Повторение - мать учения

Костя ещё минут пять сидит, посматривая на Вову. Пытается запечатлеть эту картину в своём сознании: тот валяется совсем у его ног на ледяном, мокром от воды и крови полу. Жалкий. Волосы влажные свалялись, по дурацким усам всё ещё течёт кровью, слёзы из глаз зажмуренных текут. Трясётся, непонятно, от боли или от холода, иррационально жмётся ближе к мучителю, хотя должен наоборот, палец к груди прижимает, поскуливает, точно собачонка мелкая, у ног клубочком сжавшаяся. Возникает даже какой-то импульс по голове потрепать ласково. Пустота в груди, оказывается, вещь заразная, перебрасывающаяся. Вроде так сильно хотел отомстить, прямо мечтал. А удовольствие, садистское такое, гадкое, испытал только на миг, такое короткое, словно и не было. На Вову всё ещё смотреть больно было, обидно. Злость только ушла. Та самая злость, что варилась и булькала своей чёрной густотой, теперь сменилась смешанными чувствами. Делать что-то надо было. Хотя бы раны обработать, Вова ему ещё живой нужен был, даже такой. Заражение крови — последнее, что было нужно и так ослабленному организму. Поднимаясь с кресла, ногой его слабо отталкивает, и сразу об этом жалеет. В горле ком какой-то образуется, дышать почти тяжело. Полотенце кухонное под струей воды в раковине мочит, Вову поднять пытается, а тот почти мешком лежит. — Давай, родной, вставай, вставай, чего разлегся? — шепчет тихо и ласково, старается ещё больше боли не причинить. Вова глаза открывает, а те мутные-мутные, влажные, дорожки блестящие на скулах. Уже даже взгляд сфокусировать не пытается, просто старается что-то вымолвить разбитыми, пересохшими губами: — Люблю… — бредит, кажется. Костя его кое-как усаживает, полотенцем кровь пытается с лица вытереть — только размазывает — Ахуеть, новости! Чёт ты, родной, припозднился. Давай, сиди, сейчас всё обработаем. — а в груди всё сильнее и сильнее колет, прям режет, ну почему сейчас? Почему только после такого акта жестокости? Почему раньше нельзя было? Где Кощей в прошлой жизни так нагрешить умудрился? Это вообще ему обращено было, или так, в космос вселенской силе? Или это можно считать за выбитые показания? Не в силах ничего больше сказать, молча достаёт какую-то дрянь из морозилки, прикладывает к искалеченному пальцу, и с кухни выходит. Когда он открывает дверь в коридор, в голове проносятся все известные ему ругательства. Контроль над ситуацией потерян окончательно. У стены, словно пытаясь с ней слиться, стоит Айгуль, перепуганная вся. В руке вешалку какую-то сжимает, видимо, в качестве боевого орудия. — Не делай мне больно, — просит тихим, севшим со страха голосом, поднимая глаза и сталкиваясь взглядом с Костей — пожалуйста. — и он бессилен. Неволей задаётся вопросом: как же быстренько и без сопротивления убедить человека, у которого ты практически на глазах избил собственного полутоварища и, кажется, признался в убийстве, в том, что ты полностью безопасен и вообще хороший парень, Божий раб? А никак. Желание надавать самому себе пиздюлей возрастает в геометрической прогрессии — ну надо же было думать, какая слышимость в хрущёвках. — Принцесса, всё нормально, не бойся, так было нужно… — и слов толком не находит, только повторяется. Какой же бесконечный день. Он поддаётся внутреннему порыву, опять пытается приобнять, успокоить, забрать хоть немного страх, да и орудие из рук. А она брыкается, бьёт вешалкой по лицу — пытается сильно, но не получается, конечно. Ручки у неё слабенькие, хоть она все силы и прикладывает. Почти состояние истерики. Кощей матерится себе под нос. Её и трогать-то страшно, но выбора не остаётся: он у неё вешалку вырывает одним