Амарант

Четыре дня незаметно перетекают из одного в другой. Войска не сдвигаются с места, не собирают шатры, хотя южные племена разгромлены, и можно возвращаться домой. Все замирают в преддверии чего-то ужасного, каждый вечер вздыхая с явным облегчением: Амариллис не приходит в себя, но жив. Вокруг него крутятся несколько лекарей, постоянно меняют повязки, готовят отвары, которые мерзко пахнут на всю округу, но императора вонь нисколько не волнует. Он всё больше мрачнеет, едва удерживается от того, чтобы не приказать казнить всех лекарей из-за их бесполезности, практически не появляется на глазах воинов и свой шатёр покидает лишь тогда, когда внутрь входят лекари, чтобы не нервировать их своим присутствием. Остальное время Тамариск проводит в шатре, подле своего воина, который не просыпается. На третий день ненадолго спадает жар, но это уже радует лекарей, которые трясутся за свои жизни. Больше всего император жалеет о том, что Аконит, способная поставить на ноги любого, остаётся во дворце. Ночью в лагере горят множество костров, и треск веток, пожираемых пламенем, доносится до шатра императора. Он сидит у ложа, на котором лежит Амариллис, даже не пытается спать, осознавая, что беспокойство, сдавливающее сердце, не позволит сомкнуть глаза. Тамариск осторожно сжимает пальцы, проверяя то, держится ли жар, переводит усталый взгляд на красивое лицо и едва не вскакивает, потому что веки, дрогнув, медленно приподнимаются. Амариллис пытается подняться, но слабость в теле не позволяет даже двинуть головой, и мужчина молча взглядом указывает на кувшин с водой. Жидкость смачивает пересохшие губы и горло, Амариллис слабо отталкивает от себя руку, удерживающую посуду, и ложится обратно, придерживаемый императором. — Какой же длинный мне снился сон, — хрипло произносит Амариллис. — Подожди, я позову лекарей, — Тамариск уже почти поднимается, как Амариллис неожиданно цепко хватает его за руку и качает головой. — Не нужно, — отмахивается Амариллис. — Ничего они не сделают всё равно. Останьтесь со мной, мой Повелитель, мне этого будет достаточно. Тамариск опускается обратно. Всё, до того сковавшее сердце, отступает под тяжестью взгляда зелёных глаз. Император за эти четыре дня успевает перебрать множество разных вариантов, представляет самое ужасное, не может спать, боясь того, что во сне упустит что-то, произошедшее с Амариллисом, и полноценно вздыхает лишь сейчас. Он впутывает пальцы в чёрные волосы и осторожно перебирает их, лаской успокаивая то ли Амариллиса, то ли самого себя. Амариллис прикрывает глаза, кажется, что засыпает, и нарушает тишину лишь через время: — Не нужно обо мне беспокоиться, — устало вздыхает он. — Что со мной может произойти? — Ты — моя жизнь, — откликается Тамариск, всматриваясь в спокойное лицо и даже не догадываясь, что из-за его слов сердце на миг перестаёт биться. — Если с тобой что-то случится, меня это убьёт. Император поднимается и не сдерживает лёгкой улыбки, когда Амариллис, почувствовавший движение, открывает глаза, отчего-то решив, что Тамариск уйдёт. Он под пристальным взглядом снимает с себя тяжёлую одежду, опускается на ложе рядом с горячим телом, и Амариллис осторожно двигается ближе, желая почувствовать необходимую прохладу. — Я не посмею оставить Вас, — обещает воин. — Мои душа, тело и жизнь принадлежат Вам. — Не посмеешь, — соглашается Тамариск. — Потому что иначе ты уничтожишь меня. Через неделю Тамариск отдаёт приказ войску сдвигаться с места в направлении Жасмина. Ранним утром собираются шатры, запрягаются лошади, и только шатёр императора все обходят стороной, потому что его ещё не покидают Тамариск с Амариллисом. Воин, уже выглядящий гораздо лучше, сидит на ложе, лениво наблюдая за тем, как лекарь смазывает его раны травяной мазью. Раздражает чужая медлительность, как и то, что лекари трясутся над его телом, но Амариллис прекрасно понимает, что они делают это не по своей воле — будь у них выбор, никто бы в здравом уме не решился приближаться к Амариллису. — Надоело, — морщится он, — исчезни. Мужчина нерешительно косится в сторону императора, но тот никак не реагирует, и тогда он, глубоко поклонившись, пятится