Амарант

На тёмном небе краснеет протяжённая полоса, предвещая скорый рассвет. Ночной воздух колючий и свежий, едва не потрескивающий от мороза, и холод его неприятно режет лёгкие при каждом вздохе. Вязкая темнота не мешает Амариллису рассмотреть каждую мелочь на дворе, вид на который открывается с балкона, но даже так его лицо остаётся хмурым. После той битвы, в которой он едва не погибает, всё чаще его тело подаётся то усталости, то холоду, которые прежде были ему чужды, и это впервые за долгую жизнь вызывает отвращение к человеческой плоти. Омерзение это было незнакомо Амариллису до тех пор, пока он сам не испытал слабость, и сейчас оно направлено исключительно на себя. Амариллис возвращается в комнату, погружается в тепло, но нисколько не согревается. Тамариск, не отрываясь от свитка, лежащего перед ним, жестом подзывает Амариллиса и, когда тот останавливается позади, на ощупь находит чужую ладонь и переплетает пальцы со своими. Вмиг становится теплее, будто бы до того и не было ни пожирающего холода, ни горящей ледяным огнём ненависти к себе. Амариллис, не разрывая сплетения пальцев, грудью прижимается к горячей спине и лицом утыкается в шею. Его губы оставляют дорожку поцелуев от затылка до плеча, зубы слегка прикусывают смуглую кожу, и Амариллис слышит, как тихо выдыхает Тамариск. С усмешкой он спрашивает: — Что такое? — Чем бы Вы не занимались, разве это важнее меня? — не отстраняется Амариллис. — Ничего не будет важнее тебя, — серьёзно отвечает Тамариск. — Иначе у тебя не получалось бы отрывать меня от любого дела. Тебе всё мало, а я тебе даже отказать не могу. — Мне Вас всегда будет мало, — Амариллис кончиками пальцев ведёт по оголённой спине, на миг касается края брюк и поднимается обратно. — Могу я задать вопрос? — Попробуй, — разрешает Тамариск. Амариллис разворачивает его к себе, ненадолго касается губ, будто бы только пробуя на вкус, и смотрит внимательно и серьёзно, так, словно от ответа будет зависеть его жизнь. — Если в Вашем распоряжении будет вечность, Вы захотите разделить её со мной? — Да, — ни на миг не задумывается Тамариск. — Иначе и быть не может. Почему ты спрашиваешь? Амариллис в ответ отрицательно качает головой и вновь целует, теперь уже глубже и дольше, этим поцелуем без следа стирая все те мысли, которые успели плотно засесть внутри. Дыхание совсем немного сбивается, в груди зарождается жар, быстро распространяющийся по всему телу, а умелые, давно изучившие сильное тело пальцы Тамариска касаются самых чувствительных точек. От каждого такого прикосновения становится невыносимо хорошо. Через два часа, когда на улице уже светлеет, и с каждой минутой ночь всё решительнее оставляет столицу, Амариллис в горячей воде в купальне растекается от того, как Тамариск то разминает его шею и плечи, то ласково и даже бережно оглаживает бёдра и поднимается ладонями к низу живота. Сонливость совсем немного мешает, но и без неё Амариллису сейчас уютно и спокойно, и не хочется даже двигаться. Это и не нужно: Тамариск сам смачивает и промывает чужие волосы и жёсткой щёткой массирует тело, смывая с него не столько грязь, сколько всеобъемлющую усталость. — Спишь? — спрашивает после долгого молчания Тамариск, не прекращая ласковых прикосновений. — Нет, — мгновенно откликается Амариллис, стараясь придать голосу бодрости. — Врёшь. Амариллис с явным нежеланием высвобождается из объятий, но лишь для того, чтобы, развернувшись, бросить оскорблённый взгляд и своим видом доказать правдивость сказанного. Он тянется ближе, целует губы, уже распухшие от поцелуев и, оторвавшись, произносит по обыкновению прямо, без доли смущения: — Не хочу спать. Хочу Ваш член у себя во рту. Сейчас, — и отказать ему вновь совершенно невозможно. Тамариск зарывается пальцами во влажные волосы и поглаживает кожу головы в поощрительном жесте, словно перед ним не человек, а послушный питомец, но именно от такого обращения с собой Амариллис разве что не скулит, пока его губы обхватывают головку и скользят ниже, вынуждая член погружаться в горячий рот целиком. Амариллису ни одна мысль не приносит столько удовлетворения, сколько та, что лишь он способен