Кость из птичьего крыла

Нарсе   В соседней комнате раздался крик, болезненный, протяжный.  Нарсе наполнил чашу водой, бросил взгляд через дверной проем: женщина на кровати вцепилась в руку спутника, невидящие глаза смотрели вдаль, куда-то на Изнанку. Вот почему женщины обычно ладят с Изнанкой лучше мужчин и способны дольше сохранять там разум: именно они приводят на Эту Сторону новых людей. Рождение отчасти напоминает вызов фраваши, и там и там Неизвестное превращается в Проявленное. Но вызов двойника — это искаженное, перевернутое подобие, он служит только для убийства. Роды — вот подлинная, самая могущественная магия. Нарсе вытер пот со лба. Вода была для роженицы, но сам он тоже не удержался от пары глотков: его разум чуть-чуть приоткрыт, ровно настолько, сколько нужно лекарю, чтобы следить за самочувствием пациента и быть уверенным, что все идет как надо. И даже это было больно. Ребенок должен был вот-вот появиться на свет. Нарсе поднес чашу к губам женщины. Она долго и жадно пила, и лишь после этого, моргнув, посмотрела на Нарсе — точнее, впервые за долгое время увидела его, а не то, что видела до этого.  В ее майнью возникло: «Это так и должно быть?» в частоколе страха. Это были ее первые роды. Нарсе послал ей ободряющее «Все замечательно». Женщина увидела, что он говорит правду, страх ушел из ее мыслей. Ее сотрясла схватка. Между ног показалась маленькая красная безволосая головка ребенка. Все в самом деле шло удивительно хорошо. Да, это было тяжело и чудовищно больно… Но по меркам родов — небывало легко, невероятно быстро; даже не понадобится ничего зашивать. В голову Нарсе даже закралась мысль: а что, если этот ребенок…  Он перерезал пуповину. Девочка была страшно уродливая и сморщенная, то есть оказалась совершенно обычным, здоровым младенцем. Нормальный рост и вес, хороший, не синюшный цвет кожи. С дыханием и биением сердца тоже все было в порядке. Но вместо того, чтобы заплакать после первых вдохов, она молча, со странной серьезностью взглянула на Нарсе миндалевидными серыми глазами, и он укрепился в своей догадке. Он положил ребенка на грудь матери. Женщина взволнованно прижала младенца к себе, ее трясло от двойного облегчения — физического и эмоционального. Девочка присосалась к груди, но время от времени продолжала коситься на Нарсе удивительно осмысленным взглядом. Ему стало немного не по себе, как когда смотришь на чужого фраваши. — Спасибо, — выдохнул мужчина. Его майнью была открыта все это время, и в гораздо большей степени, чем у Нарсе: он делил со спутницей все, что она чувствовала. Сейчас по его щекам текли слезы. Нарсе не был единственным врачом в Эраншахре, к тому же не принадлежал к роду Совы, но люди доверяли ему не меньше, а может, даже больше других лекарей: и из-за того, что он советник князя, и из-за целительского фарна. В этот раз, к счастью, фарн не пригодился. Нарсе так и сказал: — Я ничем не помог. Только следил. Твоя спутница все сделала сама, как в идеале и должно быть. — И все-таки младенец был очень необычным, Нарсе одолевало любопытство, он спросил: — Отец девочки — ты? Иногда, хоть и редко, женщины скрывали имена отцов, если по какой-то причине не хотели доверять младенцев их заботе; так или иначе, все дети рода в той или иной степени были общими. Но сейчас вопрос был не об этом. Майнью обоих осветилась гордостью: «Это ребенок от Запечатления». — Какие вы счастливцы! — сказал Нарсе, обрадовавшись и самому факту, и тому, что угадал правильно. — Я всего второй раз в жизни вижу такое дитя. Дети от Запечатления были отмечены особой связью с Изнанкой; они всегда успешно договаривались со своими фраваши, ни разу не было такого, чтобы дитя от Запечатления погибло или сошло с ума во время испытания взросления. Их фраваши всегда обладали огромной силой, а сами они — редкими и могущественными фарнами. Считалось, что они приносят своему роду большое благополучие и славу. Но важнее всего, что дети от Запечатления были настоящей радостью и облегчением для родителей; про обычного ребенка никогда неизвестно было, потеряешь его или нет, половина детей испытание взросления не проходила — поэтому родители часто не осмеливались любить детей в полную силу, а тем, кто осмеливался, слишком часто приходилось пожалеть об этом. — Ее отцом был Тиридат из клана Ворона, — едва слышно проговорила женщина. Она была слишком слаба для речи, поэтому продолжила в мыслях: «Я совсем не знала его, но кажется, он был хороший человек». — Дурно так говорить, но — я рад, что не успела узнать, — с тенью ревности сказал ее спутник. Женщина тихо засмеялась: «Запечатление кажется чем-то романтичным только тем, кто сам с ним не сталкивался. Мы с ним сделали то, что должны, и не более того. Ты ведь знаешь, я бы не хотела провести жизнь ни с кем, кроме тебя». — Что с ним случилось? — спросил Нарсе. Ясно: если бы Тиридат был жив, он, конечно, не пропустил бы рождение дочери, даже если с матерью его ничего не связывало. «То же, что и со всеми — война». — Пусть его вспоминают долго и тепло, — сказал Нарсе, соединив руки в жесте поминовения. — Уверен, он был бы рад увидеть это прекрасное дитя. Вы уже знаете, как назовете ее? — Мы думаем назвать ее Анахитой, — сказал мужчина. — Может быть, наша девочка будет такой же сильной и несгибаемой, и в ней так же воплотится дух нашего народа. Нарсе криво улыбнулся. Князь Ардашир не будет рад это услышать. В честь отважной Анахиты, предводительницы клана Сов, страдалицы, верной идеалам арья, которую злобный князь замучил ради своих безумных мечт о мире с убийцами, теперь называют детей… В любом случае пусть ему сообщит об этом ребенке кто-то другой, не Нарсе. Кто-нибудь непременно расскажет, дитя от Запечатления — большое событие.  