Амарант

В тёмной комнате мерзко пахнет травами, которые долго варятся в котле. Скабиозе на запах плевать, но постоянно она не смогла бы жить в подобных условиях, а потому внутренне она радуется тому, что покои Аконит находятся слишком далеко от гарема. Женщина, нисколько не противясь присутствию незваной гостьи, читает что-то на незнакомом языке, бросает в котёл щепотки сухих листьев и измельчённые корни, и покорно выслушивает жалобы, бесконечно срывающиеся с губ Скабиозы: — Ненавижу! — зло вскрикивает она. — Мерзавка! Предательница! И ведь ей ничего не сделали! Такое нельзя прощать! — В чём проблема? — лениво откликается Аконит. — Хочешь избавиться от неё — избавься. Долго разве? — Ты издеваешься? — рявкает Скабиоза, взмахнув руками. — Ты представляешь, что со мной сделает Амариллис, если хоть один волос упадёт с головы этой твари? — Представь, что с тобой сделаю я, если ты что-то заденешь здесь, — миролюбиво предлагает Аконит. — Амариллису уже ничего и не останется. Скабиоза внимает предупреждению, больше похожему на угрозу, зная, что слов на ветер Аконит не бросает. Наложница опускается на стул, первый, который оказывается рядом, пальцами зарывается в волосы и окончательно портит причёску. Косы наверняка придётся заплетать заново. Девушка вновь вспыхивает, вскакивает и, не удержавшись, пинает стул, а затем возвращает его на место и заводится заново: — И Амарант с чего-то над ней трясётся! — ходит по кругу Скабиоза. — Да и плевать бы на них на всех, но повелитель вызывает её к себе! Не чаи же они там распивают? А если эта крыса родит наследника? Повелитель мгновенно распустит гарем — он же кроме Амариллиса и видеть никого не хочет, только слепому это непонятно. Мать наследника будет жить в лучших условиях, Амарант тоже останется во дворце, а я? Со мной что будет? — Чего ты от меня хочешь? — прямо спрашивает Аконит. — Тебе будет нужна помощь — скажешь, и я помогу. Мне ведь не сложно. Но только если ты заплатишь цену, которая будет соответствовать услуге. А сейчас иди лучше к себе, пока тебя не хватились, и готовься к вечеру. Может быть, сегодня повелитель захочет видеть тебя? Скабиоза решает, что в самом деле лучше уйти, чем в приступе гнева зацепить что-то важное для ведьмы и заплатить за это жизнью. Девушка прощается, вылетает за дверь и едва не сталкивается с Эдельвейс. Все эмоции, до того бушующие, вмиг сковываются цепями, и Скабиоза даже пытается приветливо улыбнуться, но не здоровается и не задерживается. Эдельвейс провожает её задумчивым взглядом, заходит за поворот коридора, сопровождаемая служанкой, и мысленно возвращается ко вчерашнему вечеру. В её голове всё ещё раз за разом прокручивается разговор двух наложниц, подслушанный ею, надо признать, совершенно случайно. Вечер наступает неотвратимо. Эдельвейс уже перестаёт удивляться тому, как каждый её день неизменно проходит по одному распорядку: она живёт в ожидании вечера, потому что именно вечерами во дворце закипает жизнь. С раннего утра император всеми со своими войсками пропадает то в столице, то и вовсе за её пределами, и лишь с их возвращением вечером активизируются абсолютно все, начиная от последних служанок и заканчивая первой наложницей Тамариска — прекрасной Амарант. Сегодня Эдельвейс уже привычно позволяет заплести ей волосы, сменяет платье и, не поймав на себе ни одного взгляда, вступает в огромный зал. На неё после гибели наследника и короткого похода, закончившегося уничтожением южных племён, смотреть боятся. Вчера Эдельвейс впервые видит Амариллиса после похода, но не находит в себе сил даже пересечься с ним взглядами, всё ещё храня в себе воспоминания о том дне, когда мужчина на её глазах оборвал жизнь того, к кому она питала самые тёплые и нежные чувства. Сегодня же у Эдельвейс никто не спрашивает о её желаниях: смотритель, часто находящийся рядом с наложницами во время пиров, глазами указывает ей на кувшин с вином, и та всё понимает. Девушка поднимается, уже даже не обращая внимания