродит, особенно когда познаешь любовь в первый раз. Но любовь не так проста и безобидна, как кажется. Она коварна. И рядом с радостью и счастьем, которым всегда в избытке она одаривает, всегда идут боль и страдание. И тогда любовь превращается в тяжкое испытание. Мальчики пока еще ничего не знали об этом. Они были беспечны, наивны и слепы, ибо взор их стал затуманен. Но разве никому не могло броситься в глаза, как каждое утро, светясь как взошедшее солнце, Вилле подобно птице легко слетал к завтраку, как он улыбаясь, горячо обнимает отца, мать и брата. Те, кто переполнен радостью, не наблюдательны. И Вилле и Симон даже не заметили, что давно живут под обстрелами шпионящих взглядов Августа, его любопытных ушей и ухмылок. Да и как можно было догадаться о коварстве брата, когда его лицо вечно излучает безмятежность и саму доброту. - Подожди, - как-то раз на бегу перехватил Август руку торопящегося Вилле, - не спеши. Удели и мне хотя бы несколько минут своего драгоценного времени. - Хорошо, – притормозил принц. – Только недолго. В конце концов это у него был Симон, а Август переживает смерть Эрика в одиночку, и у Вилле на душе скребли кошки от того, что он совсем не интересуется настроением брата. - Недолго, недолго, - елейно протянул Август, - мы просто поговорим чуть-чуть. Он мягко обвил плечо Вилле и повел прямо по коридору в свою любимую библиотеку. - Присядь, – он указал на кресло и закрыл за ними дверь. Вилле выполнил просьбу и поднял глаза на Августа, выражая готовность слушать. - Вилле, - начал тот, опускаясь в кресло напротив. – Я скучаю по нашей дружбе. Смерть Эрика должна была объединить нас. Теперь мы должны держаться вместе. А ты каждый раз ищешь удобный повод, чтобы избегать меня и оказаться возле другого. - Так, значит, ты заметил? – нахмурился Вилле и потупился. Он-то был уверен, что они с Симоном были предусмотрительны во всем. - Ты меня недооцениваешь, я же не слепой. Заглядываться на дикаря ты стал с первого дня, как он появился. А теперь представь, что будет, когда к этому пристально присмотрится наша семья и все обитатели дворца. Вильгельм, - Август доверительно взял Вилле за руки, - не стоит так легкомысленно относиться к своему положению, когда-нибудь ты займешь место Эрика. Ты хотя бы думал об этом? - Думал, - тихо откликнулся принц и глаза его потускнели. Он и правда размышлял об этом, но как-то мимоходом, как будто и не про себя, а про какого-то другого Вильгельма. – Но это же будет так нескоро… - Но это будет, Вилле, рано или поздно. – продолжал вкрадчиво увещевать Август. – Ты займешь трон, я буду твоим главным советником. Ничего не изменилось, мы всё так и планировали. Только теперь вместо Эрика ты. Нас осталось двое. И нам править и наследовать это королевство. Да, Вилле? – и он больно сжал брату пальцы и метнул прожигающий насквозь взгляд. - Да, Август, – торопливо ответил Вильгельм и отдёрнул руки. – Я не понимаю, зачем ты это все говоришь. - А я тебе объясню. – Август откинулся на спинку кресла. – Видишь ли, наступила пора закончить твои детские игры и начать взрослеть. Но день ото дня ты становишься все беспечнее. Твой взор блуждает. Ум рассеян. В то время, как вся семья носит траур, с твоего лица не сходит улыбка. И мне бы очень хотелось знать, что происходит с моим братом, и почему дружба с этим безродным певцом вдруг стала важнее нашей. - Ладно, – вздохнул Вильгельм. – Только ты обещай никому не говорить. - Обещаю, – утвердительно кивнул он. Тайна жгла принца изнутри, ей хотелось поделиться с кем-то из близких. Раньше Вилле обязательно бы рассказал Эрику о Симоне. Но теперь того не было. Но есть Август. Конечно, принц