А Нарсе теперь вообще не хотел ни видеть князя Ардашира, ни говорить с ним.  Потому что на следующий день после собрания он все же решился расспросить князя откровенно — и после этого все стало совсем плохо.   «Если уж взялся хитрить с судьбой, бери на себя и ответственность держать чужие нити в ладони». Нарсе хорошо запомнил эти слова и все время крутил их в голове. С каждым витком их зловещий смысл обнажался все больше. У него было право приходить в грот Ардашира без приглашения. Было оно и у Юстина, и — наверняка — у многих других: узы спасенной жизни действовали в обе стороны. Но вряд ли многие часто пользовались этим правом. Нарсе — раньше пользовался, и осознавал, что его удостаивают особого доверия и близости, хоть и не понимал, за какие такие заслуги… Обстановка в гроте была полна живого беспорядка. На полу и кровати была разбросана одежда и много совиных перьев, и он отметил, что прибор из белой глины для заварки настоя из листьев куста, который в стране Чин называли ча, давно не мыли. Однако Нарсе, несмотря на его любовь к организованности, здесь всегда нравилось. Лучи вечернего солнца еще падали сквозь узорное стекло световых колодцев в потолке, но в гроте уже горели несколько светильников разных форм и размеров. Пахло уютом и покоем: шерстью и пылью, смолистым деревом, звериными шкурами, бумагой и кожей манускриптов… Книги часто менялись (но некоторые оставались и навсегда), и разнообразие чтения порой поражало воображение. Сегодня на столе лежали сугдийский перевод «Искусства войны» Сунь-цзы (из тех книг, что Нарсе уже не раз здесь видел), какая-то поэма на санскрите, а также сложенные вместе один из томов «Географии» Птолемея и чинский трактат тоже по географии; на кровати же — пара развлекательных романов из Бизанта, один — авторства Апулея, другой — Петрония Арбитра, оба, как Нарсе слышал от Юстина, довольно похабные. Вот только в этот раз ему не хотелось ни наслаждаться уютом, ни изучать книги. Он остановился под аркой прохода в спальню, как тень. — Мой князь, — сказал он. Бесцветность собственного голоса занозой вонзилась под кожу. Князь полулежал в кровати. И хуже всего, что сегодня он не выглядел ни суровым, ни отстраненным — может, он даже привычно потянулся бы к Нарсе мыслью, если бы у того разум не был захлопнут, как печная заслонка... — Здравствуй, Нарсе. — У меня есть вопросы, мой князь. И они вам не понравятся. Может, вам лучше сразу меня прогнать… Ардашир с легкой насмешливостью сказал: — Позволь, я сам решу, что лучше. — У скольких Сплетателей Нитей вы побывали?  Почему-то Нарсе думал, что Ардашир будет уклоняться от ответов… Зря.  — Я прихожу ко всем им. Нарсе растерянно хлопнул ресницами: — Провожаете в последний путь Сплетателей всех двенадцати кланов? — Да.  — И давно? — Уже несколько лет. Нарсе вроде бы и приготовился к чему-то подобному, и все же, когда он озвучил свою догадку, она прозвучала довольно дико: — Вы что, пытаетесь собрать из их предсказаний какую-то… карту будущего? — Будущее — это не карта. И даже не набор неподвижных точек. Это множество возможностей, постоянно меняющихся и расходящихся. Но да, в целом ты догадался правильно. — Как… Как вы вообще до этого дошли? По правде говоря, это как раз волновало Нарсе меньше всего — он сказал это просто от растерянности, — но князь оживился: поднялся, перешел к столу, сел за него, задумчиво сплел пальцы, положив на них подбородок. — Это случилось так. Я часто провожал погибших — я ведь могу перенести их в нужное место, если они хотят напоследок увидеть что-то особенное… Ну, ты знаешь. Однажды я без всякого умысла предложил это и одному из Сплетателей Нитей, кроме меня его душу некому было проводить. Не знаю, много ли им в этом утешения, они ведь слепы и разумом наполовину уже на Изнанке, однако он не отказался. Он хотел умереть на вершине горы, лежа в снегу, и чтобы на лицо ему тоже падали снежинки. Я перенес туда их обоих — и его самого, и того, кому он собирался сообщить пророчество. Так я случайно стал свидетелем этого пророчества, хотя оно было не для меня. Потом это повторилось, и я увидел тут возможность. — Глаза Ардашира увлеченно блестели. — Чем больше пророчеств я узнавал, тем больше видел… так скажем, подводных камней, которые мог обойти; тем яснее становилась дорога между этими подводными камнями, она словно сама складывалась передо мной... Нарсе не мог больше это слушать. — Скажите… — сказал он каким-то чужим голосом. — Вы разрешили Юстину поехать на Железный перевал? Пауза. — Да. — Тогда отправьте и меня вместе с ним на эти переговоры. Если я буду рядом, меньше буду беспокоиться за него. На этот раз Ардашир не колебался ни мгновения: — Нет. Тебя я отпустить не