на золотую цепь, хотя во всём зале скованы лишь её руки, вместе с кувшином приближается к императору и, глубоко поклонившись, чтобы не обратить на себя ни капли его внимания, мерно наливает напиток в кубок. — Ты что-то хочешь? — лениво интересуется Амариллис, когда Эдельвейс останавливается возле него и наклоняет кувшин. — Почему Вы так решили? — негромко отзывается Эдельвейс. — Чувствую, — в голосе звучит улыбка. — Судя по твоим эмоциям, твои мысли сейчас лишь о том, как бы отравить моё вино. Или хотя бы разбить этот кувшин об мою голову. — Вы, как и всегда, удивительно проницательны, — девушка сама не замечает, как с её губ срывается ответная шутка, но Амариллис звонко смеётся, обращая на себя внимание императора, и жестом отсылает наложницу. — Позволишь поинтересоваться, что тебя позабавило? — спрашивает Тамариск. — Вдруг и мне станет весело. — Среди наложниц, выбранных Вами, впервые оказалась та, кто не только хороша лицом, но и остроумна, — высказывает странный комплимент вкусу императора Амариллис. — Хочешь сказать, до Эдельвейс я не отличался хорошим вкусом? — скучающе спрашивает Тамариск и получает ответ, который полностью его удовлетворяет: — Какая разница, сколько у Вас наложниц и как они хороши собой, если не будет никого лучше меня? В этом случае можно только восхититься Вашим выбором. Остаток вечера проходит спокойно. Эдельвейс больше никто не трогает, и она занимает себя разговором с Амарант, которая рассказывает ей о своих планах, касающихся столицы. Фаворитка Тамариска имеет дозволение на то, чтобы по своему усмотрению менять устройство города, и вовсю этим пользуется: под её покровительством открываются школы и приюты. Смотритель оказывается рядом как раз в то мгновение, когда Амарант увлечённо рассказывает о новой школе, и покорно дожидается, пока та закончит, не получив дозволения приблизиться. Девушка, оборвав речь, без капли неприязни улыбается и кивает, и подошедший мужчина склоняется к Эдельвейс: — Тебя хочет видеть Повелитель. — Сейчас? — девушка тайно надеется на положительный ответ, но ей хватает сил на то, чтобы удержать маску невозмутимости на лице, когда она слышит: — Сейчас. У себя. Эдельвейс легонько кивает и отвечает улыбкой на обеспокоенный взгляд Амарант. Ей нельзя задерживаться, но она всё же, поднявшись, успевает осторожно коснуться пальцами плеча подруги, чтобы успокоить её хоть сколько-то. Амариллис провожает удаляющуюся девушку равнодушным взглядом и возвращается к беседе с императором. После той ночи одно только присутствие в покоях императора должно внушать животный ужас, но, кажется, меч Амариллиса забирает жизнь не только Граната, но и самой Эдельвейс, потому что она не чувствует ничего, кроме желания, чтобы всё скорее началось и закончилось. В спальне никого нет, и девушка, не зная, сколько ей придётся ждать, покорно садится на постель, а затем и вовсе откидывается назад и тонет в мягком одеяле. Повсюду распространяется дурманящий аромат благовоний. Вино и усталость делают своё дело, и Эдельвейс почти мгновенно засыпает. После той ночи в беседке ей снятся либо кошмары, в которых девушка из раза в раз переживает одно и то же, либо сцены, наполненные счастьем, которые никогда не воплотить в жизнь, и от них становится ещё хуже на утро. Этой ночью Эдельвейс не видит во сне ничего. Она спит долго и крепко, просыпается, когда солнце уже высоко в небе, и не сразу понимает, где находится, успев отвыкнуть от вида. Вокруг как-то слишком спокойно, очень необычно и напрягающе. Эдельвейс, ругая себя за то, что уснула, откидывает в сторону одеяло, садится в постели и, бросив взгляд на балкон, так же резво возвращается в прежнее положение и достаточно умело притворяется спящей. Положение наложницы позволяет ей наблюдать за тем, что происходит на балконе, без страха быть рассекреченой. Амариллис, сидя на ограждении, что-то рассказывает императору, выглядя при этом до невозможного беспечно и жизнерадостно, по-домашнему уютно, хотя в