доверял ему не так, как старшему, но ведь и тот был ему братом, он внимательный и заботливый, почти как Эрик. И Вилле решился выложить тайну о Симоне Августу. - Я люблю его! – выдохнул он. Лицо Августа вытянулось от изумления. Он не ожидал услышать такого. - Его? Кого? – нахмурил он брови. - Симона, – улыбнулся Вилле, надеясь, что и брат разделит с ним его радость. - Вот этого… Вот того…который поёт? - Да, его зовут Симон, – напомнил принц. - Ничего не понимаю, как это люблю? – уставился Август на брата. – Это ты говоришь о дружбе? - Нет! – Вилле даже засмеялся. – Я говорю о любви одного человека к другому. Настоящей любви, понимаешь? - Так он же…ну это… - не смог подобрать слов Август. - Мальчик, ты хотел сказать, – закончил за него принц. – Да. Я и сам много раньше сомневался, знаешь сколько всего я об этом передумал! Но с собственным сердцем не смог совладать. Оно не слушает доводов разума. - И вы с ним… - Август указал на губы, видимо, имея ввиду поцелуи. – Всё так серьёзно? - Да. – подтвердил Вилле. – У нас всё серьезно. - Ты сошел с ума…. – сказал, выдержав паузу, Август. - Наверное, – смутившись, улыбнулся принц. Август потянул ворот рубашки и закашлялся. - Что-то здесь жарко, – он поднялся и попытался открыть тяжелую оконную раму, но она не поддалась, и он, беспомощно уронив руки, вперился в морской пейзаж. - Не говори никому, – еще раз попросил Вилле. Август кивнул, не отрывая глаз от окна. - Я пойду? – Вилле встал, собираясь уйти. - Да, иди, иди, – развернулся к нему брат. Вилле был счастлив, что поделился своими чувствами с Августом. Но во влюбленную голову даже не закралось и мысли, что тот не сохранит их разговор в секрете. И, выслушав Вильгельма, Август и правда подумал, что о таком никто не должен знать. Вилле юн и впечатлителен, и скорее всего он просто лишь путается в своих чувствах. Но выглядел он так восторженно и взволнованно, и что-то подсказывало Августу, что младший действительно искренне влюбился. И черт знает куда его заведет это увлечение. И в праве ли он теперь сидеть, сложа руки, дожидаясь, пока Вилле очнется. Первые всходы черной ревности и злобы на заморского певца, посмевшего протянуть свои руки к младшему принцу, пробили душу Августа. Нет, он не станет закрывать глаза на странные забавы Вильгельма, и пускать всё под откос. И Август принял решение аккуратно поделиться обо всем с королевой. Он застал отдыхающую в одиночестве Кристину среди цветов оранжереи и коротко пересказал их разговор с Вильгельмом. Королева выслушала молча, и на ее лице не отразилось ни одной эмоции. Август так и не понял, как та отнеслась к новости. Однако уже вечером Кристина велела принцу подняться к ней в покои. - Ты звала меня? – спросил Вилле, когда постучал в дверь и получив позволение вошел в королевскую спальню. Он здесь давно не был. В детстве он любил забегать к матери перед сном, ему нравились теплые красные тона этой комнаты. Сейчас в осенней мгле, отсветах камина и свечей она была погружена в тревожный багрянец. Королева, худая и стройная в траурном платье, стояла у окна и глядела на чернеющий лес. - Да, – оторвалась она от созерцания наступающей за окном ночи, задернула штору и устроилась на невысоком диванчике подле камина. – Садись, Вильгельм. Так хорошо в холодные вечера погреться возле огня… Вилле не было холодно, но он послушно сел к матери. Он ждал, когда королева заговорит, но та долго молчала, глядя на языки пламени. - Так быстро и безжалостно летит время, – наконец начала она, не отрывая глаз от охваченных огнем поленьев. – Вот уже и Эрика нет с нами, и ты стал уже стал совсем взрослый… Она снова смолкла, и