доставить удовольствие, не сравнимое ни с чем. Он громко причмокивает, демонстрируя собственное наслаждение, и поднимает глаза вверх, сталкиваясь с пронзительным взглядом. — Ты хорошо стараешься, — одна рука лежит на чёрных волосах, полностью расслабленная, но второй Тамариск судорожно пытается нащупать что-то в качестве связи с реальностью, а цепляется лишь за сливающийся с полом борт ванной, на котором и сидит. — Ты меня своей покорностью с ума сводишь и знаешь это, но продолжаешь. Мне бы тебя за это выпороть, не жалея, но какой толк от наказания, когда ты будешь им довольствоваться? Тамариск отчётливо видит в зелёных глазах, затуманенных желанием, картину, которую подкидывает Амариллису воображение, и в следующую же секунду, не пытаясь сдержаться, Амариллис глухо и протяжно стонет. Он выпускает член изо рта, облизывает головку, размазывая языком слюну, смешавшуюся с выступившей смазкой, и выглядит при этом так возбуждёно и возбуждающе, что Тамариск не может оторваться от чужого лица. Амариллис сейчас — скопление нежности и похоти, жутко противоречит сам себе, но именно такой он каждый раз открывается перед императором. Утро безвозвратно сменяет ушедшую ночь, а на улицы империи окончательно опускается холодная зима, и всё погружается в долгую спячку — каждый день становится совершенно одинаковым, ничуть не отличающимся от предыдущего или следующего. Так незаметно для всех проходят несколько месяцев, спокойные, совсем не напоминающие бурное течение реки жизни. Вскоре на степь падают тёплые солнечные лучи и начинает сходить снег. Необычно рано для империи наступает весна, и её дыхание проносится по улицам столицы, протягивая за собой нить жизни. Для всех без исключения весна видится надеждой на то, что грядёт что-то хорошее, и только Эдельвейс, сидя в тёмной комнате, осознаёт, что, оказывается, всё это время могло быть и хуже. И это могло быть наступает прямо сейчас. Аконит перед ней — последняя надежда, и та стремительно теряется, потому что на её лице нет ничего, кроме брезгливой жалости, которую та не скрывает. Она совершенно безразлична к чужим мольбам, но до тех пор, пока она ещё не вышла за пределы комнаты, Эдельвейс хочет верить, что шанс у неё есть. — Я не стану это скрывать, ты думаешь, мне жизнь надоела? — теряет напускное радушие Аконит и, наклонившись, говорит совсем тихо, чтобы у их разговора не оказалось случайного свидетеля. — Может, ты ещё и попросишь меня разобраться с этой проблемой? Тебе жизни не хватит, чтобы расплатиться со мной даже за молчание, не говоря уже о помощи. — Пожалуйста, — цепляется за широкую юбку Эдельвейс, боясь, что женщина может уйти, — только не говорите ему, остальное неважно, я справлюсь сама, он ничего не узнает. Это будет конец, понимаете? Мне уже не выбраться, если он узнает, я не вынесу этого. Я прошу Вас. Аконит вместо того, чтобы ответить, шагает назад и рывком освобождается из слабой хватки, а затем, развернувшись, и вовсе покидает свою комнату, оставив Эдельвейс, горем придавленную к полу, наедине со своим отчаянием. Женщина шагает к тронному залу, но там слышит от воина, что император у себя, и направляется прямиком к покоям. Любого другого Тамариск наверняка не принял бы ранним утром, но Аконит никогда не беспокоит его зря, и воин, доложивший о её визите, впускает женщину внутрь. Аконит лишь за мгновение оглядывает комнату, но сама остаётся у двери и низко кланяется Тамариску, стоящему у небольшого стола. — Здравствуй, Аконит, — негромко начинает Тамариск. — Что произошло? — Повелитель, Ваша наложница, госпожа Эдельвейс, беременна, — зачитывает чужой приговор женщина. — Чего? — удивлённо звучит со стороны постели, и из вороха одеял выглядывает сонный Амариллис. — Ты ничего не перепутала? — Стала бы я беспокоить вас, если бы не была уверена? — вопросом на вопрос отвечает Аконит. — Я понял. Можешь идти, — разрешает Тамариск, и Аконит тихо исчезает за дверью. Амариллис садится на кровати, сложив перед собой ноги, и, сощурившись, пытается считать эмоции с непроницаемого лица. Отросшие волосы падают и закрывают обзор, и мужчина зачёсывает их назад, но они возвращаются в прежнее