Кукла и оловянный солдатик

Этот день был обречён на провал с самого раннего утра. Пожалуй, теперь Роман понимал, что значит столь популярное выражение "встал не с той ноги". Только проблему он не искал в себе: скорее, уставшее сознание офицера мгновенно решило, что сегодня все высшие силы ополчились против него, но вместо того, чтобы ударить по нему разово и мощно, решили устроить цепочку из маленьких неприятностей, которые в конечном итоге превратят день в абсолютно отвратительный. Сначала, привычно заваривая себе крепчайший кофе, который товарищ привёз ему из Фонтейна, Роман, спеша приступить к сборам, запнулся, ударился боком о край стола. И если кружку удалось спасти от превращения в крупные осколки, то вот руку не особо. Горячий напиток плеснул на кисть, оставляя после себя всё ещё неприятно тянущую, жгучую боль. Когда ты работаешь в Фатуи, ты привыкаешь ко всему: к ранам, к лазаретам, к ежедневному плохому самочувствию... Но такие мелкие, в сравнении, неурядицы всё ещё выбивали из колеи. Пришлось немного опоздать на работу из-за того, что время было потрачено на держание кисти под холодной водой, а затем на аккуратную помощь самому себе. Он привык не обращать внимание и терпеть боль. Роман, пожалуй, был одним из тех людей, которые не пойдут ко врачу до тех пор, пока нога не отвалится. Но и совсем уж проигнорировать произошедшее было невозможно, иначе как он собирается работать с не перевязанным ожогом? Повезло, что рука левая, а не правая — писать отчёты он сможет. К слову о них: стоило офицеру добраться до своего кабинета, как секретарша встретила его взволнованным видом и известием о том, что бумаги, которые он подготовил вчера, были по случайности испорчены новым молодым сотрудником, и теперь придётся их переделать... А доверить эту работу кому-нибудь другому было проблематично: требовалось личное подтверждение и подпись Коваля. Потому пришлось взяться не только за новые задачи, но ещё и за вчерашние. Пожалуй, проигнорировать всё это он мог. В конце-концов, были случаи и похуже, никто не застрахован от столь неприятных инцидентов и плохих дней... Только шум в коридоре отдела заставил Романа, чёрт бы побрал его любопытство, выглянуть из кабинета и прислушаться к происходящему. И лучше бы он того не делал. — Что случилось? — спросил он тихонько, подобравшись поближе к небольшой кучке из рядовых и девушек из отдела кадров. Двое парамедиков суетливо вели за собой солдата в сторону лазарета, по пути стараясь оказать ему первую медицинскую помощь. — Этот новенький, — шепнул ему точно так же один из работников, облаченных в тёплую форму, — Сказителю, кажется, что-то не то сказал... Не знаю, что там случилось, но крики были громкие. Во дурак... Раскрыв рот от удивления, мужчина проследил взглядом за тремя удаляющимися фигурами, заключая: это ведь был тот юноша, что и напортачил с документами... Какого чёрта его вообще отправили к Предвестнику? Внутри что-то больно сломалось. Офицер мог вытерпеть даже самое худшее обращение по отношению к самому себе, мог держать лицо, сколько это потребуется, но нападать на едва вступившего на службу сотрудника, которому точно далеко до выдержки опытного солдата... Это было самым настоящим, невероятно низким скотством. Так калечить, разбрасываться человеческими жизнями, когда на поле боя они теряли десятки прекрасных, сильных людей... Шестой, конечно, не видит этого. Не видит того, что почти каждого юного солдата Роман старается научить всему, чему только может не для того, чтобы тот сослужил хорошую службу, а для того, чтобы он, в первую очередь, остался жив. Он не думает о том, что это тоже чей-то член семьи. Мимо ушей пропустив причитания коллеги, Роман, сжав руки в кулаки, от чего скрипнули кожаные длинные перчатки, развернулся и тяжёлыми, широкими шагами направился прямиком к чужому кабинету, где его, наверняка, не ждали. В этот раз он забил на приличия, резко, широко распахнув тяжёлые двери. Перед ним предстала вполне ожидаемая картина: Сказитель, не отрывающий своего холодного взгляда от каких-то старых бумаг, скучающе восседал на своём высоком кресле, осматривая порой