Вильгельм молчал тоже, не решаясь нарушить тишину. - Скажи, тебе очень одиноко? – вдруг обернулась на него мать. На одну половину ее лица упала темнота, в другая окрасилась ярким мерцанием камина. Не то чтобы Вилле было одиноко. Да, он по-прежнему тосковал по брату, эту пустоту в его сердце никто никогда не заполнит. Но теперь, возле Симона, он не погружался в нее до бесконечности. Теперь их было двое, и даже на расстоянии Вилле ощущал невидимое присутствие Симона рядом. Но об этом матери говорить было нельзя. - Одиноко, – кивнул он. Принцу не хотелось лгать, но это было ложью только наполовину. - Бедный мой маленький мальчик, – ласково потрепала королева сына по голове. - Мы столько всего перенесли за последнее время. Ну ничего, скоро всё наладится, и жизнь пойдет своим чередом. - Да, – подтвердил Вилле. – Надо жить дальше, все будет хорошо. - Мы с отцом стареем, - развернулась снова к огню Кристина. – Смерть Эрика больно ударила по нам. От такого мы не отправимся, быть может, никогда. - Ну что ты, мам, какие вы с отцом старики. Вам еще править и править королевством. - Спасибо за столь ободряющие слова, - улыбнулась Кристина, - но всё же хорошо бы и вам с Августом постепенно брать всё управление на себя. Ты наш наследник и преемник королевской короны, к этому надо себя подготовить. - Хорошо, – охотно согласился Вилле. – Мы с Августом приложим все силы. Что нужно будет делать? - Рада услышать это от тебя. И вот о чем я подумала. Тебе необходимо уже сейчас задуматься о своем будущем и, может быть, подыскать ту, кто станет твоей верной спутницей. Эти слова прозвучали как раскат грома. Лицо Вилле в миг помрачнело, и он отпрянул от матери. - Не пугайся так, – заботливо поймала она его руку. – Это не сейчас. Когда тебе исполнится восемнадцать. - Но почему? Эрика не заставляли жениться? - Да, я знаю, мой милый. Но обстоятельства изменились. Я и отец очень устали и готовы уйти на покой раньше срока. Мы были бы счастливы знать, что твоя жизнь благополучно устроена, и со спокойной душой передали бы корону тебе и твоей избраннице. Ты сам говоришь, что тебе одиноко. И нет лучшего средства от этого, чем забыться в объятьях любимой. Она скрасит твое одиночество. У тебя начнется новая семейная жизнь, полная иных забот и хлопот. Это отвлечет тебя от грустных дум. Вы молоды, полны свежих сил продолжать наш род, и подарите нашему королевству наследников. А я так хочу услышать, как в этих стенах вновь зазвучит детский смех. Перспективы, которые сейчас обрисовала мать, загнали Вилле в угол. Он понимал, что рассуждает она правильно, это верный и естественный ход жизни. Его будущее должно выглядеть именно так, как было у отца и матери, а до этого у их родителей, да и у всех его предков, что покоятся в каменном склепе. Но вот теперь в его жизни появился Симон, который совсем не вписывался в идеальную картину. Вилле только-только начал свободно летать, а сейчас ему на плечи взгромоздили тяжкий груз, с которым так просто не подняться. Этим грузом стал выбор – долг или любовь. И крылья Вильгельма сложились, роняя перья. - Я не хочу, – отрицательно покрутил он головой, глядя в одну точку на тлеющие угли. Королева ничего не ответила, видимо, она решила, что сказано всё. Мать и сын долго сидели в тишине рядом, хотя на самом деле их разделила огромная пропасть. Пожелав Кристине спокойной ночи, Вилле как в тумане отправился в свою комнату. От сердца сразу отлегло, когда он увидел вытянувшегося поперек кровати любимого. - Где ты был? – Симон перекатился на бок, освобождая место принцу. - Ходил к матери. – вздохнул он. - Что-то случилось? – забеспокоился Симон и сел, скрестив