его внешнем виде не меняется ничего. Лица Тамариска Эдельвейс не видит, но слышит его бархатный смех и, хотя много раз присутствовала на праздниках и слышала смех императора, удивляется тому, как чисто и открыто он звучит. Впервые Эдельвейс видит эту сторону Тамариска, становясь случайным свидетелем, и от того ей становится ещё больнее от осознания, что в её собственном положении ничего не изменится. Эдельвейс не хочет любви Тамариска. Она его боится, пытается избежать каждого взгляда, упавшего даже ненароком. Она хочет свободы, которой ей никогда не получить, хочет оставить этот дворец и город в прошлом и никогда больше их не видеть. Если бы только она могла сама выбирать свою судьбу, она бы предпочла что угодно, но только не вечное заточение в золотой клетке. Амариллис выходит с балкона первым, проходит мимо постели и, выйдя в коридор, негромко хлопает дверью. Тамариск останавливается рядом с кроватью и негромко спрашивает: — Не спишь? Не отвечать опаснее, чем отвечать, поэтому Эдельвейс, сев в постели, произносит: — Не сплю. Тамариск, по крайней мере внешне, не злится. Он быстро осматривает Эдельвейс, кивает ей и направляется к двери, попутно обронив: — Возвращайся к себе. Эдельвейс, понимая, что ей придётся долго ждать другого шанса застать Тамариска в хорошем настроении, сметает себя с кровати и, быстро оправив смятое платье, в котором уснула, окликает его: — Повелитель, — девушка, опасаясь увидеть тень раздражения на лице, опускает голову, а после и вовсе глубоко кланяется, — могу я попросить Вас? — Попробуй, — разрешает император. — Могу я снова выходить в город вместе с госпожой Амарант? — Эдельвейс осторожно продолжает: — Мне запретили это делать. Тамариск о запрете, разумеется, знает, потому что сам его и наложил, но он уверен, что, если откажет, следующей просить будет Амарант, а ей император отказать не сможет. Мужчина раздумывает недолго, равнодушно пожимает плечами и, к удивлению Эдельвейс, легко соглашается: — Я скажу Амариллису, — и продолжает: — Это всё? — Да, — пытается сдержать облегчённый вздох Эдельвейс. — Благодарю Вас. — Не оступись, — предупреждает Тамариск. — Тебе уже было прощено то, что не прощается. Второго такого раза не будет. — Я знаю, — звучит коротко. Тамариску ответ, кажется, и не нужен. Он выходит за дверь, а Эдельвейс, сделав шаг назад, садится на постель и глубоко вздыхает, переваривая то скопление эмоций, которое оказывается внутри после недолгого разговора. Нужно подняться, взять себя в руки и отправиться к Амарант, которая, как и всегда, будет бесконечно рада видеть свою подругу, а после вновь открыть для себя столицу. Эдельвейс, сколь бы её не впечатлил город, в первую очередь просит дозволения выйти не ради себя, а ради Амарант, чтобы та смогла показать ей все свои труды. На улице тонким слоем лежит снег, но северные ветра не проникают во двор, защищённый высокими стенами дворца. Амариллис провожает Амарант и Эдельвейс взглядом, холодным и острым, как отколовшийся кусочек льда, когда те забираются в карету, и оправляет на себе длинную меховую накидку, которую носит не столько из боязни замёрзнуть, сколько из нежелания вызвать у Тамариска тень недовольства на лице. Император, будто чувствующий, о чём думает Амариллис, оборачивается и осматривает его придирчивым взглядом, не скрывая того, что нарочно ищет причину пристать. — Что-то не так, мой Повелитель? — голосом, донельзя наполненным покорностью, спрашивает Амариллис. — Если мне захочется, я всё равно найду, что не так, — серьёзно откликается Тамариск, но скрыть лёгкую улыбку после ему не удаётся. — Хватит тратить время. Идём. — Я буду стараться изо всех сил, чтобы Вы остались мною довольны, — Амариллис бросает последний взгляд на ворота, за которые выехала карета, и, отмахнувшись от беспокойных мыслей, ступает за императором. Зимой Жасмин ничуть не хуже, чем летом. Эдельвейс впервые за долгое время вдыхает воздух, который кажется ей совершенно иным — наполненным свободой