могу. — Почему?! Я мог бы там пригодиться! Вы отправляете Рокшану — но чем я хуже?! Я тоже знаю язык и обычаи Бизанта. А если что-то случится – так я почти так же силен, как она, разве что не умею прыгать через Изнанку, и… подождите… там что-то случится? Что-то скверное?! — Нарсе, я не буду обсуждать с тобой пророчества, — сдержанно сказал князь. — Я запрещаю тебе ехать, и все. — Я не понимаю. Вы узнали что-то про эти переговоры? И все равно на них настояли? Но… почему? Молчание. — Я хотя бы еще увижусь с ним? — бессильно спросил Нарсе. Князь все-таки над ним сжалился. — Это первый и последний раз, когда я что-то говорю тебе о будущем. Переговоры в Железном перевале и смерть Юстина никак не связаны — хотя, конечно, в более общем смысле все связано так или иначе. Но это не рядом стоящие события. Не стоит так зацикливаться на переговорах, Юстин там не погибнет — в этом я точно уверен. В конце концов, Сплетательница напророчила, что он успеет встретиться с той своей девушкой, Маргариткой. Так что да, вы с ним еще увидитесь. Он сказал это совсем не легкомысленно, не как о каком-то пустяке: серьезно, даже сочувственно. И все-таки это прозвучало слишком безжалостно, слишком… рассудочно. Как будто люди были фигурами в игре, которые надо расставить на предназначенные им клетки. А вернее, на клетки, им не предназначенные… Нарсе взорвался: — Вы играете с силами, которые за пределами человеческого понимания. Пытаетесь влиять на мир, но вы ведь не можете предсказать последствия своих решений!  — Едва родившись, мы начинаем влиять на мир, и никто не может предсказать последствия своих решений. И что, по-твоему, вообще ни одному человеку никогда ничего не решать? — Это совсем не то! Вы вознамерились играть в шахматы с судьбой. Но это не в человеческих силах! Если уж на пути лодки попался камень — его никто оттуда не уберет! — Я не пытаюсь убрать камень. В лучшем случае мне удается обогнуть его. А иногда я и вовсе чувствую, что стоит дать лодке разбиться. Можно было уже не сдерживаться, все возможные границы Нарсе давно перешел. Князь точно прогонит его из Эраншахра, но перед этим он хотя бы выскажет все, что накипело: — Такая самоуверенность… Вы только послушайте себя… Люди не могут выиграть у судьбы! Это никогда не ничем хорошим не заканчивается! — И все же уже несколько лет мне удается действовать довольно удачно. Так, что даже другие кланы доверили мне свою защиту. Ты прав, спорить с судьбой невозможно! Но разве судьба — это не все, что происходит? Включая и меня, и все мои попытки спасти лодки от удара? — возразил Ардашир. Похоже, этот гнетущий разговор его вправду увлек, хотя Нарсе до сих пор не верилось, что они обсуждают это всерьез.  — Говорите что угодно. Вы придаете лжи вид логичного рассуждения, но она все равно остается ложью; у бизантийцев даже есть для этого специальное слово: «софизм». Это просто… просто высокомерие! Думаете, вы неспособны на ошибку? Ардашир приподнял одну бровь: — Конечно, способен. Как и любой человек. Почему тебя так возмущают именно мои ошибки? — Потому что ваши промахи обойдутся — или уже обходились — куда дороже, чем у большинства людей! Князь встал. Опершись руками о край стола, слегка склонился вперед, к Нарсе, тихо сказал: — Ты думаешь, я сам этого не понимаю?.. Но раз уж я выбрал не бездействовать, полагаю, выбрал и ошибаться.  — Вы нарушаете весь наш уклад, — выпалил Нарсе в полном отчаянии. — Так никто никогда не делал! — Может быть, не все в укладе арья стоит того, чтобы этого придерживаться.  «Кому, как не тебе, об этом знать. Вам обоим, и тебе, и Юстину».  Нет, на самом деле князь не сказал этого ни словом, ни мыслью, он был слишком деликатен... Нарсе слишком хорошо знал это сам. Их обоих уже не было бы на свете, если бы Ардашир во всем следовал обычаям арья. Но Нарсе был слишком зол, и его несло. — И кто же решает, чего придерживаться и чего нет? Вы?!  — Да, я. Моя должность именно это и подразумевает. — Как тогда, в Можжевеловом Крае, решили все за меня, не спросив, хочу ли я этого?! — крикнул Нарсе. Резко развернулся и, от гнева ничего перед собой не видя, бросился к выходу из грота; он едва услышал брошенное ему вслед безнадежное: — Нарсе!..   ***   — Ничего, что я к тебе вот так по-простому завалился? Я поймал двух зайцев и еще застрелил какую-то пичугу, толстую, как поросенок, — сказал Юстин, сидевший у Нарсе на кухне. — Мы могли бы запечь зайца на углях и откупорить одну из тех симпатичных бутылок, что привез купец из Сугда… Он широко улыбался, щеки его разрумянились от вечернего холода. Невозможно было поверить, что его совсем скоро заберет Изнанка. Нет, не прямо сейчас, не завтра, не послезавтра, не на грядущих переговорах, если верить князю, — хотя можно ли вообще ему верить? — и всё же Сплетательница ясно дала понять, что Юстину осталось недолго. Однако сейчас он выглядел более чем живым. Он всегда был полнокровнее и реальнее Нарсе, Нарсе по сравнению с ним казался себе только отпечатком, тенью… Когда-то князь Ардашир поручил ему заботиться о Юстине, обучать умениям и обычаям арья. Нарсе поначалу не понимал: ну какой из него опекун? Он и сам-то жил и дышал лишь по инерции, не понимая, зачем это нужно; казался себе