творящийся на большом столе бардак из бесчисленных документов. Он и мускулом не повёл, не обращая внимание на бесцеремонно ворвавшегося в кабинет молодого офицера. И от этого эмоции только сильнее зашкаливают. Роман молчит с долгие несколько секунд, то ли думая, что сказать, то ли поражённый такой бесчеловечностью: покалечить кого-то, а затем делать вид, словно ничего не случилось... За годы службы Роман так к такому поведению вышестоящих и не привык, хотя, казалось бы, давно стоило. — Вы считаете нормальным нападать на моих сотрудников? — почти прошипел офицер, сведя брови к переносице. — Что он мог сделать такого, чтобы его отвели в медпункт? Наконец-то Сказитель соизволил оторвать взгляд от текста, и Роман мог поклясться, что в синих омутах, прикованных к нему, он углядел нотку удивления, а затем — раздражения, так хорошо скрываемого. С чего бы это? Не хочет разве Сказитель и на нём отыграться? — Этот мальчишка, — начал он, опустив глаза, вновь потеряв интерес к Роману, — посчитал, что может оспаривать мои приказы. Так вы воспитываете своих солдат, офицер? В ответ на это мечник едва ли не задохнулся от возмущения: — Это не значит, что можно ставить под угрозу чью-то жизнь! — повысил он голос, указав пальцем куда-то за дверь. — Он так плохо выглядел, что его наверняка госпитализируют! Всего лишь за то, что он сказал что-то, что вам не понравилось? Они наконец-то встретились глазами, и пока Роман отчаянно пытался на глубине холодной синевы отыскать хотя бы намёк на понимание, Скарамучча всматривался в его, прищурившись. Казалось, что от эмоций карие глаза солдата вот-вот начнут искрить. Знал бы он, как глупо выглядит со стороны. Роман, не слыша ничего, кроме своего тяжёлого, сбитого дыхания, ждал ответа минуту, две... Но его не следовало. Его лишь с каждым мгновением всё глубже затягивало на морское дно, холодное, тёмное, опасное. Совершенно никого не щадящее. Пожалуй, впервые Роман был так близок к тому, чтобы бомба замедленного действия взорвалась. Было ощущение, что вот-вот Сказитель встанет из-за стола, подойдёт ближе... А может быть, даже с места не сдвинется, легко, без раздумий забрав жизнь офицера за его наглость. За то, что он посмел не только повышать голос, но ещё и указывать ему, как ребёнку. Медленно, будто тигр-ришболанд перед броском, Скарамучча поднимается на ноги, медленно обходит свой беспорядочно заваленный бумагами огромный стол, совершенно беззвучно делает несколько шагов навстречу... Вот-вот и бросится клыками в глотку, разрывая чересчур наглую добычу на части. Сейчас, в это же мгновение... — Простите, — звучит откуда-то из-за спины незнакомый голос, и Роман оборачивается на облачённого в длинное пальто агента. Его лицо полностью скрывала маска, но голос и тон с потрохами выдавали то, как он сконфужен. — Господин Сказитель, Доктор пожелал вас видеть. Впервые Роман оказался в ситуации, когда совершенный незнакомец спас его от чужого гнева: за тонкие нити чувств дёрнула зашкаливающая в кабинете энергия Электро элемента. Не сказать, что Роман боялся смерти. Но перспектива умереть в Заполярном Дворце потому, что ты сказал то, что не угодно Предвестнику, как-то не прельщала... Он бы предпочёл не вернуться из экспедиции или операции, чем вот так. Умереть от рук какого-то парня, расхаживающего по ледяному дворцу в шортах! Его же засмеют. Долгие полминуты, которые ощущались, как целые десять, Сказитель молчал, и лишь после, кажется, его лицо приобрело более-менее спокойный вид. Выражение смягчилось, а синие глаза перестали искрить, угрожая в офицере прожечь дыру. — Отлично. Ты меня и проводишь, — командует Шестой, не сводя уничтожающего взгляда с Романа. Наглый мальчишка, смеющий ему указывать, что делать, а что нет... Кто он? Не много ли возомнил о себе, раз не боится препятствовать решениям Предвестника? Со всеми ли он так себя ведёт, или же лишь ему выпала такая ''честь", от которой у Скарамуччи едва ли зубы не заскрипели? Он ненавидел, когда обсуждают его действия. И уж тем более, когда это делает какой-то офицеришка, гордо носящий на своей груди шеврон. Если он ещё жив, это совсем не значит, что