к выходу из шатра. Когда мужчины остаются вдвоём, Тамариск оборачивается к Амариллису с тем видом, с каким родители смотрят на непослушных детей, искривляет губы в недовольстве и, приблизившись, садится сбоку. Он, ни слова не сказав, берёт оставленную баночку и щедро втирает мазь в рану, уже почти затянувшуюся. Его касания мягче и ласковее, чем обычно, и Амариллис, даже не рассчитывающий на подобное внимание, мгновенно расслабляется под сильными пальцами. Амариллис, отдавшись ощущениям, вздрагивает и замирает, когда пальцы исчезают с плеча, а шеи касаются сухие губы. Мужчина совсем немного отклоняет голову в сторону, боясь пошевелиться, чтобы не лишиться ласки, от которой успел отвыкнуть. Губы рисуют дорожку до уха, обжигают его горячим дыханием, язык скользит по коже, и от незамысловатых прикосновений Амариллис тает. Тамариск поворачивает к себе красивое лицо, глубоко целует, языком раздвигая чужие губы и проникая внутрь, а после отрывается с явным нежеланием и, не отстраняясь, произносит: — Ты отвратительно себя ведёшь, — в губы выговаривает он. — Поэтому большего ты не получишь. Тамариск с нескрываемым наслаждением смотрит за тем, как разрастаются удивление и обида в зелёных глазах, но Амариллис понимает, что тот останется непреклонным, и, откинувшись на подушки, произносит: — Вы — жестокий человек, мой Повелитель. — Неужели? — усмехается Тамариск. — Тебе что-то не нравится? — Как можно было так подумать? — удивляется Амариллис. Войска сдвигаются с места в направлении Жасмина, Амариллис категорически отказывается ехать в карете, и император с упрямым воином не спорит, но обещает в случае, если тот сядет на коня, в конец загонять лекарей. Амариллис даже тогда своего решения не меняет. Через неделю войска империи Тамариск во главе с императором и его военачальником вступают в столицу, и у ворот города в этот раз их встречает Амарант. Столицу укрывает плотный слой снега, но это нисколько не пугает наложницу. Она ловит снежинки длинными ресницами, стоя в окружении охраняющих её воинов, и не сдерживает облегчённого вздоха, когда видит Амариллиса, весть о ранении которого успела достигнуть наложницы. Амариллис одаривает Амарант лёгкой улыбкой — это максимальный контакт, который возможен между ними на публике. Тамариск, которому нет нужды быть столь сдержанным, подхватывает девушку, усаживает её на коня впереди себя и вместе с ней входит в город. Вся столица празднует очередную победу своего императора. На улицах раздают щедрые угощения, не умолкает музыка, а веселье и танцы продолжаются даже ночью. В огромном зале дворца, способном вместить несколько сотен человек, суетятся слуги, сидят несколько наложниц, среди которых и Амарант с Эдельвейс, но основное внимание, как и всегда, приковано к воинам — тем, кто принёс победу своему повелителю. Этот праздник устраивается для них. Тамариск держит в руке кубок с вином, сидя на подушках. В нескольких метрах от него переговариваются воины, звучит пьяный смех, и только расстояние и алкоголь, рассеивающий их внимание, не позволяет им заметить то, что император давно уже не вслушивается в разговор. До него то и дело доносятся обрывки речи, но в цельный рассказ они никак не складываются, и причина тому находится совсем рядом. Причина нагло ухмыляется, едва прикрывая глаза, взгляд которых становится мягким и податливым из-за выпитого алкоголя, и, спасаясь от жара, поднимающегося изнутри, чуть больше расшнуровывает рубашку. Он, расслабленный и ещё меньше увлечённый происходящим, склоняет голову вправо и негромко обращается к Тамариску: — Мне скучно. — Мне развлечь тебя? — Может быть, мне развлечь Вас? — предлагает Амариллис. — Вы разве не скучаете? — Ничуть, — улыбнувшись, дразнит его Тамариск и получает в ответ раздражённый вздох. Одна из служанок направляется в их сторону, решив долить вина, но Тамариск жестом отсылает её, даже не взглянув туда, откуда она идёт. Она обязательно если не испортит, то отсрочит момент, когда выдержка Амариллиса закончится. Мужчина, недовольный уже тем, что его оставили без вина, пересаживается, оказываясь чуть ближе, но всё ещё недостаточно близко для того, чтобы