прохудившимся, как старое решето, совсем пустым. Его прежнее «я» умерло в Можжевеловом Крае. И, как форма из воска, Нарсе постарался стать именно таким человеком, который был бы нужен этому неуклюжему, но симпатичному чужеземцу: приветливым, заботливым, умелым; терпеливым, чтобы смеяться его глупым шуткам, педантичным, чтобы объяснять ему непонятное… Ему иногда казалось, что вовсе и нет никакого человека по имени Нарсе, а есть только воск, по случайности принявший эту форму; что он только притворяется этим человеком, а легко мог бы притвориться и кем-то другим — не все ли равно… Заяц и названная пичуга лежали на столе неподалеку от очага. Нарсе сказал: — Конечно, с радостью. А где второй заяц? — Второго я отнес Гису, — признался Юстин. — Ах вот как, — улыбнулся Нарсе, — значит, Гису… Осторожно, это может не понравиться Картиру. — Если Гису что-то не понравится, она сама скажет, — справедливо возразил Юстин. Нарсе знал от Юстина, что в Бизанте женщин его круга сковывали множество правил и запретов, порой абсурдных: там подарок женщине и даже беседа наедине, если только вас не связывали определенные отношения, были недопустимы. К нравам чужого народа Юстин привык очень быстро и извлекал из самостоятельности женщин арья большую пользу. А отказы принимал достойно, без гнева и обиды, — впрочем, отказы он получал редко… Если бы Юстин не был таким сокрушительно обаятельным, решение князя Ардашира оставить его в живых — бывшего пленника, бывшего врага — стало бы мукой и для арья, и для самого Юстина. — К тому же Гису с Картиром всего лишь делят постель, это ведь не особенно серьезно, верно?.. Далеко не все ограничиваются одним спутником по постели… И, кстати, я уже кое-что приносил ей. Помогаю по мелочам. Открою тебе секрет: нет ничего сексуальнее заботы. — Я знаю. Именно поэтому я зашил твою дорожную сумку, — улыбнулся Нарсе и бросил упомянутую сумку Юстину. Тот провел пальцами по заплаткам — как и положено правильным заплаткам, они были незаметны, но Юстин этой аккуратности явно удивился. — Произведение, достойное музея. Но, Нарсе, ты и сексуальность… — сказал он со смешком. — Боги Олимпа, да в день, когда ты поймешь, что это такое, звезды сойдут с орбит. — А что не так? — спросил Нарсе уязвленно. — Я хожу на игры полнолуния время от времени, когда требуется укрепить связь с фраваши… — Вот когда ты перестанешь говорить про секс как про повозку, которой периодически надо подкручивать колеса и смазывать оси, тогда давай и поговорим о сексуальности. Только лучше все-таки не о твоей. — Раньше тебя не особо волновало, понимаю я что-то в этом или нет. Ты более чем охотно обсуждал со мной сексуальность и Гису, и Арьязате, и Кошм… — И Нарсе хмуро, с довольно прозрачным намеком добавил: — Я никого не забыл? Или все-таки кого-то забыл? Юстин вздохнул, потер висок. — Кого-то забыл. Мда… По правде, не пойму, почему ты меня до сих пор не обматерил и не прогнал. Если бы я вдруг узнал, что мой друг ради какой-то неизвестной девчонки готов бросить все и мчаться на родину — да что там, помереть готов, буквально! — я бы счел, что он не ладит с головой, и что это так себе друг… — Ты хороший друг, — сказал Нарсе серьезно. — Самый лучший. Но мне обидно, что ты про нее ни разу даже не обмолвился, про эту девушку. Эту Маргаритку… Постельными победами Юстин похвастаться всегда любил. Кем же была ему эта Маргаритка, такая драгоценная, что он боялся замарать ее одним неосмотрительным словом?  Юстин умело освежевал зайца и выпотрошил его, стал рыться в запасах специй. Среди арья ему пришлось освоить все необходимые для жизни умения: ставить лагерь для ночлега, разводить костер в ветер или дождь, готовить, чинить одежду и обувь, отличать ягоды и грибы, годные в пищу, — все то, что в прошлой жизни он наверняка перепоручал рабам или о чем вообще никогда не задумывался. Не все из этого он делал с удовольствием — например, его швам всегда недоставало аккуратности, — но поваром он оказался отличным и даже в походных условиях мог приготовить что-то сносное.  Все время, пока Юстин занимался зайцем, он молчал. Но, посыпав мясо специями, вдруг задумчиво сказал: — Знаешь, когда-то я решил: нельзя полностью отдавать сердце другому человеку. Должно оставаться несколько запертых комнат и для себя. Тем более, мир щедр, и у меня все впереди. И да, я встретил красивых, умных и классных девчонок… Действительно потрясающих. Но… — Но оказалось, что в тех комнатах, предназначенных для себя, все-таки кто-то поселился? — тихо спросил Нарсе. — Вроде того. Или, скорее, сдох и сгнил... — Юстин страдальчески закрыл лицо руками. — Ворон побери, Нарсе, я много раз хотел рассказать тебе о ней, и сейчас хочу! Но просто не понимаю, как!  Потом он, не убирая рук, посмотрел на Нарсе через растопыренные пальцы. — Возьми да загляни мне в голову. Ты же умеешь.  Нарсе поморщился. Картинки секса в чужом разуме никогда не были ему приятны — в лучшем случае это было неловко.  — У нас с ней ничего не было, — сказал Юстин. — Нет, серьезно. Посмотри. Нарсе нерешительно потянулся к его мыслям. Вереница воспоминаний обрушилась на него, как ливень, на миг почти оглушив. В воспоминаниях было одно и то же круглое личико. Девушка была страстной, порывистой, то смешливой, то внезапно, без повода мрачной. Волосы ее блестели медью, как и у самого Юстина.  