и лишённым любых печалей, едва ли не искрящимся от лёгкого мороза. Поездка продолжается недолго, и вскоре две наложницы императора вместе со слугами, которые идут следом с небольшими подарками, заходят в огромное здание, отстроенное по приказу Амарант, которое она же приказала сделать школой для детей из бедных семей. Несколько часов девушки проводят с детьми, и за это время Эдельвейс ни разу не замечает, чтобы с приветливого лица Амарант сошла улыбка. Она уделяет время каждому, подолгу выслушивает успехи и неудачи, а после, получившая прекрасное образование, учит детей игре на музыкальном инструменте. Лишь тогда, когда уже начинает темнеть, Амарант вместе с Эдельвейс покидают школу и останавливаются на крыльце. — Прости, если утомила сегодня, — с беспокойством произносит Амарант. — Я просто увлекаюсь и совсем не замечаю, как течёт время. — Вам не о чем беспокоиться, — качает головой Эдельвейс. — Я рада видеть Вашу улыбку, остальное не имеет значения. Мне здесь понравилось. Мимо ступеней шагает старуха, лица которой не видно под капюшоном. Она, опираясь на трость, двигается совсем медленно, подскальзывается на тонком льду и едва не падает, но Амарант, резво спустившись вниз, подхватывает её и помогает устоять, за что получает благодарность старческим скрипучим голосом: — Спасибо тебе, госпожа, — старуха откидывает с головы капюшон, и на её лице, загорелом и морщинистом, похожем на запечённое яблоко, ярко выделяются живые и внимательные глаза. — Позволь мне отблагодарить тебя за твою доброту. — Не стоит, — мягко улыбается Амарант. — Вы живёте где-то недалеко? Я прикажу, чтобы Вас проводили домой, не нужно ходить одной, когда на дорогах такой лёд. — А как же не ходить одной, когда проклятая война забрала у меня четырёх сыновей? — неожиданно зло отзывается старуха, мгновенно растеряв прежнее дружелюбие. — Чего ради всё это? Да будут прокляты и император, и его генерал! Мне теперь до самой смерти жить одной, — последнее она произносит тише, а дальше звучит спокойно: — И тебе, девочка, тоже одной. Тебе не будет дозволено родить ребёнка, он тебя убьёт, ещё не появившись на свет. Знаю, что не поверишь, не послушаешь, забудешь, но знаю и то, что он станет твоей гибелью. Амарант с каждым словом мрачного предсказания всё сильнее хмурится. Она ничего не отвечает, отступает назад и взглядом указывает воинам на старуху, чтобы те, слышавшие весь разговор, проводили её, как и пообещала девушка. Эдельвейс спускается следом, подхватывает подругу под руку и обеспокоенно заглядывает в глаза, мигом позабыв о всех своих страхах и проблемах. — Как Вы? — спрашивает Эдельвейс. — Не берите в голову эти слова, мало ли, что скажет безумная старуха? — Я не беру, — качает головой Амарант. — Но как бы мне хотелось в самом деле родить ребёнка. Повелителю нужен наследник. — Но ведь, — нерешительно начинает Эдельвейс, — у императора огромный гарем. Если дело только в наследнике... — Дело не только в наследнике, — снисходительно улыбается Амарант. — А Повелитель ни на кого из гарема, в том числе и на меня, смотреть не желает. Но я знаю, что он хотел бы, чтобы наследника ему родила я. — Вас это не обижает? — Как я могу обижаться на то, что мой брат счастлив? — Амарант оборачивается в сторону дворца и решает: — Давай возвращаться. Наложницы шагают мимо здания школы, не заметив чёрной кошки, умывающей мордочку на ступенях крыльца, и забираются в карету, в которой возвращаются во дворец. У входа их встречает Амариллис. Он ненадолго задерживает Амарант, расспрашивает о поездке, но та отвечает коротко и, сославшись на усталость, уходит к себе. Эдельвейс хочет следовать за ней, но Амариллис жестом приказывает ей остаться и, дождавшись, пока Амарант уйдёт, спрашивает: — Что произошло в городе? Соврать Амариллису невозможно, и дело даже не в том, что он почувствует ложь, а в том, что физически не выйдет открыть рот и сказать то, что не соответствует истине. Эдельвейс кратко пересказывает встречу со