положение. Амариллис раздражённо хмурится и повторяет движение ладонью, и Тамариск, заметивший его попытки, улыбается и, приблизившись, сам убирает пряди назад. — У Вас будет наследник, — нарушает молчание Амариллис. — Вы счастливы? — Какого ответа ты от меня ждёшь? — слегка усмехается Тамариск. — Разумеется, положительного, чтобы, обезумев от ревности, сделать какую-нибудь глупость, — преувеличенно серьёзно отвечает Амариллис, вызывая этим весёлый смех. — Не знаю, сделала ли меня счастливее эта новость, но знаю, что я счастлив, пока ты со мной, — честно говорит Тамариск и, наклонившись, дарит осторожный поцелуй. — Хватит бездельничать, вставай, я придумал тебе занятие. — Я знаю одно занятие, которому я всегда буду рад, — звучит ответ, но Амариллис всё же выбирается из-под одеяла, не отказывая себе в том, чтобы несколько раз тяжело вздохнуть, попытавшись так надавить на жалость. Амариллис, выслушав приказ, находит Эдельвейс у покоев Аконит. Она стоит бледная и потерянная, привалившись к стене, и только благодаря этому держится на ногах. Девушка сначала вовсе не реагирует на появление Амариллиса, но он касается её плеча и одним прикосновением мгновенно стирает всё то разъевшее душу отчаяние, которое обрушивается на неё с вестью о будущем ребёнке. Взгляд наложницы приобретает осознанность, становится вопросительным, потому что всё ещё хочется надеяться на то, что появление Амариллиса сейчас — случайность. — Господин? — повисает в воздухе. — Что Вы, госпожа Эдельвейс? — качает головой мужчина. — Оставьте это обращение в прошлом, оно совсем не соответствует Вашему нынешнему положению. — Аконит рассказала, — даже не спрашивает Эдельвейс. — Если бы она не рассказала или, даже больше, помогла, если бы Вы захотели сделать что-то с ребёнком, Вас обеих ждала бы такая участь, что всё до этого показалось бы мелочью, — Амариллис и не пытается угрожать, но его слова звучат именно угрозой. — Повелитель пожелал, чтобы Вы оставили гарем. Теперь Вы будете жить неподалёку от госпожи Амарант. Позвольте мне проводить Вас. — Я знаю, где живёт госпожа Амарант, — устало произносит Эдельвейс, но не отказывается, сомневаясь, что у неё есть такое право. Весть наверняка ещё не разнеслась по дворцу, но Эдельвейс уже кажется, что на неё направлены тысячи острых взглядов. Она старается скорее пересечь длинные коридоры, но вместе с тем ей не хочется оставаться одной, потому что она уверена, что без Амариллиса к ней вернутся страх и ненависть, подавленные его присутствием. Эдельвейс не поднимает взгляд от пола, шагает вперёд и по вазам, стоящим на полу, определяет, где она находится. Проходя мимо покоев Амарант, Эдельвейс видит тень справа, спустя миг ощущает лёгкое прикосновение к плечу и с благодарностью выдыхает, потому что вмиг ей становится необычайно тепло. — Дальше мы сами справимся, — мягко улыбается Амарант мужчине. — Спасибо, что привёл Эдельвейс. Оставишь нас? Амариллис, нисколько не споря, почти незаметно кивает и разворачивается обратно, а в голове Эдельвейс на мгновение мелькает мысль, что, наверное, стоило бы попросить так же, и, может быть, Амариллис даже понял бы её. Амарант осторожно обхватывает тонкое запястье девушки и тянет её в свои покои. У них с Амариллисом, наверное, это семейное — так легко влиять на эмоции других людей, но хватает нескольких секунд, чтобы Эдельвейс утонула в том тепле, которым её окружает Амарант. В комнатах по обыкновению пахнет сладостями и вином, и эти ароматы, так полюбившиеся Эдельвейс, уже воспринимаются ею неотъемлемой частью самой Амарант. — Как ты себя чувствуешь? — нерешительно спрашивает Амарант. Такой простой вопрос, но на него так сложно ответить. Эдельвейс долго подбирает слова, но прямо выразить свои страхи ей не даёт чувство стыда, которое наверняка её разорвёт, стоит ей в присутствии Амарант хотя бы заикнуться о том, что она не хочет этого ребёнка. Поэтому девушка вместо того, чтобы поделиться переживаниями, которые Амарант и так наверняка считывает с лица, дотрагивается до чужой ладони и, подняв её, осторожно касается губами каждого пальца, ощущая холод серебряных колец. — Я не хочу об этом говорить, — качает