Вот в этом воспоминании она еще ребенок лет восьми, глаза хитрые-хитрые: — Я кое-что придумала. Но обещай, что никому не скажешь… А вот это неожиданно: она — худая, ногастая девочка-подросток, и она отвешивает Юстину тяжелую пощечину: — Сколько раз я тебе говорила не ходить смотреть на эти бои? Раз так любишь, когда кого-то колотят — получай!.. А тут она уже вполне расцветшая девушка, и Юстин выговаривает ей с непривычной серьезностью и холодом: — Ты поступила дурно. Хуже того, ты поступила жестоко… — А ты… ты только и делаешь, что меня поучаешь! Ненавижу тебя!.. Странно, но воспоминания почти не были окрашены желанием. Только несколько, и те — с привкусом горечи запретного плода. Вот, например, одно из таких: она сидит в траве под деревом, одежда сбилась, у нее ссадины на руках и ногах — свалилась с ветки? На вид ей тут лет пятнадцать, но лукавство, с которым она следит за Юстином через опущенные ресницы, совсем не детское. — Знаешь, как говорят: поцелуй — и все пройдет, — говорит она и дразняще медленно проводит рукой по голому оцарапанному колену. Нарсе чувствует, как у Юстина перехватывает дыхание, чувствует его стыд как свой: Единый Боже, о чем я вообще думаю — она ведь ничего такого не может иметь в виду — она еще совсем ребенок — нет, боюсь, она вполне понимает, что делает — и дальше будет только труднее, она не хуже отца умеет добиваться своего… — …Это тоже видел? — со смущением спросил Юстин, разорвав майнью. Нарсе кивнул. Пожалуй, если бы эта девушка не сияла в воспоминаниях Юстина как драгоценность, она бы не понравилась Нарсе — переменчивая словно пламя, и словно пламя же опасная: заносчивая, считающая, что знает все лучше всех, и наступавшая на одни и те же грабли, и порой абсолютно безжалостная… Нарсе поразило, как хорошо знал эту девушку Юстин — и при этом продолжал обожать ее, со всеми недостатками. Он с некоторым смущением осознал, что до этого момента высокомерно считал, что любить вот так — видя человека насквозь — умеют только арья. — Я знал ее всю жизнь, — рассказывал Юстин. — Точнее, всю ее жизнь — я был на несколько лет старше. В том возрасте мне казалось, это очень большая разница. Она была моей сколько-то-там-юродной племянницей. — Хм… В Бизанте такое родство — причина не вступать в отношения? — В целом нет. Но в нашем случае да… И это была не единственная причина, почему я даже и помыслить не мог, что между нами может что-то быть. Честно, не мог. А что думала она сама, когда перестала быть ребенком… Я не знаю. Может, для нее я был просто частью ее детских игр и теплых воспоминаний. И все же по какой-то причине ее отец решил, что она ко мне неравнодушна. Ну, и сплавил меня в армию, хотя я с трудом представлял даже, за который конец держат меч…  …Уже перевалило за полночь. Угли в очаге догорали, заяц был съеден, вино — выпито и действительно оказалось великолепным. Юстин, укрывшийся для тепла шерстяным покрывалом, начал позевывать. — Ладно, я потопал, — сказал он, но без особой уверенности. — Правда, на улице такой колотун… — Оставайся у меня, — с готовностью предложил Нарсе. — Ах, точно, ты еще не видел, а я ведь специально достал еще одну кровать, чтобы больше не стелить тебе на полу! Можно поставить ее поближе к очагу, чтобы ты не мерз. — Ты сокровище, — сказал Юстин весело и в то же время серьезно. — Я не знаю людей лучше и добрее тебя. Надеюсь, когда ты наконец разберешься со своей сексуальностью, этот человек будет ценить тебя по достоинству. Нарсе засмеялся. Он постелил Юстину, уложил его, укрыл несколькими одеялами. Юстин сонно пробормотал: — До сих пор удивляюсь этому вечному холоду по вечерам… В Великом Городе такой бывает только зимой. А сейчас, на излете лета, там еще даже не спала жара. Мы с тобой сейчас сидели бы на балконе с ледяным вином и смотрели на море… — Он замер, вдруг осознав, что говорит. — Да ворон побери этот Великий Город! И весь Бизант вместе с ним. Я так надеялся забыть про эту поездку… — Я могу еще раз поговорить с князем, может, он все же отпустит меня с тобой… — промямлил Нарсе. Арья лгали редко, но это был как раз такой случай: он понимал, что они с Ардаширом поссорились безвозвратно. Нарсе пока ничего не сказал об этом Юстину, чтобы не добавлять своих печалей к его собственным, но уже приготовился в один из ближайших дней собрать вещи, покинуть Эраншахр и просить прибежища в поселениях какого-нибудь другого клана. — Да брось. Хватит со мной нянчиться. Ты как надоедливая мамаша. И вообще, я рад, что ты не поедешь. Когда мы ночуем в одной палатке, ты всегда утаскиваешь у меня одеяло, чтоб ты знал. — Не было такого, — возмутился Нарсе. — Да, да, ты заворачиваешься во все меха, как в лаваш, а я трясусь, как цуцик... Через минуту Юстин уже сопел, он всегда засыпал быстро, как обычно умеют только маленькие дети. А сам Нарсе, тоже спрятавшись от ночного холода под одеялами и мехами, еще долго ворочался в кровати. Он и так с самой встречи со Сплетательницей Нитей тревожился за Юстина — а сегодня вдобавок понял, что… завидует ему. То, что показал ему Юстин в своей памяти — тонкая, глубоко запрятанная страсть, едва пробивающаяся из-под спуда других, теплых, но скорее родственных или дружеских чувств, — чем-то взволновало Нарсе, всколыхнуло в нем какие-то собственные, не вполне понятные ему самому переживания.  