ноги. - Нет, – не стал огорчать его Вилле. Он посмотрел на лицо Симона, залюбовался на красивые изгибы скул, носа, разрез глаз. - Я люблю тебя. Никогда не сомневайся в этом. - И Вильгельм жадно прильнул к чувственным губам. Он так крепко обнимал Симона, словно желал удостовериться, что тот пока с ним, вместе. Он реален, никуда не исчезнет, и можно сполна насладиться своим любимым мальчиком. А что будет потом, покажет время. Ночью спящий Симон так сильно прижался к Вильгельму, что оттеснил к самому краю постели. Но Вилле нравилась эта теснота, плотное соприкосновение кожей даже во сне, лёгкая тяжесть Симона и его теплое дыхание на шее. Принц взял обвивающую руку Симона и поднес его ладонь к своим губам. Горячая, она хранила запахи цветочного масла и их смешанного семени. И Вилле пьянел от этих ароматов любви и недавней страсти. Он целовал темные бархатные плечи и тихо плакал от счастья и неизвестности, переполнявших сердце, пока сумбурные мысли не сменились сном. За прошедшую ночь эмоции от разговора с матерью сгладились. Все это еще далекие планы и ничего не решено окончательно. И хотя Вилле знал, что его мнение при выборе собственного будущего мать вряд ли примет в расчёт, он все же в глубине души надеялся выставить и свои условия. Ещё непонятно какие, но Симон абсолютно точно останется с ним. С таким боевым настроем принц пришел на завтрак. Семья уже собралась за столом. Вилле сел к отцу, напротив королевы и поприветствовал всех добрым утром. Кристина будто только и ждала его появления. Она сложила на тарелке нож и вилку крестом и обратилась к королю. - Я решила писать своей троюродной сестре Эстер. Помнишь ее? - Маркиза Эстер, - оживился Людвиг, - как же, помню! Эх, бойкая она была девчонка когда-то. Однажды мы… - но встретив холодный взгляд королевы, осекся. – Да… Так что там Эстер. Продолжай. - У Эстер подрастают четверо дочерей. Две из них уже вошли в возраст. - Как, уже? – удивился король. – Скажите на милость, еще совсем недавно они только учились ходить… Королева пропустила мимо ушей эту реплику. - Не сейчас, но будущей весной, когда мы уже снимем траур, я хочу пригласить их в наш дворец погостить. Нам всем пойдет на пользу такое общение. Да и к тому же Вильгельму необходимо проводить больше время в компании своих сверстниц. Пусть присмотрится к дочерям Эстер и сделает свой выбор. Да и Августу тоже нужна невеста. Считаю, эти девушки составят хорошую партию нашим сыновьям. Август от уха до уха расплылся в довольной улыбке, в отличие от Вилле, которому захотелось немедля сползти под стол. - Никогда не перестану преклонятся перед твоей мудростью. – Людвиг с обожанием поцеловал руку жены. – Это лучшее, что только можно вообразить. Конечно, мальчикам пора жениться. Кроме того, если к нашему королевству присоединятся земли маркизы, то этот союз принесет всем огромную выгоду. Вильгельм поднял глаза на брата и вдруг по его ухмылке понял, что тот рассказал об их разговоре матери. Вот почему та неожиданно заговорила о женитьбе. Как брат мог так подло поступить с ним, ведь он поделился с ним самым сокровенным. Злость заклокотала у Вильгельма в горле. Впервые в жизни Август стал ему мерзок, так что хотелось ударить по лицу до крови. Вилле перевел на мать искаженный гневом взгляд. - Я не стану никого выбирать и жениться не буду! – выкрикнул он со злобой, сам поражаясь силе своего голоса. - Ну, ну тихо, – попытался успокоить его отец. – Я понимаю ты потрясен и не понимаешь, что говоришь. - Я прекрасно всё понимаю. – снова взвился Вилле. – И еще раз повторю. Я не буду жениться. Даже если вы под окном выставите строй невест, я не выйду из комнаты. Если