движением, на пол бросает, девочку руками плотно обхватывает, держит. А она в его руках словно птичка певчая в клетке, бьющаяся о прутья в бесполезной попытке освободиться. — Пусти меня, пусти! Он меня оттуда забрал, мне ему помочь надо! — голос из тихого и слабого резко превращается в истеричный. Уровень смелости и отчаянности девчушки одновременно пугает и восхищает. В глазах уже даже не страх, а настоящий ужас. И рвётся всё равно на кухню, пытается через спину заглянуть, разглядеть, что там. Кажется, она всё с самого начала слышала. Теперь его боится, а оно и понятно: мало того, что он кучу народа собственноручно пострелял, так ещё и благородного, блять, рыцаря-великомученика обидел. И совсем не важно, что из-за него убивать и пришлось, виноват всё равно Костя. Кощей ведь персонаж отрицательный, по судьбе людей страшащий. А она такая чистая и отважная, готовая ради (почти) чужого человека хоть в ритуальном огне сгореть. Айгуль снова ощущает полную беспомощность: двинуться совсем не получается, только бессильно кулачками по спине бьёт — и то не помогает от слова совсем. Это так страшно — не иметь контроля над своим же телом. Это мучительное ощущение, когда даже собственные конечности кажутся чужими, а попытки контролировать своё тело напоминают бессмысленное плавание в густой тьме. Почему-почему-почему? С детства родители запрещали даже волосы стричь, безупречности во всём требовали — она сама от себя отстранялась, пыталась представить, что это не она, что это всё не с ней происходит. И сегодня она так делать пыталась, но не получалось, не помогало, больно и страшно было настолько, что основной механизм защиты не справлялся. И вот сейчас её опять чужие руки хватают, хоть и уже другие. И Косте опять так тяжело и плохо, он боится её доломать сейчас, знает, что так делать нельзя — она плачет взахлёб, надрывается. Но на кухню ей нельзя сейчас и это его ответственность — увидит Вову, совсем сознание потеряет. А сейчас стоит, брыкается, выкрикивает что-то тонким голоском, пока он продолжает её крепко держать. Через несколько минут активная фаза истерики спадает и она уже обессиленная всхлипывает ему в плечо: — Я вас всех ненавижу-у… Отпусти… пожалуйста… — Соберёшься с силами и послушаешь меня — отпущу. Принцесса, поверь, — старается говорить спокойно, вдумчиво — я за свои слова головой отвечаю. Знаешь ли, за жизнь научился, да и на зоне, за свою-то пятёрку… — ой, кажется лишнего сказанул, только хуже сделал. — Это давно было, не так уж важно. И точно тебе больно не сделаю, я девочек не обижаю. Насчёт Вовы не бойся, жить будет. — гладит по спине, одной рукой продолжая обхватывать, а второй нежно утирает девичьи слёзы, которые замачивают не только костину рубашку, но и, кажется, капают на пол. Плечи хрупкие дрожат, глаза краснющие, к мокрым щекам волосы прилипли. — Он хороший… А ты так… За что? — Кощею резко обидно становится, он её почти отпускает даже. Да, поступил крайне жестоко, но Вова этого объективно заслужил. Она об этом не знала и показывать эмоций было нельзя, но всё равно не сдержался немного, слишком за сегодня перенервничал: — А я плохой, что ли? Милая моя! Ты не знаешь нихрена, что у нас там с ним было! — злится начинает, это в голосе чувствуется. — Мне очень жаль, что ты в этот водоворот событий попала. Но во взрослые дела лезть не надо! Он заслуженно получил, и ничего такого страшного я с ним не сделал. — непонятно, кого убедить пытается — себя или её. От повышения голоса девочка ещё сильнее сжимается, смотрит затравленно, продолжая всхлипывать. Эмоции крайне смешанные — и этих двоих жалко, и себя, сука, жалко, и злость всеобъемлющая. Он себя