Для самого Нарсе романтическая любовь пока что была загадкой. Для тех, кого Изнанка сводила в играх полнолуния, не было редкостью делить после этого постель хотя бы какое-то время, особенно для самых юных. И это было отчасти понятно — в опьянении игр тебе нравятся почти все и почти всё. Впрочем, некоторые вещи определенно нравились больше других… Но вот с партнерами было сложнее: каждое отрезвление приносило Нарсе равнодушное, а то и неприятное понимание — повторить это с теми же людьми не хочется; неловко сказать «Ну… благодарю, хорошо поиграли» и разбежаться — и то лучше. Хорошо, что игры полнолуния, как и все связанное с Изнанкой, вскоре наполовину забывались, как сон.  Может, он просто был из тех, кому достаточно другого тепла? Быть другом, помощником, учеником — разве этого мало?   ***   С послами прощались у городских ворот. Их было двенадцать, не считая Юстина, по одному от каждого рода арья, как и было уговорено. Те, кого из них Нарсе знал, были сильными магами, и по крайней мере Рокшана понимала ситуацию достаточно хорошо, чтобы вести с послами Бизанта осмысленный разговор. Князь тоже был тут. Он, возможно, обсудит с послами какие-то подробности и по обычаю поцелует всех в обе щеки на прощание, но все это будет позже: сначала он перенесет всех в Серый Кряж, чтобы им не пришлось совершать все долгое путешествие до места переговоров пешком. От Серого Кряжа до Железного Перевала им все же придется добраться своим ходом — на Сером Кряже заканчивались те территории арья, что считались более или менее безопасными; дальше уже начинались пограничные с Бизантом земли, переноситься прямо туда было бы неосторожно. Юстина явился проводить не только Нарсе, но и две девушки: Гису и еще одна, не из клана Сов, чьего имени Нарсе не знал. Сам он собирался сказать Юстину что-нибудь доброе в качестве напутствия, но после того как Нарсе (как он думал, незаметно) оглядел друга, проверяя, тепло ли он оделся и уместно ли для похода, а Юстин беззвучно пробормотал: «Надоедливая мамаша», Нарсе обиделся и просто хлопнул его по плечу со словами: — Постарайся не наделать глупостей. Князь Ардашир посадил Юстину на запястье сову-сипуху, с которой часто ходил. От Юстина плеснуло испугом: «А мне-то зачем это наказание Божье?!» Похоже, он до сих пор был жертвой бизантийского поверья, что животные у арья имеют какое-то отношение к их фраваши. «Ну, я думал — раз все кланы у вас с птичьими именами… А князь — из рода Совы, значит, и двойник его — сова…» — сказал он однажды. Нарсе тогда долго растолковывал, что облик двойника мало зависит от личных качеств мага и еще меньше — от того, из какого он клана; и что на зверей двойники в целом мало похожи; и уж конечно, двойник не может воплотиться на Этой Стороне одновременно с тобой; что у некоторых есть фарн говорить с животными, но это довольно редкий дар… Юстину эти объяснения, видно, показались слишком скучными. Но что бы он там ни думал, сипуха князя была обычной совой, за исключением того, что если что-то пойдет не по плану, она должна была вернуться к хозяину. Если что-то пойдет не по плану… Да нет, с чего бы? Нарсе постарался отогнать очередной приступ тревоги. Послы и князь встали в круг, взялись за руки — и исчезли. Просто стояли четырнадцать человек у ворот — и нету их… Майнью провожавших засияло благоговением: искусство прыжков через Изнанку и так встречалось нечасто, но перенести столько людей одновременно — это было что-то из легенд. «Он наш князь по праву, он лучше всех, сильнее всех, — думали сейчас арья, глядя на место, где вместо четырех послов и Ардашира теперь была только взвесь дорожной пыли, — он знает, что делает…» И все это было окаймлено золотистым: «Мир, мир, мир…» Нарсе не знал, удастся ли князю Ардаширу действительно покончить с войной, но, по крайней мере, он умел дарить надежду — а это уже немало.   Какую цену князю придется заплатить за эту надежду, Нарсе тоже понимал, потому что знал предел его сил лучше других. Поэтому не пошел к себе домой, как остальные, а направился в грот Ардашира. Сейчас в гроте стоял холод, и это было скверно. Нарсе растопил очаг, нашел одеяло из меха белой лисы, затем вскипятил воду. Большую часть налил в большую лоханку, а из меньшей заварил настой из листьев ча, и сел ждать. Он не знал, сколько времени займут у князя последние указания послам и прощание с ними, но если вода остынет, он просто подогреет ее снова. Однако долго ждать не пришлось: Ардашир появился посреди комнаты. Пошатнулся и, возможно, упал бы, если бы Нарсе не подхватил его. Говорят — для Изнанки нет расстояний, а все-таки путешествия в хорошо знакомые места даются несравненно проще, чем в те, где бываешь редко… Вряд ли князь часто бывал на Сером Кряже. И силы свои он рассчитал ровно для переноса послов туда, а то, что ему потом еще и потребуется вернуться обратно — он, видимо, отбросил как нечто несущественное. Лицо его было совершенно серым, на лбу выступили бисеринки пота, а глаза от одного уголка до другого затопила чернота, похожая на деготь. — Даже у себя дома нельзя побыть одному… — беззлобно пробормотал Ардашир, опираясь на руку Нарсе. Черные глаза слепо смотрели перед собой, но он явно осознавал, что происходит и кто рядом с ним: уже хорошо.  