Повторение - мать учения

— Да твою ж ты мать! — Пацаны, это он опять! Кощей, это он! Гаси гадину! — все дёргаются, бурят с простреленным плечом бутылку со стола хватает, разбивает об лакированный край и на Адидаса бежит. Осколки летят в разные стороны, начинается суматоха. У Кощея шестерёнки в кудрявой голове крутятся с невероятной скоростью. Вот умеет же Вовка нагадить. Цыган пытается нож на столе отыскать, орёт что-то едва членораздельное, ещё один пацан их встаёт, нелепо опираясь на раненую, истекающую кровью, ногу. Адидас против бурята с розочкой сейчас не вывезет, если палить не начнёт. А палить он и не начнёт — своё уже отстрелял сегодня, в рукопашку полезет. Делать нечего. Выстрел в чужую спину раздаётся на всё кафе — бурят глухо падает замертво. Кровь брызгает сильно, на вовино лицо попадает противной моросью. — Чё за хуйня, Кощей, гнида, ты с ним, что ли?! — нож так и не обнаружив, Цыган сбоку Кощею по морде заезжает, пытается на пол повалить. Вова через тело перескакивает, подлетает соколом и в спину тому стреляет три раза почти в упор, прошивая внутренние органы свинцом. Не угадал Костя, недооценил, насколько Адидаса война сломала. Третий парень всё-таки на пол валится, отползти плашмя пытается, спастись хоть как-то от смерти, перед самым носом показавшейся, капканы для него распахнувшей. — Рассказывали кому? Чё молчишь, глаза пыришь, говори, рассказывали или нет? — Кощей ему стволом в лоб тычет, неистовствует, голосит, слюной брызгая, как спущенный с цепи доберман. — Не успели! Не убивай, пощади, я вас мусорам не сдам, мамой клянусь! — парень в панике глаза таращит, трясётся весь, а в бегающих зрачках настоящий животный ужас; визжит, как свинья на бойне. Слёзы, сопли, слюни — всё по старой классике. Ещё и матерью поклялся, а мать ведь — святое, ну каков подонок. — Точно не звонили никому? Ты мне не ври, падла, а то накажу. В глаза смотри мне. — рукой дёргает, запугать ещё сильнее пытается, хотя сам не хуже знает, что сильнее уже некуда: он сейчас пиковую точку человеческого сознания видит. В идеальном мире после такого обычно дела мутные прекращают и в Бога уверывают, шкерятся по вымощенным в золоте церквям, но в серой реальности — ничком в могилу отправляются. — Нет, слово пацана даю, нет! Цыган сказал, что обмозговать сначала надо! — Прости, мужик. — до парня успевает дойти осознание, что вот она, сама Смерть, перед ним в чёрном плаще стоит. Пацаны ведь не извиняются. Не перед живыми. Пуля пробивает череп неровно над переносицей — ближе к началу левой брови. Рука дрогнула. И Кощей преображается сразу: сдувается, словно проколотый шарик, сжимается. Спектакль окончен, занавес. От последнего антракта простукало меньше трёх минут, а на них три трупа. Почти три трупа, Цыган ведь ещё похрипывает, кровью булькая. Его Кощей тоже в голову добивает, не желая продлевать чужие страдания. Вова весь в крови стоит, немигающе на Кощея глядит, безбожник. А Костя сам своим, сука, глазам не верит. Как тот мальчик юный, с открытым сердцем, в машину для убийств превратился? Никогда ведь любовью к страданиям чужим не отличался, добрый был, сердобольный. Его пацаны за это и любили. Кощея не любили — Кощея боялись. Посмотрели бы они на них сейчас, интересно, что сказали бы? Всё такое до ужаса неестественное, как на киноплёнке замявшейся. Молниеносно всё случилось. Блеск глаз лихорадочный, реки красные всюду, тела. На пузатом телике белый шум шипит под линзой кинескопа, льётся перебоями радиоволн — у Вовы в голове те же помехи. — Я же с ними добазарился почти. Ты… Ты зачем? — в тихом, разочарованном голосе горе кроется. Костя на Адидаса пистолет наставляет. И правда ведь выстрелить хочет, 'я тебя породил, я тебя и убью'. Не он породил, конечно, война породила. Но ведь и он влияние оказал? Смерть впервые увидеть дал, почувствовать, пистолет из сейфа забрать не смог. Так и не поговорил с ним нормально после дембеля, не помог съехавшую крышу устаканить. А Вова смотрит пусто, он — война, самое что ни на есть