сам осаживает, продолжает уже тише. Айгуль всё про какую-то справедливость говорят, про достойное возмездие, про истинную честь — который раз уже. А она не понимает: где она, справедливость эта? В чём? В насилии бесконечном? В детских безжизненных телах, может быть? В людях изувеченных? Почему эти все эти люди вообще об этом рот открывают? Они все только кровь, боль и страх этому миру несут, какая, к чёртовой матери, справедливость? — Ты не должна была этого слышать. Дурак, не уследил. Принцесса, давай ты сейчас в комнате посидишь немного, отдохнёшь, валерьяночки или чего покрепче тебе нальём, я пока с Вовой разберусь. — мягко направляет её к дивану, — А потом сама посмотришь, что всё с ним нормально. Ладно? — Ладно. — и смотрит исподлобья. Айгуль сидит на старом, зелёном диване, глотает из гранёного стакана горькую валерьянку и не понимает уже, где чёрное, где белое. Хотя может ли вообще вокруг неё что-то белое быть? Её собственная жизнь — грязного серого тона асфальтированных совковых дорог. Марат был каким-то проблеском, пятном бензина. Чем-то необычным. Он забавно ухаживал, да и казалось, что с ним безопаснее будет — оказалось ровно наоборот. И он же не виноват совсем был, это она схватилась за этот магнитофон. А потом, дура наивная, сидела мороженое ела. Сама виновата. И сейчас виновата — столько людей из-за неё пострадало. Жёлтый, который ей и не сделал ничего. Судя по услышанному разговору — его приспешники тоже. А теперь и Вова… Она на него все их немногие встречи посматривала с опаской: взрослый, внешне дружелюбный и открытый, но всегда внутренне напряжённый. Марат ей много про него рассказывал, но никак его светлые воспоминания не соотносились с тем взглядом карих глаз — отстранённым, мутным и тёмным. И она замечала, что что-то с ним не так становилось, когда они глазами встречались, но игнорировала. А сейчас он ей казался если не безопасным, то хотя бы удивительно положительно настроенным в её сторону. Хотя он же точно знал, что она теперь грязная. Но нет ведь — забрал, сюда, к Косте под крыло привёз, и вручил ему, хоть и не знал как для него самого это обернётся. А тот с вверенной ему задачей справился — помог, поддержал. Поддержал так, как сумел — и ей вдруг разом спокойнее стало. А теперь так. Она пока в коридоре стояла и их слушала, чуть на месте не умерла. За Вову было страшно до дрожи, а под руку соваться было ещё страшнее. Костя из приятного парня превратился в безжалостного садиста. Решила воорудиться чем смогла, дождаться подходящего момента. Подходящий момент так и не наступил. А когда Костя внезапно вышел… Всё ещё пугал до чёртиков, но вот не получалось у неё увидеть той звериной жесткости, что она слышала. Она видела в нём скорбь, обиду, горечь — всё, но никак не то мерзкое, бесчеловечное наслаждение, которое видела в глазах Колика, которое видела в глазах одноклассника, любившего душить котят, да и ещё у кучи людей, встречавшихся ей в течение жизни. А он был таким внезапно потерянным, впервые за вечер. Словно маленький мальчик, руку мамы на вокзале отпустивший и заблудившийся. И это никак не сопоставлялось с тем, что она слышала до этого. Айгуль не знает, кому верить и доверять, но точно уверена в одном — она обязана увидеть Вову. Даже мысли не возникло убежать, совесть (или дурость?) бы не позволила его бросить в неизвестно каком состоянии. — Тук-тук. — Костя предупреждает о своем появлении тихим стуком об открытую дверь, но девочка всё равно дёргается. — Не пугайся, не съем. Успокоилась? — голос у него немного отстранённый, хриплый от усталости, но всё равно тёплый, оберегающий. Она настороженно кивает. — Вставай, пойдём твоему