их разговор гарантировано остался лишь между ними. — Вы не скучаете из-за того, что Вам интересен праздник или из-за того, что здесь я? — Тамариск косится на остальных воинов, но они не обращают внимания на то, что говорит Амариллис, занятые воспоминаниями о походе. — Если дело только во мне, то на меня ведь можно не только смотреть. А я прекрасно чувствую, как прикован Ваш взгляд. — А что ты предлагаешь? — интересуется Тамариск, прекрасно осознавая, что пожалеет об этом решении уже в следующее мгновение. — Вы можете целовать меня прямо здесь, наплевав на всех, Вы можете брать меня прямо здесь, Вы можете только приказать, и я сделаю всё, что Вы пожелаете, — откровенно заявляет Амариллис. — Вы можете попробовать соврать, но я ни за что не поверю, что Вы откажетесь от этого только для того, чтобы остаться сейчас на этом празднике. — Интересно, что ты будешь делать, если я откажусь? — задумчиво тянет Тамариск и едва удерживает внутри ругательство, которое уже почти срывается в воздух. Потому что Амариллис смотрит так, как смотрит лишь на него и лишь в то время, когда вбирает в рот напряжённый член, медленно облизывает губы и ядовито улыбается. Он этой улыбкой отравляет последние остатки здравого смысла — невозможно держать себя в руках, когда Амариллис так откровенно себя предлагает, когда сам хочет и сам тянется ближе. Их игры всё ещё никто не замечает или не понимает, но Тамариск осознаёт, что долго так продолжаться не сможет, и поднимается, едва слышно уронив: — Не будем лишать остальных праздника. Он жестом останавливает нескольких воинов, поднявшихся вместе с ним, и приказывает продолжать. Повинуясь его взгляду, к пирующим мужчинам бросаются слуги с вином, и те, кто успел заметить, что император вместе с Амариллисом покидают зал, быстро об этом забывают. Несколько минут нужно потратить для того, чтобы добраться до покоев императора, где мужчина отсылает двух воинов, охраняющих комнаты, и первым входит внутрь. Амариллис закрывает за собой двери и проходит вперёд, позволяя жадному взгляду ощупывать тело, когда снимает с себя рубашку. Он опускается на край постели, откидывается назад, повинуясь лёгкому толчку в грудь, и, утонув в мягком одеяле, довольно щурится, напоминая кота, когда Тамариск взбирается сверху и садится меж разведённых ног. На мужчинах всё ещё слишком много одежды, которая с каждым мгновением всё больше раздражает, но Тамариск совершенно не обращает на это внимания — он осторожно обхватывает тонкую шею, не пытаясь её сдавить, только примеривая свои пальцы в качестве ошейника, и жёстко произносит: — Ты вновь ужасно себя ведёшь. Мне не доводилось встречать ни одного человека, которому терпение было бы столь же чуждо, сколь тебе. — Снова попробуете воспитать меня, Повелитель? — то ли случайно, то ли осознано, хотя больше вероятен второй вариант, предлагает Амариллис. Тамариск заменяет свои пальцы губами, касается ими шеи и слышит, как сбивается чужое дыхание. Амариллису каждый раз слишком. Ему слишком от того, как смотрит Тамариск, как он разговаривает, как его голос становится совсем низким и тягучим, стоит им остаться наедине. Ему слишком от губ, касающихся шеи, от языка, рисующего влажные узоры, от пальцев, которые будто случайно лишь на мгновение задевают возбуждённый член сквозь ткань штанов. В голове друг за другом непрерывно крутятся ругательства и мольбы, и их же друг за другом шепчут сухие губы. — Амариллис, — зовёт мужчина и этим отключает последние остатки разума, — смотри на меня. Я запрещаю тебе отводить взгляд, ты понял? Амариллис, если честно, согласен на всё, поэтому без раздумий часто кивает. Он вздрагивает, когда ладонь, щедро смазанная маслом, проникает под ткань брюк и скользит по члену от головки до основания, выгибается и толкается навстречу, не сдерживая стонов. Амариллису слишком. Он чувствует, как сбивается под ним одеяло, откровенно наслаждается восхищением в чужом взгляде и, соскучившись по прикосновениям, не хочет терять ни единого. Амариллису слишком, но он хочет больше. Он чувствует, как ярче становятся ощущения, не уводит глаз, хотя перед глазами всё плывёт. Остаются считанные секунды до