головой Эдельвейс, зная, что наложница не будет настаивать на продолжении. — Вы можете поцеловать меня, пожалуйста? Амарант мгновенно исполняет это желание. Она целует мягко и осторожно, так, как никто и никогда не касался Эдельвейс прежде, и такие поцелуи раз за разом спасают девушку от страха и одиночества, постепенно становятся единственным, что держит Эдельвейс и не позволяет ей сорваться в пропасть, откуда уже не выбраться. Амарант отрывается от губ для того, чтобы убедиться в том, что дверь надёжно закрыта, скорее для спокойствия Эдельвейс, чем для своего, потому что знает, что без её разрешения в комнату не войдёт даже Тамариск, но не хочет, чтобы девушка в её руках была хоть сколько-то напряжена. Амарант ведёт Эдельвейс за собой, не проронив ни слова, останавливается у постели и, развернув девушку к себе спиной, ловкими пальчиками быстро справляется со шнуровкой корсета. Платье бесформенной кучей падает на пол, Эдельвейс переступает через ткань и не успевает обернуться, как сдавлено выдыхает, ощущая горячие губы на шее и ладони, скользящие от груди к низу живота. Амарант стоит близко-близко, опаляя кожу горячим дыханием, и целует совсем осторожно, стараясь не оставить на теле ни одного следа. Хочется показать всему миру то, что Эдельвейс уже занята, но себе Амарант признаётся в том, что Эдельвейс не принадлежит ей. Она не принадлежит и себе. Эдельвейс — собственность Тамариска, ею и останется и завтра, и через много лет, и даже Амарант не может ничего с этим сделать. Она отстранённо радуется тому, что Эдельвейс стоит спиной и не видит печали, мелькнувшей в зелёных глазах. Эдельвейс тянется к теплу, не боясь сгореть, отчаянно нуждаясь в нём, чтобы выжить, и это тепло даёт ей Амарант — вечно задумчивая и отстранённая, даже улыбающаяся лишь одними губами. — Ты уверена, что хочешь сейчас? — мягко спрашивает Амарант, и эта ласка в её голосе сводит с ума Эдельвейс, которая прежде боялась любых прикосновений. — Да, — торопливо отзывается она. Тело Эдельвейс в чём-то ещё остаётся угловатым и нескладным, как тело подростка, хотя она уже считается взрослой женщиной. Амарант лишена этой нескладности, она изящная и плавная, даже будто ненастоящая, и Эдельвейс в первый раз боится увидеть на красивом лице хотя бы долю отвращения, но страх этот существует лишь до момента, как во взгляде Амарант не проскальзывает откровенное любование чужой красотой. После к мыслям о собственном несовершенстве Эдельвейс ни разу не возвращается, все их Амарант пресекает на корню. Эдельвейс так хорошо в этих объятиях, как не было никогда. Она отдаётся без остатка, опускается на кровать, поддаваясь чужому желанию, и, стараясь пересилить стеснение, сама направляет длинные пальцы меж тонких бедёр. Амарант целует пухлые губы, не сдерживаясь, осторожно прикусывает их, улыбается, расслышав тихий стон, и одновременно с этим пальцами размазывает вязкую смазку между ног. Девушка, уже полностью изучившая чужое тело, действует уверено, но без лишней настойчивости, ласково смеётся тому, как от смущения заливает краска щёки Эдельвейс, и едва слышно произносит что-то ласковое, действуя не столько конкретными словами, сколько интонациями. — Госпожа Амарант, — негромко хнычет Эдельвейс, когда безобидная игра с её телом становится невыносимой мукой. — Что такое, моя девочка? — звучит обеспокоенно. — Нельзя же так, — обиженно произносит Эдельвейс, в очередной раз ощутив, как пальцы ускользают в самый неподходящий момент. — Вы просто дразнитесь. — Разве я могу отказать, когда ты так просишь? — ласково усмехается Амарант и очередным прикосновением выбивает из девушки резкий выдох. — Но позволь мне ещё немного полюбоваться тобой. Амарант губами касается небольшой груди, языком проводит по смуглой коже до ключицы и выше, зарывается носом в светлые волосы и наслаждается ароматом. Она слишком явно, слишком открыто распознаёт безоговорочное доверие, нависая сверху и вглядываясь в распахнутые глаза. Эдельвейс выгибается навстречу, пальцами зарывается в копну чёрных волос, портя причёску, но совсем не думает о том, чтобы извиниться, потому что мысли далеко отсюда. Все