точное воплощение, безобразное. После долгой паузы подходит, руку кощееву обхватывает и дуло себе прямо в лоб наставляет. — Стреляй. — давит на запястье, почти принуждает на курок нажать. У Кощея сил нет, не может он его убить, не простил бы себя. Его Смерть признавала за своего, позволила три чужих жизни на две своих выменять. А почему 'свои' — это именно та девчушка, почти незнакомая, и предатель, он пока сам себе точно сформулировать не может. Он даже в глаза ему старается не смотреть, просто назад отшагивает, легко руку освобождая, к выходу двигается. От тел, проходя, отворачивается. — Пули собирай и бегом в машину. Три на столе, ещё шесть в телах. — единственное рациональное в голову пришло. Косте тошно и душно, Косте на улицу надо и покурить срочно. Кощей умел убивать. Умел делать это красиво, не оставляя следов. Умел делать это мучительно долго, так, чтобы человек своё имя перед смертью вспомнить не мог. Себя причислял к 'право имеющим', но высшей мерой наказывал только тех, кто этого действительно заслужил. А эти трое — не заслужили. Не нагрешили ещё так сильно. Мразь мразью, гниль гнилью, но жили как умели, как научили, в стране, по швам трескающейся. Тоже ведь пацаны уличные были, обычные, пострадали из-за действий одного человека. Наверняка у каждого из них и семья какая-никакая была, и другие люди, которые их любили. И на диалог ведь шли, немного не успел дожать — у Вовы же, сука, мозгов не хватило послушаться. Когда Адидас, ещё больше в крови измазанный, выходит из кафе, горчичная машина с молчаливым водителем его уже ждёт. — Можешь пересчитать. — распахивает ладонь окровавленную, держит абсолютно ровно, не трясётся. Ровно девять пуль, начальная десятая в кощеевом кармане. В квартиру едут в тяжёлом молчании. *** В квартиру заходят тихо-тихо, прокрадываясь в темноте и стараясь ни во что не врезаться. Тишина. Вова сразу в душ направляется, а Костя в дальнюю комнату идёт проверять. Айгуль спит в странной жёлтой кофточке с длинным рукавом и синих спортивных штанах, освещаемая лунным светом из окна. Её выбор одежды Косте был понятен — она хотела максимально закрыться от мира, создать своё укрытие, где ощущение безопасности стало бы хоть немного доступным. Руками подушку обхватывает, пытаясь, видимо, от одиночества спрятаться. Одеяло с поясницы сбилось, обнажая тонкую полоску кожи на нижней части спины. Мягкие, ещё почти детские черты лица смотрятся красиво и очень-очень нежно, подчёркивая её хрупкость. В этот момент, на неё глядя, так и хотелось протянуть руку и мягко провести по волосам, пытаясь передать свою поддержку и тепло. Но нельзя. Он только подходит к ней и одеяло бережно поправляет. А потом бесшумными шагами к выходу из комнаты направляется, еле слышно дверь за собой захлопывая. Когда Вова выходит из душа, Костя сидит на жёлтой, потрёпанной кухоньке и курит. Кажется, уже третью сигарету подряд. На его руке красуются два круглых, только что появившихся ожога. По количеству невинно убиенных. Воздух стоит тяжёлый, пропитанный не только дымом, но и темнотой, которая окутывает обоих, как колючее, душащее, шерстяное одеяло. Пахнет палёной кожей — от этого аромата воротит сильнее, чем от предсмертных хрипов шестёрок Жёлтого. Вова ближе проходит, дверь за собой закрыть не забывает: понимает, момент болезненный. — Об меня туши. Это же из-за меня всё. — говорит Вова и подставляет тыльную сторону ладони. Он этого заслуживает. Он в Афганистан сбежал, он Кощея выгнал, он запустил всю цепь событий с магнитофоном, из-за чего Айгуль навредили. Это из-за него им пришлось сейчас ещё сильнее в крови запачкаться, убивая тех, кто от них самих по факту не отличался. Он виноват был, он, это словно белыми нитками на обратной стороне век вышито и видеть мешает. Вова помнит: друг начал так справляться с напряжением ещё после того, как Аню тот, первый раз, изнасиловали. Тогда Вова с ним ругался, дрался, свою руку постоянно пытался подставить. Костя никогда об него сигареты не тушил, всё заканчивалось