Нарсе усадил князя в кресло. Обмотал его меховым одеялом, затем стащил с ног Ардашира походные кожаные сапожки; в своих домах арья обычно ходили босиком, а сейчас важнее всего было поставить холодные как камень ступни в лоханку с горячей водой. Мельком глянул на мучительно искривленное лицо — глаза все еще затягивала тьма. В руки, такие же ледяные, он сунул чашку с дымящимся ча. Здесь, в клане Совы, этот отвар обычно пили с молоком и солью, сам Нарсе не любил что-то туда добавлять и знал, что Ардашир тоже предпочитает чистый вкус листьев, однако в этом случае и молоко, и соль пойдут телу на пользу. Он не в первый раз видел последствия перенапряжения фарна. Это, конечно, не то же самое, что чересчур надолго задержаться на Изнанке, но все же приятного мало: предел прочности человеческой оболочки не так уж велик… Постепенно к лицу и конечностям возвращался прежний цвет. Где-то спустя минуту Ардашир несколько раз моргнул, и его глаза стали золотистыми, как обычно, черная пленка исчезла.  Их взгляды встретились и сплелись. «Тринадцать человек! Ты с ума сошел?! Что за глупое позёрство?!»  Нарсе тут же одернул себя за непочтительность — и это «ты» откуда вообще взялось?.. И запоздало понял, что все это время и не думал закрываться. В мыслях-то не церемонишься, там ни чинов, ни барьеров — говоришь все запросто, как есть…  «Позёрством это было бы в другое время — а после хаоса на собрании это была мера необходимости. Они должны верить в меня». Удивительно, как легко, как желанно оказалось снова раскрыть князю свой разум — как разжать кулак.  А после того, как сломались барьеры майнью, стало просто бессмысленно что-то скрывать — Нарсе порывисто опустился на пол и уткнулся лбом в меховое одеяло на коленях Ардашира, выплескивая все: как мучился эти дни, как не понимал, боялся, тосковал. Все эти дни он злился на князя — и намеренно не хотел видеть, как трудно дались эти дни самому Ардаширу: тот принял самое, может быть, трудное в своей жизни решение, пойдя против воли большинства арья; он с трудом удержал власть; он потерял Анахиту… И многих других — если не их жизни, то их любовь и верность. Люди, которым Ардашир доверял, теперь один за другим отворачивались от него, и самого Нарсе князь, может, тоже считал предателем — ведь он, закрывшись, тем самым наверняка причинял дополнительные мучения. Разве Нарсе не видел, как он вымотан? Видел, но был слишком поглощен своей обидой, сознательно добивал его... Юстин выразился бы проще: он вел себя как свинья. «Я не знаю, как просить прощения…» А тому, что Нарсе наговорил в горячке гнева, и вовсе никакого прощения не могло быть: «Решили все за меня, не спросив» — как язык-то повернулся? А ведь и правда было когда-то такое: сколько раз он испытывал к князю вместо благодарности за спасение — ненависть? В те моменты, когда Нарсе не было попросту безразлично. В основном-то, конечно, было безразлично. Нельзя силой возвращать душу с Изнанки, она совсем не хочет оставаться в теле, едва держится, как на ниточках, да и то — тонких-претонких.  Но это было давно, и сейчас казалось таким далеким… Куда все делось? Сейчас для него не было радости больше, чем лежать вот так, прижимаясь щекой к колену, накрытому белым мехом, соскользнув в заботливое тепло чужого разума, — хотя какое там чужого, если самого родного? Как Нарсе этого не хватало все эти дни — будто половину себя потерял… Ардашир, помедлив, провел по его спине костяшками пальцев. «Нарсе… Я не буду извиняться ни за то, что тогда решил оставить тебя в живых, ни за то, что делаю сейчас. Я выбираю решение, которое кажется мне в этот момент лучшим, и никогда не сожалею о нем. Меня выбрали для защиты нашего народа, и я буду защищать его всеми доступными мне путями и средствами». Нарсе вскинул глаза на князя; взгляд Ардашира не был холодным, но не был и теплым. Он был просто очень твердым. «И переубедить меня ты не сможешь». «Это я уже понял…» — откликнулся Нарсе довольно мрачно. «Я хочу, чтобы ты доверял мне, но это может быть сложно». «Понял и это…» «И в будущем станет еще сложнее, чем сейчас». Нарсе мельком почему-то вспомнилась девушка из воспоминаний Юстина, точнее, собственная удивленная мысль: вот, значит, каково любить человека даже со всеми его ошибками и грехами, видя насквозь, как дно просвеченного солнцем ручья... «Реальность нужно принимать как есть. Я постараюсь принять…» Но вместе с тем он опять почувствовал внутри сосущую тревогу. Не стал пытаться спрятать ее от князя в майнью, но и солнечная бездумная радость от долгожданного единения разумов прошла. Он с тяжелым вздохом поднялся на ноги. Проверил, все ли в порядке. В очаге потрескивали поленья. В доме уже было не так зябко. Князь был укутан одеялом, и все, что ниже шеи, было похоже на маленького белого медведя, но то, что выше, постепенно все больше напоминало живого человека. Ардашир сделал последний глоток, поморщился, протянул ему пустую чашку: — Тьфу, гадость соленая… Нарсе улыбнулся уголком рта этому детскому недовольству. — Так нужно, сейчас я еще налью, пожалуйста, пейте... И что-нибудь приготовлю. Вам надо восстановить силы. Он снова наполнил чашку, но отставил ее на секунду — поправить одеяло на шее князя. И замер: там был шрам.  