рыцарю раны залечивать. Когда они заходят на кухню, Вова сидит уже в белой майке, с относительно чистым лицом и опять курит, смотря в никуда. На столе лежит подтаявший пакет из морозилки, пахнет какими-то травами. Гуля сразу к нему подходит и ахает, ладошку ко рту рефлекторно прижимает: — Ты… Ты как? — она еле набирается смелости его взглядом окинуть — на него измученного смотреть страшно: палец на руке опухший и неестественно искорёженный, на лице ран прибавилось, а та, что под глазом выглядит совсем пугающей. Рассматривает внимательнее. В месте разрыва кожи чётко выделяется маленький кружочек корки, более светлый. И вокруг пузырьки такие полупрозрачные, водянистые. — Бывало и хуже. — говорит тяжело, каждое слово из губ израненных вырывается стеклянной крошкой, причиняя боль. — Кость, — почти сипит от шока и впервые по имени называет, жаль, в таких обстоятельствах. — Ты ему лицо сигаретой прижёг? Об открытую рану? За что? — переводит на него широко открытые глаза, полные непонимания. Да, она всё слышала, но такую жестокость воочию видит впервые. — Да за что вообще такое можно сделать? — на голубые глаза снова слёзы наворачиваются. Его хладнокровие трескается, как лёд под натиском. Смотрит на Айгуль неопределённым взглядом, пытаясь найти что-то, что оправдает его поступок, придумать, что ответить, но Вова прерывает его раньше: — Родная, успокойся. — неуместно для ситуации и с видимыми усилиями он расплывается в вымученной полуулыбке. — Заживёт, как на собаке, вот увидишь. — говорит с паузами, в промежутках болезненно носом шмыгает, но старается выдавить интонацию повеселее. — Это не его рук дело, честно, он меня защищал. А что по лицу пару раз дал — это так, мелочи, по заслугам: мы, лбы здоровые, так и решаем проблемы. Глупые же, чего уж греха таить. — Кощей украдкой на Вову смотрит с безмерной благодарностью, и точно знает, что тот его взгляд выловил. Это было лучшей версией из всех возможных. Айгуль не может до конца поверить, но у неё явственное ощущение, что дальнейшие расспросы ничего толком не принесут. Во всяком случае, в таком составе. Юлит, изворачивается в хитрость: — И правда… Глупые вы. — ладони к лицу прижимает, вздыхает нервно, спрашивает хозяина квартиры — А у тебя есть что-то кроме спирта? Перекись там, зелёнка? Я в журнале как-то читала, что им вредно раны обрабатывать. Девять из десяти врачей подтверждают! — старается тоже как можно спокойнее говорить, ни страха, ни волнения не показывая. Нейтральным тоном. Получается не очень. — И обезболивающих бы не помешало. — Ну, — выдыхает Костя, — раз в журнале читала — сейчас гляну. — всё по плану: встаёт и идёт в прихожую. Айгуль сама никак вспомнить не может, когда успела приметить, что у него там лекарства лежат. Первый час в этой квартире в памяти был белым пятном, словно в тумане. И когда они с Вовой в комнате вдвоем остаются, к уху его наклоняется и тихим-тихим шёпотом спрашивает: — Это правда не он? Я же не глухая, всё слышала, и это было похоже не на решение проблем, а на пытки. — Вову её искреннее беспокойство до глубины души трогает, но одновременно и чувство вины вызывает. Сам же во всём виноват. Не заслужил, чтобы Она, бедная девочка-Ангел, ещё и на него нервы тратила. А Кощей с ним по справедливости поступил, и нечего её пугать лишний раз. — Айгуль. — руку её берёт, несильно сжимает. В глаза честно-честно смотрит — Слушай. Это хороший, ровный человек, переживший тонны дерьма. Я бы не привёз тебя сюда, если бы ему не доверял. Он же тебе ничего плохого не сделал? — дожидается неуверенного кивка, вздыхает. — Ну, вот, видишь. И мне он зла не желает. — напрямую старается больше не