самым банальным, почти детским мордобоем. Они были два волчонка маленьких, потерявших что-то родное, пытались как-то боль ноющую, моральную в физическую, перенести хоть на что-то, а вместе с болью приходило хоть какое-то, призрачное и ненастоящее, но облегчение. Они себя оба наказывали так. Не защитили, не смогли. Не встретили сестру кощееву с пар вечером, хотя знали, что она по чужой территории проходить будет. И плевать, что обычно парень провожал — нельзя было доверять ему. Ожоги со временем превращались в маленькие выжженные отметины, в вечные шрамы. Часть из них Кощей потом в тюрьме татуировками и забил, страшное вспоминать не желая. Костя долго ему в глаза глядит, а потом берёт и вдавливает окурок в чужую кожу. Впервые, но ожидаемо. Вова вздыхает сдавленно, зубы стискивает, пытаясь стон болезненный сдержать. Боль жгучая, расползающаяся постепенно по всему телу, иглами острыми прошивающая. А Костя смотрит на него изучающе: — Ты же от меня тогда сбежал, так получается? — с самого начала решает начать. Задаёт вопрос, хотя ответ знает, и своими красивыми длинными пальцами окурок проворачивает, боль усугубляя. За волосы влажные хватает и лицом к себе поворачивает, принуждая ответить. У Вовы глаза на мокром месте уже, больно мучительно. Больнее всех ударов, полученных за сегодняшний день. Больнее публичного избиения и унижения на глазах у толпы, даже больнее той самой пощёчины. А Кощей его щадить сейчас не намерен, это сразу видно. Глаза, и без того тёмные, совсем почернели, рубашка прирасстёгнута. Выбрасывает то, что от сигареты осталось и ещё сильнее волосы сжимает. На коже остаётся белый, только начинающий наливаться краснотой, мелкий ожог и россыпь крохотных кусочков пепла. — Получается, что так. Я испугался. Прости меня. Можешь бить. — Вова отвечает смиренно, тихим голосом признаваясь. У него в глазах сейчас не война, не хладнокровные убийства. У него впервые за эти недели взгляд живой, всё ещё как на расстрел, как на скотобойню, но с теплотой, с надеждой. Когда Костя вернулся из Казахстана, сложно всё было. И на улицах, и между ними. Крепкая дружба не исчезла никуда, но к ней добавилось что-то ещё. Он в целом изменился, конечно, но вот его отношение к Вове слишком сильно поменялось, словно трепетнее стало. Из тюрьмы вернулся, где ничему светлому места не было, и последнего близкого человека берёг. Все крохи оставшихся, не выбитых тяжёлыми условиями, любви и нежности ему отдавал. В драки старался лишний раз не пускать, обнимал при встрече крепко-крепко, что было явно отлично от стандартного пацанского приветствия. Раны ему всегда сам обрабатывал, не упуская возможности лишний раз прикоснуться. Как деньги появлялись — всегда притаскивал чего-то, то шапку меховую, 'чтоб последние мозги не отморозил', то книжку из списка запрещённой литературы доставал где-то. Несколько таких у Вовы до сих пор где-то за шкафом лежали, в ткань бережно обмотанные. Их читать и хранить незаконно было, но Вова невероятно любил и Солженицына, и Булгакова, и Мандельштама. Читать. А Костю он просто любил, и это тоже незаконно было. И гораздо сильнее осуждалось обществом, да и его, Вовкиной, семьёй. Отец всегда с отвращением отзывался о мужиках, с себе подобными лобызающимися, пока Диляра глаза отводила. Она была Женщиной с большой буквы, всепрощающей и всё-всё-всё понимающей. Вова сам себя не понимал: не пидор вроде, тяги к женской одежде не отмечал никогда. А к Косте чувствовал то, чего никогда ни к одной девушке не испытывал: от него не бабочки в животе летали — с ним просто так хорошо и спокойно было, что душа пела. Обнимать хотелось, целовать, поближе быть. Даже корить себя за это не получалось, настолько эти желания естественными и родными казались. Целый год они слона в посудной лавке пытались не замечать, только переглядывались с невероятной нежностью, украдкой. А потом напились вдвоём и Костя его поцеловал. У него с эмпатией всё хорошо было, и людей чувствовал, и про вовину взаимность всё понимал. Знал, что даже