тебе так нужно, - бросил он уже в сторону брата, - забирай их всех. - Да что ты так разволновался, Вилле? – всё еще недоумевал Людвиг. - Не сомневаюсь, как только ты увидишь дочерей Эстер, то влюбишься без оглядки, эти юные очаровательные создания тебе под стать. Уверен, мы еще не раз посмеемся, вспоминая эти минуты. - Смейтесь без меня, – резко откликнулся принц. - Как бы там ни было, это уже дело решенное, – вынесла хладнокровный вердикт мать. - Нет, – твердо заявил Вилле. - Не сходи с ума, – вставил едкое замечание Август. - А ты вообще молчи! Я не хочу тебя даже видеть! Принц с шумом отодвинул стул. - Я не понимаю, что у вас происходит? – растерянно вопросил король у всех. - Видишь ли, - вкрадчиво начала объяснять королева, сочась ядом при каждом слове, - твоему сыну кажется, что он влю… - Не говори ничего! – оборвал ее Вилле и закрыл лицо руками. Он вскочил и быстрым шагом покинул зал. - Вилле! – крикнул ему в вдогонку Август и хотел побежать за братом. - Не надо, – остановила его королева. – Пусть идет***
Август еще никогда не видел, чтобы тихий покладистый младший, у которого вечно глаза на мокром месте, был так резок и категоричен с родителями. И причина, по которой Вилле в одночасье превратился в бунтаря, была одна. Как только посмел этот наглый мальчишка, который был приобретен для забавы, так втереться в доверие принцу, что тот потерял голову? И что напел ему этот сладкоголосый, чтобы заставить идти против семьи и естественного течения жизни? То, что Симон делает это с выгодой, Август усердно убеждал себя каждую минуту. Еще бы, ведь Вилле будущий король, и совершенно ясно, что этот дикарь метит в его фавориты. И день от дня Августа стала поглощать чернота. Она наполнила все его мысли злобой, ненавистью и ревностью, не давала покоя, мешала спать по ночам. Ища поддержку у королевы, он предлагал немедленно отправить Симона куда-нибудь подальше из королевства. Но та не разделяла эту идею, считая, что так будет только хуже, и Вилле взбунтуется окончательно. Августа раздражало это бездействие Кристины. И, мучаясь бессонницей, он мечтал уничтожить зарвавшегося выскочку, унизить, растоптать, стереть в пыль. Он продолжал втихомолку преследовать влюбленных и, сгорая в бессильной злобе, подмечал, как те продолжают держаться за руки несмотря ни на что. И Августу казалось – те просто насмехаются над ним. Капля за каплей, он копил в себе едкий яд, чтобы однажды выплеснуть его на Симона. И как-то такой случай представился. - Стой! – окликнул он юношу, когда тот выходил из кухни один. Симон подчинился и застыл на месте. Август опасно, как охотник свою жертву, обошел его со спины и встал почти вплотную, сверля хищным взглядом. Он всматривался в это дерзкое лицо в обрамлении шутовских мелких косичек и ненавидел каждую его черточку. - А я смотрю, ты тут совсем освоился, – вложив в голос все злорадство, начал Август. – Носишь одежду принца, - он двумя пальцами брезгливо потрогал шелковый ворот, - спишь в его постели… Набиваешься к Вильгельму в протеже? Что у тебя на уме? Отвечай! – приказал он. - Ты не поймёшь, – неожиданно спокойно ответил Симон. - Не смей разговаривать со мной в таком тоне! – взбесился Август, - или, может, ты забыл, что твое место среди прочих слуг! - Я помню, – как ни в чем не бывало улыбнулся Симон. Август рассчитывал напугать Симона, но тот даже не дрогнул. За свою короткую, но наполненную событиями жизнь, он хорошо научился разбираться в людях и прекрасно знал каждое последующее слово Августа. Он будет изощренно оскорблять его, пока не зальет грязью и не спустит весь пар. - И откуда ты только взялся на наши головы! – не выдержал