врать, но внушает крайне старательно. Ложь — союзник, но сомнительный. Девочка немного расслабляется, позволяет себя убедить: воспалённый мозг соглашается принять пусть и не самую реалистичную, но самую простую для него версию. — Веришь? — А что остаётся? — и руку в ответ сжимает. — Глядите, чем богаты. — Костя появляется внезапно, и с громким звуком ставит на стол целый набор: бинты, моток ваты, цитрамон, йод, перекись и даже мазь Вишневского. — Спасибо. — Айгуль говорит, Вова просто смотрит признательно. Кощей хмыкает, и начинает управлять процессом: — Вов, три таблетки. — суёт блистер в здоровую руку и наливает стакан воды из давно остывшего эмалированного чайника с нелепым цветочком на боку. — Принцесса, сама там выбирай, чем лучше боевые ранения заливать. — девочка задумчиво пузырьки рассматривает, но в итоге пододвигает к себе перекись и мазь, отрывает пару кусочков ваты. — С пальцем тоже что-нибудь придумаем. Чайку? — и пусть оба смотрят на него, как на дурака последнего, чайник на огонь он всё равно ставит. Атмосфера в комнате потихоньку выправляется, становится приятно-тягучей. — Прости, сейчас щипать будет. — Айгуль близко-близко к раненному подходит, ватку своими маленькими, изящными пальчиками к ранам прикладывает. Нежно, почти невесомо. Тот из всех сил старается вида не подавать, но на особо глубокой ране всё же морщится. И теперь она повторяет недавние действия Кости — склоняется к лицу и легонько дует. У Вовы сердце кульбиты выворачивает, бьётся до ужаса сильно. Щипет почему-то не только в месте химической реакции, но и в носу. А Костя за этим просто наблюдает, и ему так хорошо на душе становится, спокойно. — Как же тебя так, бедный… — она больше под себе под нос приговаривает, пока оставшиеся раны обрабатывает и мазью мажет самые страшные. — Шрамы же останутся. — Всё, что нас не убивает, делает нас сильнее. Я тебе точно говорю. — опять улыбается, всё ещё тяжело, но уже вполне искренне. — Ну, раз так — руку сюда давай, герой. — Костя рядом подсаживается и начинает крепко палец бинтовать. Вове больно ужасно, он зубы чуть ли не до скрипа сжимает, но сдерживает стоны боли. Девочка рядом поддерживающе ладошку на татуированное плечо кладет, и действует лучше любого обезболивающего сейчас. Да и не только девочка, человек, саму ту боль и причиняющий тоже влияет, даже взглядом своим — мягким, усталым, немного виноватым. Чайник закипает, выпуская в воздух тонкий столб пара. В жёлтом свете лампочек это как-то… уютно и по-домашнему, что ли? Тихо, спокойно. Уже даже мысли в голове не копошатся, просто тишь да гладь. Айгуль, когда все медицинские манипуляции заканчиваются — идёт всем чашки наполнять. По кухне постепенно растекается приятный аромат травянистого чая. Вова просто в товарищеское плечо утыкается бессильно, глаза прикрывает. Тот и не против. Они ещё немного сидят на кухне, вполголоса обсуждая, что завтра будет. — Гуль, про то, что сегодня было, никому не рассказывай. Не надо, а то потом проблем не оберешься. Ни подружкам, ни Марату, просто молчи. Родителям скажешь, что у подружки задержалась, телефон сломался. Мусора всё равно не помогут. — Костя по своему опыту знает. Сами разберутся. А вот какими способами, упоминать лишний раз не обязательно. — Мы… вопрос порешали, с оставшимся тоже разберёмся. Никто ничего узнать не должен, и продолжишь дальше жить как обычно. Всё поняла? — Поняла. — и головой качает, грустно так. Сидит, поджав плечи, чашку обеими руками держит, руки греет. — Хорошо всё будет. — Вова голову поднимает, голос подаёт — С тобой всё нормально, всех остальных — нахрен. Пауза долгая, тишина спокойная. Костя сигарету скуривает, да