старухой, понимая, что именно этого ждёт от неё мужчина, и тот без дальнейших распросов отпускает девушку. Амариллис выходит на улицу, опускается на ступени крыльца и почти незаметно улыбается, когда ему на колени прыгает маленькая чёрная кошка. Она мгновенно разваливается, вытягивается, выглядя не по-настоящему в лучах лунного света, и начинает громко урчать, когда Амариллис гладит её. — Как ты тут оказалась? — любопытствует Амариллис, не рассчитывая на ответ. — Случайно или нарочно ко мне пришла? Нехорошо будет, если тебя заметят. Ворота минуют двое воинов, которые по приказу Амарант провожали старуху. Амариллис, их и дожидаясь, подзывает их ближе и, когда те, остановившись рядом, склоняют головы, без предисловий спрашивает: — Вы довели её до дома? — Да, господин, — отзывается тот, что постарше. — Утром вернётесь туда и убьёте её, — приказывает Амариллис и поднимается, а кошка, спрыгнувшая с его рук, растворяется в темноте. Мужчина поднимается по ступеням и возвращается во дворец. Он минует длинные коридоры, прислушиваясь к тому, как за окном бушуют ветра, предвещая скорую метель, и двигается вглубь здания. Стражники перед покоями императора расступаются, а после, повинуясь жесту Амариллиса, вовсе исчезают. Он закрывает за собой двери, беглым взглядом окидывает спальню, не находя и малейших изменений в привычной обстановке, и проходит дальше. Тамариск лишь на мгновение отрывается от свитка в его руках, затем возвращается к бумаге и буквам на ней, но краем глаза наблюдает за тем, как Амариллис, не произнёсший ни слова, снимает с себя длинную меховую накидку и, отложив её на кресло, садится на постель. — В чём дело? — негромко спрашивает Тамариск. — О чём Вы, мой Повелитель? — беззаботно усмехается Амариллис. Он откидывается назад, наконец позволяя себе расслабиться, и вздрагивает, когда, не ожидая, чувствует, как его волос мягко касаются длинные пальцы. Амариллис придвигается ближе, поворачивается и лицом утыкается в тёплый бок. Его ладонь забирается под одежду, скользит по телу, и в этом жесте так мало похоти и так много ласки, что он сам себе удивляется. Тамариск, продолжая перебирать пряди волос, отвечает: — Я задаю вопрос, а ты отвечаешь. Что-то ведь произошло? — Только вспомнилось прошлое, — неразборчиво бурчит Амариллис. — Право, это совсем не стоит Вашего внимания. Вам не о чем тревожиться. — Не тебе решать, о чём мне тревожиться, — резко отвечает Тамариск, но не прекращает незамысловатой ласки, и Амариллис от прикосновений тает, быстро теряя связь с реальностью. — Сколько из тебя не вытрясывай, останешься при своём. Упрямый мальчишка, а ведь старше меня. Не быть тебе мудрецом, которые сидят в городе, рассказывая истории о минувшем. — Не быть, — покорно соглашается Амариллис. — Мне до того времени вряд ли дожить. Тамариск поднимается для того, чтобы убрать свитки и затушить свечи, и лишь после возвращается в постель. К тому времени Амариллис успевает, преодолевая желание провалиться в сон, снять с себя лишнюю одежду и перебраться к изголовью. Он сдаётся подступающему сну, но до того чувствует, как его обнимают сильные руки, а нос, уткнувшийся в висок, опаляет кожу горячим дыханием. Тамариск твёрдо произносит: — И не тебе распоряжаться своей жизнью. И ты сам, и твоя жизнь принадлежите мне, а я не позволяю тебе умирать. Не забывай об этом. — Не забуду, — отзывается Амариллис. — Разве я могу? Ответа он уже не слышит — Тамариск и не отвечает. Он прислушивается к размеренному дыханию, догадывается, что Амариллис уснул, но сам даже не пытается спать, потому что не может унять тревогу в сердце. Даже спустя столько времени слишком яркими остаются воспоминания, где Амариллис умирает на его руках, а Тамариск не может ничем ему помочь. Лишь только держа его в своих руках, слыша дыхание и ощущая упрямое биение сердца, Тамариск убеждается в том, что Амариллис действительно жив и всё ещё с ним. — У меня без тебя не получится. В чём угодно сомневайся, только не в этом.