этого спокойного равнодушия Август. - Его величество изволили приобрести. - Да я смотрю, ты издеваешься надо мной! – свирепел Август все больше. – Да. Именно король пригрел тебя под своей крышей как щенка бездомного, а теперь пёс отъелся и вздумал покусать своих хозяев. - Я никого не кусаю. И я не бездомный щенок. Меня зовут Симон. - Заткнись! Я знаю, как тебя зовут. - Вот и обращайся ко мне по имени. И какова цель нашей беседы? Для чего ты остановил меня? - Что? – Август чуть не сошел с ума от наглости, с какой Симон с ним разговаривал. Он даже представил с каким наслаждением бы придушил эту тонкую шею. Но, понимая, что тот нарочно подначивает его, постарался взять себя в руки. – А ты совсем не дурак, как может показаться, – унимая дрожащий голос сказал он более сдержанно. - Спасибо, – кивнул Симон и Августа опять накрыло волной ненависти. - Слушай, а может быть ты чародей? Может, ты наложил магическое заклятие на принца, подмешал в его еду волшебный эликсир, что Вилле так прилип к тебе, – ехидно спросил Август. - Хочу тебя огорчить, но к сожалению, я не обладаю такими способностями, – с такой же интонацией парировал Симон. - Да, и правда жаль, я бы с удовольствием посадил бы тебя на цепь в сырое подземелье, как чернокнижника, плетущего заговор против короля, и вырвал бы твой острый язык. - Рад что мой язык останется при мне. Как ни старался Август, все оскорбления отскакивали от Симона как мелкие камушки от стенки. Он-то думал, что тот начнет заливаться горькими слезами, и совсем не ожидал, что этот невежа так мастерски отобьёт все его атаки. Август не хотел уходить проигравшим, поэтому решил напоследок ударить в самую болевую точку. В их с Вилле личное. - Ну, раз он еще при тебе, и ты пока можешь болтать, ответь мне вот что. – Август посмотрел по сторонам, и склонившись к самому уху, будто собирался поведать Симону тайну. – Чего такого ты вытворяешь в постели, что Вильгельм от тебя без ума? – он заметил, как Симон вздрогнул, и, возликовав, вбил еще один гвоздь. – Может, ты и мне продемонстрируешь свои таланты, знаешь, мы в детстве часто делились с братом игрушками. - Ох, вот боюсь, что о моих талантах в постели, ты не узнаешь никогда, - терпеливо выслушав монолог Августа ответил Симон. – У тебя еще остались ко мне вопросы? Август покрутил головой. Дальше и правда продолжать было бессмысленно. Симон разбил его по всем фронтам. - Рад был с тобой пообщаться, – усмехнулся Симон. – Счастливо оставаться. – он прибавил еще несколько слов на непонятном языке и скрылся за углом. Но, отделавшись от Августа, он прислонился к стене и часто задышал. Обидные слова его не задели, но они насквозь были пропитаны угрозой. Симон уже понял, что о них с Вилле теперь известно Августу и, может быть, даже родителям принца. Ему и раньше доводилось наживать себе врагов, многие завидовали его красоте, голосу, умению изящно владеть телом. Он привык терпеть клевету и не бояться наказаний. Его не пугали лишения, да и что можно было у него отобрать? Разве что жизнь. Но к ней Симон относился равнодушно и воспринял бы смерть скорее, как избавление. Но так было раньше. Теперь ему было страшно потерять свою любовь. Король и королева могут одним движением руки отправить его вон из дворца, и он тогда никогда больше не увидит Вильгельма. Одна только мысль об этом разрывала душу на части. Слезы отчаяния скопились в глазах и капнули на щеку с пушистых ресниц. Он, не теряя ни минуты, бросился в комнату принца, чтобы упасть к нему в объятия и услышать, как в такт бьются их сердца. Кто знает сколько времени им отведено теперь? О разговоре с Августом Симон не обмолвился и словом.