ему позволено так много. А вот Роман чувствовал себя... опустошённо. Словно не ему знать, что с такими людьми (можно ли было его назвать человеком?) бесполезно о чём-то спорить. Вероятно, на его действия повлиял накопившийся стресс, и всё-таки... Стоило ему быть осторожнее и тщательнее выбирать слова в следующий раз. Не его ли хвалили за то, что он к кому угодно может подстроиться? Да даже экспедиция с пресловутым Доктором в Мондштадт прошла почти без сучка и задоринки! И он вернулся. Что же он, Шестого стерпеть не сумеет? Почувствовав прилив уверенности и гордо вздёрнув нос, Роман отсалютовал агенту и отправился вслед за Шестым. Правда, уверенность испарилась так же быстро, как и появилась, когда они вдвоём переступили порог лаборатории. Светлая и одновременно с тем донельзя мрачная, она производила впечатление самой настоящей жуткой больницы вроде тех, о которых рассказывали в детских страшилках. Резкий запах медикаментов и спирта перемешивался с запахом старых бумаг и железа. Один сильно выбивающийся запах Роман знал слишком хорошо, и перекрыть его не могли даже все остальные: запах крови. Кому она принадлежала, догадаться уже было невозможно. Так же, как и откуда он исходил. Вся лаборатория пропахла им насквозь и, может быть, это было не больше, чем иллюзия или перевешивающие реальность воспоминания? — Я вас ждал, — Доктор выплыл из мрака, как самая настоящая тень: на этот раз облачённый в длинный медицинский халат. — Прошу прощения за такую задержку. Приятно, наконец, вас встретить, Сказитель. Одной этой острозубой улыбки было достаточно, чтобы Роману стало не по себе, но виду он не подал, поспешив взгляд перевести на Скарамуччу. Тот, кажется, вообще не был впечатлён, словно подобную картину видел каждый день... — Даже офицер Коваль зашёл, — тянет мужчина в маске, и Роман просто уверен, что в этот момент он хищно щурит сверкающие глаза. Офицер не отвечает. Кивает только в качестве приветствия. Единственная причина, по которой Скарамучча мог оказаться здесь — Дотторе заинтересовало его, очевидно, не человеческое происхождение. И Роман, признаться честно, смог бы только посочувствовать. Оказаться подопытным кроликом Дотторе было худшим кошмаром даже для него, человека выносливого и весьма терпимого. Хотя, может быть, эти двое даже найдут общий язык? Почему-то Роману так и казалось. Оба чёртовы садисты, коих в рядах Предвестников хоть отбавляй. Аккуратно склонившись и собравшись уйти, Роман развернулся к массивным дверям, но его останавливает Шестой: — Погоди. Доктор, у моего офицера, — Скарамучча указал большим пальцем на мечника, — судя по всему, рана на руке. Не перевяжешь? На одно лишь мгновение улыбка с бледного лица Второго пропадает, и Роман мог почти физически ощутить на себе, как сильно тот его сейчас ненавидит. Потому, что к новому исследованию приступить совсем не терпелось... — Мне не нужно... — бормочет офицер, но просто сбежать в себе не находит сил. Он терпит, когда грубые руки Дотторе, облачённые в чёрные, длинные перчатки, хватают его за запястье, срывая бинт с ещё свежего, утреннего ожога, где-то внутри наслаждаясь тем, как шипит от боли мечник, но совсем тихо — гордый слишком. Терпит и тогда, когда совсем не бережно на покрасневшую кожу льют перекись, а затем туго, неаккуратно завязывают новый бинт, лишь бы офицер удалился побыстрее. И Роман кривится, скрывая лицо за волосами, когда замечает растянувшиеся в широкой улыбке бледные губы Сказителя. Это такая месть за недавнее?.. Они не прощаются, когда Роман едва ли сдерживает себя от того, чтобы руку поскорее из плена чужого вырвать, и даже не вслушивается в чужие разговоры. Только когда он подходит к двери и последний раз оборачивается назад, он слышит тихий шелест одежд где-то за ширмой, и всего на одно мгновение выглядывает из-за него белое, худое, на вид совсем хрупкое плечо Сказителя. Он совсем не сопротивляется, и более того: взгляд бросает синий на стоящего в дверях в последний раз прежде, чем офицер, губы поджав, закрывает за собой дверь и быстрыми, тяжёлыми шагами удаляется, отправляясь в свой кабинет. Хватит с него на сегодня приключений.