если и оттолкнёт, то не осудит. Не оттолкнул, не осудил, вечер закончился вполне приятно, без лишних слов и с тихими стонами. Но утром сбежал, не дождавшись костиного пробуждения, а через два дня уже в военкомат пошёл. Оказалось, слова бы были не лишними. Два года, два треклятых года шли мучительно медленно. Кощей все эмоции человеческие в себе тушил старательно, благо, их не так много и оставалось уже. Бухал по-чёрному, горе заливая. Среди пацанов друзей так и не обрёл, те либо так себе собутыльниками выступали, либо осуждали молча. Он же даже колоться начинал. Но сам себя за волосы из бездны вытянул, некому больше было. Не зря же Анька его восемнадцать лет выращивала, всю себя отдавая. Он выживет, даже один, даже сам по себе. Он всем ещё, сука, покажет. Время прошло, а Вовин страх остался. Вернулся, увидел Кощея красивого, с обидой, но и с радостью его встречающего, и опять проснулись все те чувства, которые он под песками афганскими похоронить пытался. Нет бы поговорить наконец-то, он возникать сразу же начал в попытке отдалиться. Не дать себе снова с ним сблизиться. Силился не обращать внимание на взгляд разочарованный, болезненный. Про мамку Пальто что-то бурчал, хотя всегда знал прекрасно, как такие дела делаются, а потом и вовсе погнал. Конечно, сознательно он этого себе сразу не признал: вроде и за дело отшил, за Ералаша. Там действительно косяк кощеев был, но могли бы же замять. Вова заминать не стал, наоборот, повод нашёл и всю скорлупу накрутил. А потом в глаза смотрел Кощею, до последнего вымученную улыбку из себя выдавливающего. И ударил первый, позволил толпе беснующейся налететь, после чего окровавленного, одного, в холоде оставил. Гнилой был поступок, из гордости и эгоизма. Глупо было надеяться, что, если тысячи километров не помогли, то предательство поможет. Предательство не помогло — только пуще изнутри сжигало, выворачивало. — Испугался, маленький? А мне каково было, ты об этом подумал? — Кощей его хлёстко головой о стену прикладывает, со стула сбрасывая. Вроде и кричит со своей интонацией обычной, а всё равно слышно что тише быть старается. Дверь додумался закрыть — слава Богу, были шансы, что Айгуль из соседней комнаты не услышит, не проснётся. Вова не сопротивляется. Не сопротивляется он и когда его, почти на полу лежащего, опять бить начинают. — А каково мне было, когда ты после того, как я тебе душу открыл, на два года уехал? И даже не сказал, сука, не попрощался. — пощёчина сильная, унизительная. — А каково мне было твоего брата с похоронкой ждать, ты подумал? — ещё одна, Вова головой о стену бьётся из раза в раз сильно, аж в глазах темнеет. Кощей не останавливается — Вова не останавливает. — Ты же мне даже не писал ничего ни разу, даже в письмах родителям ничего не передавал. Я спрашивал, блять! Как девчонка задинамленная, ходил и Маратика спрашивал, не соизволил ли мне его братец хоть две строчки написать. — и опять бьёт. Сердце вовино от вины разрывается. Правда же — не писал. Стереть из памяти старался всё, что их связывало. — Прости. — опять губами кровавыми шевелит, который раз за сегодняшний день уже. — А я не закончил, блять! Как думаешь, каково мне было, когда меня толпой, с твоей подачки, запиздили и отшили? Я этим людям себя два года отдавал полностью, всё отдавал, что во мне было, а потом вернулся герой, сука, великомученик, и Кощей сразу не нужен стал! Да половина из них только благодаря мне до сегодняшнего дня и дожили! На меня смотри, тварь! — срывается совсем, в этот раз по лицу кулаком бьёт, силы не сдерживая. Вова окончательно на пол падает. — У меня сотряс в тот день был, я еле до дома дополз, гнида, блять! Один тут сидел, блевал, никто мне не помогал! Никто ко мне не подошёл, никто даже не интересовался, не подох ли я тут! — ногой по солнечному сплетению двигает, Вова на полу сгибается, хрипит, пытается вдохнуть. Голос яростный настолько, что слышится это, как шипение злющей кобры: — А какой мудак безмозглый полез куда не надо сегодня, а? Надо было