чашки недопитые собирает: — Давайте спать уже, утро вечера мудреннее. День долгий был. Айгуль идёт обратно в дальнюю комнату, а парни небольшой диван раскладывают. Точнее, раскладывает Костя — Вова просто рядом сидит, на покрытом ковром полу. Наблюдает. — Вов, ты как? Заснуть сможешь, обезболка сработала? — и в голосе отчётливо слышатся неозвучиваемые извинения. Совестливый он, всё-таки, переживает. — Нормально. Ты же сам сказал — жить буду. — в вовином голосе ни упрёка, ни обиды. Только усталость бескрайняя. — Хочешь, ещё принесу? Или водки? — говорят шёпотом, про звукоизоляцию в этой квартире уже все всё прекрасно поняли. — Я после пулевого спал спокойно. Думаешь, сейчас не смогу? — да, Вова правда засыпал как убитый независимо от обстоятельств. Его даже кошмары пока стороной обходили, хотя бывшие сослуживцы жаловались. Костя это и сам знал прекрасно, помнил из совместных ночёвок. Так что молчит пару минут, подушки укладывает. И после паузы один из важных вопросов задаёт, хотя и понимает что поздно уже: — Вов, а ты нахрена в «Снежинку»-то попёрся? Я же сказал: сиди, я решу. — уже не злится, просто искренне интересуется — Я подумал, что они там тебя мочить уже начали. За тебя испугался. Я бы не смог, если бы ещё и ты из-за меня пострадал. — Дурак пугливый. Родной, я ж Кощей-бессмертный, ты кого защищать собрался? Но чё уж тут говорить уже, ложись давай. И не успевают они улечься, как в комнату стук раздаётся: — Не спите? — девочка из-за двери немного выглядывает, мнётся на месте. — Слушайте, а можно с вами полежать?.. — ей неудобно до ужаса, но лежать одной в темноте было ещё хуже. Засыпать в одиночестве было страшно. — Я темноты боюсь, ну, и… — в голове воспоминания сегодняшнего дня проносились неустанно. Как бы в одеяло не закутывалась, казалось, что сейчас со спины нападёт кто-то. Предложение закончить не удаётся, Костя перебивает: — Гуль, ну ты как себе это представляешь? Мы два взрослых мужика, — чёрт, как стыдно. Не надо было просить, они, небось, и так думают что она шалава малолетняя, хоть и не признаются. А тут ещё это. — а этот диван дай Бог на одного предназначен. Можем в спальню вместе пойти, если тебе так спокойнее будет. — предлагает ласково, а Вова продолжает: — Да, там хоть кровать здоровая. И нашим старческим косточкам помягче будет. От всех монстров защитим, обещаем. Пойдёт? — от сердца понемногу отлегает, она радостно улыбается одними уголками губ и облегчённо кивает. Оперативно собирают подушки-одеяла и все в соседнюю комнату отправляются. Вова быстрее всего раскладывается с краю кровати, и проваливается в дрёму, едва его голова подушки коснулась. Айгуль сидит, ей всё ещё немного неловко, не знает как лечь даже, чтоб всем удобно было. Ей подсказывает Костя, пока идёт свет выключать: — Принцесса, ты так всю ночь просидеть собралась? Ложись в серединку, точно никто не съест. Сразу предупреждаю: Вован во сне не ворочается, а вот у меня бывает. — щёлк. Комната погружается во тьму. Айгуль аккуратным комочком укладывается прямо за вовиной спиной, а после чувствует прогибающийся матрас и ещё один источник тепла рядом. В попытке устроиться поудобнее, кладёт руку на вовино плечо, а тот через сон её ладонью накрывает. Оказывается, это довольно удобно. Кровать немаленькая, но втроём на ней всё равно особо не распластаешься. Костя ворочается-ворочается, а потом плюёт на все мысли, поворачивается и легко до женской талии дотрагивается, шепчет: — Можно? — Можно. Обнимает за талию, утыкается в приятно пахнущие (его) шампунем мягкие волосы, и, наконец-то, засыпает. Сегодняшний день они пережили, а со всем остальным разобраться можно и завтра.