чувства скапливаются внизу, а все желания сводятся до одного. Амарант действует слишком умело, прекрасно осознавая то, какой будет реакция Эдельвейс на то или иное прикосновение, и балансирует где-то на грани, растягивая и чужое, и своё удовольствие, не желая обрывать его столь рано. Она сама не раздевается, но чувствует, как блуждают под тканью платья тонкие пальцы, и вздрагивает, когда Эдельвейс, гораздо менее опытная, сама того не осознавая, случайно задевает чувствительные места. — Хватит, — капризничает Эдельвейс, а в следующий миг слышит тихий смешок и ощущает, как пальцы в тот же миг покорно замирают. — Мне остановиться? — уточняет Амарант, наверняка правильно расценив слово, но продлевая эту игру. — Нет, — качает головой Эдельвейс, сползает ниже, пытаясь толкнуться навстречу, что у неё плохо выходит. — Хватит меня мучить. — Но ты такая милая, — улыбается Амарант. — Лежишь передо мною открытая и смущённая, даже в глаза мне смотреть боишься, а всё равно просишь. Разве я могу закончить так это быстро? — Пожалуйста, — снова просит Эдельвейс, и девушка, даже если не хочет, исполняет чужое желание, в этот раз не отрывается от юного тела и губами ловит стон, который лишь благодаря поцелую не разносится по всей комнате. После Эдельвейс не сразу отпускает Амарант из объятий, продолжая липнуть к горячему телу на постели, обвив его руками и ногами и лицом уткнувшись в шею. Амарант удаётся убедить девушку, чтобы та отпустила её, лишь обещанием, что она вернётся сразу же, как только попросит служанок снаружи принести больше сладостей. Наложница, приведя себя в порядок, выходит из комнаты, ожидая увидеть двух девушек, а вместо них встречает Амариллиса, который стоит за дверью. — Ты ещё здесь? — не удивляется Амарант. — Что-то забыл? — Подумал, будет лучше, если она узнает от тебя, — вздыхает мужчина и отделяется от стены, к которой привалился раньше. — Ребёнок не может родиться не в браке, ей нужно это понимать. — Ребёнок? — переспрашивает Амарант. — Эдельвейс носит ребёнка Повелителя, — объясняет Амариллис. — Я думал, ты уже знаешь. — Не знала, — качает головой Амарант, внешне нисколько не меняясь, и прислушивается к себе, но не чувствует злости или разочарования внутри, скорее лишь что-то, похожее на тихую печаль. — Я объясню ей. Думаю, что она поймёт. Что-то ещё? Амариллис смотрит серьёзно, даже слегка мрачно, склонив голову направо, словно ждёт, что Амарант начнёт разговор первой, но та непоколебимо молчит. Проходит долгая минута в тишине, прежде чем мужчина, сдавшись, заговаривает: — Ты знаешь, что я не буду вступаться за неё, когда всё вскроется, — не спрашивает он, звучит твёрдо, не оставляя шанса на то, чтобы попытаться переубедить. — Подумай хорошо о последствиях происходящего. Возможно, Повелитель будет милостлив, возможно, ему будет плевать. А может быть и такое, что он прикажет мне убить её, и я сделаю это, нисколько не колеблясь. — Если что-то подобное случится, это будет моей ответственностью, — твёрдо отвечает Амарант. — Я сама справлюсь. — Береги себя, — просит Амариллис и, не дожидаясь продолжения диалога, уходит. — И ты береги себя, — отвечает в пустоту Амарант. Она знает, что Амариллис прав, как знает и то, что он обязательно вступится за сестру, когда это потребуется, но рушить его счастье собственным эгоизмом Амарант не хочет больше, чем не хочет лишаться отношений, которые заставляют её чувствовать себя живой. И пускай чувства между двумя наложницам запретны и непонятны даже им самим, потому что за развитием отношений Амарант уследить не успевает, она очень хочет надеяться на то, что ей не придётся быть той, кто толкнёт Эдельвейс в могилу. — Ребёнок, — внезапно вспомнив, в тишину произносит она. — У Эдельвейс будет ребёнок. Она родит наследника. Если бы Амарант была знакома зависть, она обязательно завидовала бы тому, что Эдельвейс носит ребёнка, пока сама Амарант несколько лет безуспешно пытается забеременеть. Но вместо этого в её душе просыпается сочувствие — совсем немного к себе, но больше к Эдельвейс, вынужденной родить ребёнка тому, кого она ненавидит и боится. — Бедная девочка, — печально вздыхает Амарант.