вместо этих ребят тебя там пристрелить сразу же, я же тебе русским, сука, языком, сказал: сиди, мразь, на жопе ровно. А сам с твоими проблемами разбираться пошёл и разобрался ведь почти! — предыдущая тема слишком болезненной была всё ещё, сразу через одну перескакивает, боится себя совсем не сдержать. Хотя что то, что это — как раскалённой кочергой по яйцам. — Я. — говорит на сдавленном вдохе, на выдохе — вместе с ответом Вова кровь сплёвывает, непонятно только, сам или в рвотном позыве. — Правильный ответ, Вовочка, правильный! — склоняется, щёку крайне грубо треплет, сигарету новую закуривает. — А магнитофон кто спёр? — Андрей. — Вова совсем уже измученный, еле сображает. Отвечает на фактически поставленный вопрос. — Ан нет, Вовочка, неправильно. С чьей подачи его спёрли-то? Чья вина, что ребёнку жизнь сломали? Девочка сильная, справится, помогу, чем смогу. И ты, сука, поможешь. Но косяк-то чей? Кто проебался, а потом ко мне приполз? — словно котёнка напрудившего в лужу мордой тыкает. Водой холодной из ближайшей кружки обливает, чтобы в сознание привести. — Я. Моя вина. Прости меня. — ледяные капли катятся по коже, немного смывая кровь и слёзы с лица. Он даже не рыпается встать, продолжает на полу лежать. Глаза открытыми держать сил нет уже, прикрывает, в попытке хоть как-то передохнуть. — Да цена грош твоим словам, Вовочка. Ты ж мне обещал, что рядом будешь. А тебя рядом не было. На коленях извиняйся. — унизить его ещё сильнее хочет, а Вове и плевать уже. Он был к смерти готов, когда к нему ехал. Это же не про публичное унижение, как с Жёлтым было, это про личное отмщение. За два года одиночества, за предательство и потерю авторитета перед универсамовским обществом, за сегодняшний день. Костя этого заслужил. Не Кощей — Костя. Это его незаживающую старую рану затронули, это его самый родной человек предал и как собаку паршивую вышвырнул. Это его заставили убивать. Вова не без труда встаёт на колени, пошатывается, еле держится. И понимает, что нашёл бы в себе силы встать хоть на стадионе, людей полном. — Прости меня, пожалуйста. — говорит так честно, в глаза глядя. Смотрит, точно псина избитая, но всё равно с мольбой какой-то, авось хозяин приласкает, погладит. А хозяин Вовин берёт, и снова бычок тушит, на этот раз прямо о рану глубокую, что на щеке под правым глазом. У Кощея тоже состояние уже неадекватное совсем, темнющее. — Пацаны не извиняются, чушпан. — Вова в этот раз не выдерживает, всем телом вздрагивает, скулит уже. Сигарета едва раны коснуться успевает, а он уже падает на грязный пол лбом к ногам кощеевым. Слёзы не сдерживаются, сами по щекам текут, заново обжигая так, словно огонь под кожу залили. Клубочком сворачивается от боли, за щеку держится. Не понимает уже ничего, лежит, ревёт. А Кощей не успокаивается, руку его от лица отнимает, ногой к полу ладонь прижимает: — Больно тебе? — и палец безымянный с силой выдёргивает, почти в обратную сторону выгибает. Вова чувствует, как косточки друг на друга наезжают, ломаются. И внутри в нём что-то совсем ломается, трескается. Воет, точно волк раненный, пытается руку выдернуть. Ощущения такие, словно боль всего мира в его теле сконцентрировалась. — Пожалуйста, хватит, я больше не м-могу… Прекрати… — Вова просто хочет, чтобы всё это наконец, закончилось. Сдаётся, молит о пощаде. Плачет, как маленький мальчик, судорожно мотает головой, беспомощно трепыхаясь в чужих руках. — Мне тоже больно было, Вов. Мне тоже. — свысока смотрит, как тот в судорожных всхлипах исходится. Смотреть на него, такого разбитого и униженного, такого изломленного сейчас — одно удовольствие. Вова почти задыхается, тянет изо всех сил к себе раненную конечность, инстинктивно желая прижать к груди, защитить и приголубить, как малое дитя, но вместо этого только болезненно задевает неподвижный теперь палец. У Кости в глубине души царается жалость, но он её не замечает, отбасывает. Не сейчас. Отомстил, наконец-то. Выкурив ещё одну сигарету, истлевший окурок уже в урну бросает.