того, чтобы кончить, как все ощущения исчезают. Амариллис, кажется, понимает. — Только не так, — обречённо выдыхает он. Тамариск насмешливо улыбается тому, сколько разочарования видит в зелёных глазах. Он не испытывает ничего, похожего на сочувствие, но его захлёстывает жестокий восторг от растерянного и изломанного Амариллиса. Пальцы вновь опускаются на член, медленно двигаются вверх и вниз, задевают головку, но расслабиться не даёт тихий голос: — Не думаешь же ты, что твоё поведение останется безнаказанным? — Что угодно, но не так, — едва шевелит губами Амариллис, потому что всё, что ему доводилось проходить до этого, кажется мелочами. Он вновь почти достигает оргазма, и вновь такие нужные пальцы исчезают за несколько секунд до конца. Тамариск не подаётся на мольбы, не реагирует на стоны, едва не срывающиеся на всхлипы. Амариллис не сразу ощущает внутри себя пальцы, но понимает, что постепенно его пытка подходит к концу. Он сам двигается навстречу, сам насаживается и едва не взвывает от обиды, когда всё снова заканчивается. Тамариск бережно входит, стараясь не причинить боли, но Амариллис даже в этом видит издёвку, что тут же озвучивает. Он, всё ещё не осмелившийся нарушить приказ, так и не уводит глаз, и это делает лишь хуже. Амариллис готов поклясться, что никогда ещё не было так хорошо и одновременно с этим так плохо. Он чувствует всё слишком ярко, уже не находит в себе сил ни на одно осмысленное слово и лишь надеется, что пытка скорее прекратится. Он едва двигается навстречу, уже перестаёт считать, в какой раз Тамариск мучительно начинает всё с начала, и даже не верит, что это был последний, но кончает на несколько секунд раньше Тамариска. Амариллис глубоко вздыхает, ощущая то, насколько горячий и тяжёлый воздух. Ему слишком хорошо и вместе с тем слишком лень. Тамариск целует сухие губы, отстраняется и, не отдаляясь, произносит: — Ненавижу тебя за то, что ты делаешь со мной. Ночь не уступает дню. Лунного света не хватает, и Амариллис зажигает несколько свечей у постели, чтобы разогнать скопившуюся тьму. Мужчина наливает вино в кубок, с ним возвращается в постель и протягивает его императору. Он совсем не стесняется ни своей наготы, ни откровенного восхищения в заворожённом взгляде. Спать нисколько не хочется — не хочется терять ни мгновения, которое можно провести вместе, особенно после зловещего предсказания. Амариллис садится на кровать напротив Тамариска и удивляется, когда тот неожиданно спрашивает: — Ты помнишь, что тебе снилось после боя? — Почему Вы спрашиваете? — вопросом на вопрос отвечает Амариллис. — Ответь, — прячет улыбку за кубком Тамариск, и Амариллис, понимая, что тот не настроен злиться за непослушание, всё же отвечает, пускай и неопределённо: — Прошлое и будущее. — Прошлое? — переспрашивает. — Что было в твоём прошлом? — У меня не было семьи, кроме Амарант, но я рос не только в её обществе. Нас было много. Не могу сказать, что было плохо, но и хорошего было немного, — равнодушно отзывается мужчина. — Просто никак. Так и было бы дальше, если бы мы не встретились. Тамариск молча кивает — не обозначает, но мысленно соглашается, что и его жизнь была бы пустой, если бы не та встреча на поле боя. Так забавно становится при мысли о том, что им обоим было суждено найти свой смысл во враге. Амариллис, кажется, думает о том же, потому что усмехается, но не успевает ничего сказать, потому как получает новый вопрос: — А что тебе снилось о будущем? — Снилась встреча с теми, кого я оставил в прошлом, — рассказывает Амариллис. — Мы обязательно встретимся вновь, я знаю это. И тогда снова будет война. Мне предначертано никогда не расставаться с ней. Не могу сказать, что меня не устраивает такой расклад. — Я знаю, что ты не проиграешь, — уверенно отзывается Тамариск. — Не оставишь меня. — Как я могу, мой Повелитель? — Амариллис тянется ближе, видит чистую и искреннюю улыбку, какой его одаривает Тамариск, и даже застывает, потому что император больше никому так не улыбается. — Чувства к Вам погубят меня, но и пускай. Разве это имеет значение? Только с Вами я чувствую себя живым. Сотни лет жизни не сравнятся с тем, что я испытал за несколько