Нарсе заметил его только сейчас, потому что его прикрывали заплетенные в недлинную косичку волосы Ардашира. Да и сам шрам был совсем небольшой и тонкий. Совсем свежий. Ровно такой, какой мог бы оставить коготь фраваши, который пытался дотянуться до яремной вены и промахнулся едва ли на четверть пальца. «Анахита…» Нарсе завороженно коснулся отметки на коже, в нем завязалась темная, тяжелая ярость. Он вдруг ясно понял, что если бы та, кто это сделала, уже не была мертва, то он убил бы ее сам, убил долгой, страшной смертью. И ни на минуту не пожалел бы об этом. — Это… — голос у него сорвался. Ардашир тихо сказал: — Нарсе… — и коснулся его головы, провел рукой по волосам. Ласково перебрал их, пропустил волосы сквозь пальцы, отвел несколько прядей за ухо. Наверное, на нем совсем лица нет, раз его пытаются вот так незамысловато успокоить… Нарсе более или менее взял себя в руки. Что за неумеха-лекарь закрывал порез, что остался шрам? — Я попробую это убрать, — сказал он ровно. — Он еще достаточно свежий. — Хорошо… Как-нибудь потом, — откликнулся князь с искренней беспечностью. И вдруг улыбнулся: — Вспыльчивость — именно та черта, которая способна тебя погубить… Это ужасно, что гнев тебе так к лицу. Он положил ладонь на щеку Нарсе, провел большим пальцем по скуле. Улыбка у него, как всегда, была совершенно обезоруживающая: больше в глазах, чем на губах, лукавая и как будто только для Нарсе и предназначенная. Вся злость разом сошла на нет, вместо этого, наоборот, захотелось сделать что-нибудь хорошее и удивительное. Вечно князь над ним потешается… Нарсе понял, что улыбается в ответ, и, должно быть, выглядит ужасно глупо. — Понимаю… наверное, для вас я что-то вроде… — Он послал князю в майнью образ взъерошенного, гневно шипящего котенка — смешного и трогательного. — Ох, нет. Совсем нет. — Но больше Ардашир ничего не сказал. Вздохнул и убрал руку с его щеки. Пустота, образовавшаяся на месте его руки, почему-то уколола, но Нарсе не представлял, ни чего же ему хочется взамен, ни как это получить. Его пальцы дрогнули над меховым одеялом, поправили его, разгладили несуществующую складку. Он делал то, что понимал и умел — оказывать простую, молчаливую заботу... — Простите, что так легко злюсь… Я знаю, почему вы запретили мне ехать, — тихо сказал он. — Случись что на переговорах, вы боитесь, я не удержу себя в руках и все испорчу. — Нет, боюсь я не этого. Все и так уже будет испорчено, — резонно заметил Ардашир, — но вдобавок я потеряю тебя. Этого мне не хотелось бы. Ответную мысль стоило бы придержать, но она, горькая и злая, оказалась быстрее: «Взвешивать наши фарны и боевые качества, оценивать, кого можно потерять и кого нет — это логика Бизанта…» Ардашир сумрачно сказал: — Полагаю, мы постепенно учимся у них этому. Взвешивать. Вычитать и складывать. Тем более в основном приходится вычитать. Но вообще-то я говорил не про боевые качества...  «...Я бы не хотел потерять друга», — закончил князь мыслью. Нарсе смутился до румянца, но ответную мысль не спрятал: «Если бы ты меня отпустил, я бы этому тоже не был рад. Просто сейчас тревожился бы не за Юстина, а за тебя…» — Ну и ну, Нарсе, — сказал князь с некоторым удивлением, — мне телохранитель уж точно не нужен… Однако его майнью окрасилось золотистым теплом. Он положил руку поверх пальцев Нарсе, что все еще лежали на его плече поверх одеяла, — осторожно, словно касался пугливого зверька, — и не стал ее убирать. Нарсе, чувствуя себя отчаянно дерзким, открыл в майнью давно мучивший его вопрос: «Что она в тот день сказала тебе? Сплетательница Нитей. После слов о том, что у тебя — своя развилка. — И тут же стушевался: — Прости, я не должен был спрашивать…» Однако Ардашир после паузы ответил: «Почти то же самое, что ты недавно сам мне сказал. Что даже знать будущее ясно и подробно, как читать по книге, не значит не делать ошибок». Нарсе стоял возле кресла князя Ардашира, небольшая, изящная ладонь князя лежала на его руке; Нарсе, сам толком не понимая, что делает, робко, очень легко погладил ее. Надо было начать готовить еду, делать что-то толковое, но он, как дурак, никак не мог сдвинуться с места, и стоял бы так вечно. Когда-то ему казалось, что вся его душа выгорела дотла в Можжевеловом Крае… Но теперь у Нарсе снова было целых два человека, которых он считал семьей, ему было что защищать. И еще он подумал, что быть оболочкой без души было в каком-то смысле проще: когда ты потерял все, уже совсем не больно, уже ничего не страшно… А ему было что терять. — Простите мне сомнения. Я постараюсь… не быть курицей-наседкой, как говорит Юстин. Я знаю, вы не нуждаетесь в моих предупреждениях… — Может быть, как раз в них я и нуждаюсь, — возразил Ардашир. — Слепая верность, не знающая сомнений, ничего не стоит. Ты по-своему прав, Нарсе… Есть грань между вмешательством и игрой в Бога, и я боюсь однажды перестать понимать, где она находится. Но если ты будешь рядом, то скажешь мне, если я ее перейду.