лет с Вами. В свете тусклого пламени всё кажется мягче и расплывчатее. За окнами нерешительно поднимается солнце. Амариллис, окончательно утонувший в чужой ласке, лишний раз даже не двигается, распластавшись по постели. Он разве что не урчит, но довольно щурится от того, как пальцы нежно касаются то волос, то плеч, то запястий, рисуют незаметную дорожку на шее и скользят ниже, доходя до ключицы, а после поднимаются обратно. Тамариск негромко что-то рассказывает, успокаивая размеренной речью, но Амариллису спать совсем не хочется — он вместо этого полностью растворяется в ощущениях, поражаясь тому, как реагирует на каждое прикосновение и каждое слово. — Амариллис, — осторожно зовёт Тамариск, решив, что тот мог уснуть. Амариллис поворачивается на бок, опирается на локоть и приподнимается, готовый слушать, но вместо этого получает лишь тягучий поцелуй, в котором нет ни капли похоти. Он ощущает, как Тамариск стремится быть ближе, как пальцы, зарывшись в волосы, не позволяют отстраниться. Отстраняться и не хочется. Если бы только в возможностях Амариллиса было то, что утро никогда не наступило бы, он бы не раздумывая воспользовался этим. — Ты — моя жизнь, — оторвавшись от губ, опухших и покрасневших после долгих поцелуев, повторяет Тамариск то, что сказал в шатре после похода. — Скорее небеса обрушатся на землю, чем я пожалею о том, что мы встретились. — А если это всё же случится? — хитро улыбается мужчина. — То, что обрушатся небеса? — скользит усмешка. — Если Вы только захотите, я сокрушу их, пускай даже моя жизнь оборвётся тогда же. — Не смей, — качает головой Тамариск. — Не думай даже о том, чтобы погибнуть. Я тебе что угодно позволю, только не это. — Разве что при одном условии, — ребячески улыбается Амариллис. Тамариск не успевает уточнить, что тот имеет ввиду, когда Амариллис, нависнув сверху, снова впивается в губы поцелуем, а после скользит ниже. На утро вся шея наверняка будет усыпана укусами и синяками, но Тамариску откровенно плевать на это, пока он наслаждается прикосновениями, граничащими между грубостью и лаской. Амариллис распознаёт реакцию тела до малейших мелочей, чувствует, где и как надо коснуться, чтобы выбить громкий вздох, и, нисколько не задумываясь, делает то, что хочет. Он ластится, трётся, будто бы стараясь насквозь пропитаться ароматом чужого тела, и продолжает фразу тогда, когда оставляет поцелуй за ухом: — Пообещайте мне, что наше «вместе» никогда не закончится. — Разве может быть иначе? — Тамариск убирает с чужого лица пряди чёрных волос, упавших на глаза. — И всё же, — готовится спорить Амариллис. Тамариск лёгким толчком заставляет Амариллиса лечь на спину, меняет их местами и без капли сомнения произносит: — Никогда, — твёрдо звучит он. — Никогда и мысли не допускай, что завтра или через сотни лет я решу, будто больше не нуждаюсь в тебе. Я перестану дышать в тот миг, когда с твоих губ сорвётся последних вздох. Это не любовь. Это хуже, это глубже, это не перестанет. — И мой последний вздох будет с Вашим именем на устах, — напоминает Амариллис. Больше они не разговаривают. Им легко обходиться без разговоров, понимать друг друга по взглядам, жестам, улыбкам и прикосновениям. Амариллис ни разу за свою жизнь не встречает никого, кто вызывал бы в нём хоть какие-то чувства, близкие к тому, что другие называют любовью, а сейчас упивается поцелуями и убеждается, что у него всё хуже, чем любовь. Потому что он своими же руками вкладывает в руки Тамариска единственный клинок, способный поразить его же. Потому что верит. Потому что знает, что Тамариск скорее воткнёт его в свою грудь, чем обернётся против того, кому отдал свою душу. Засыпает император уже тогда, когда в окна заглядывает солнце и свечи становятся не нужны, а Амариллис так и не смыкает глаз, оберегая чужой покой от малейших посягательств. Он прислушивается к происходящему, но тишина не нарушается звуками праздника, который наверняка продолжается и сейчас. С балкона веет утренним холодом, и Амариллис, поднявшись, закрывает створки, а после возвращается к кровати и, ощутив прикосновение печали, тихо произносит: — Я буду ждать столько, сколько потребуется.