Повторение - мать учения

Когда Вова возвращается, Кощей из дальней комнаты выходит. Планировка у его квартиры была типовая для хрущевки — сразу при входе санузел и проход на кухню, а дальше две комнаты коридором объединенные. Дальняя раньше Анина была, но когда он в пустую, пыльную квартиру вернулся после Казахстана — всю разгромил, ни единой целой вещи не осталось. Соседи даже милицию вызывали. Анины вещи в зал перетащил, а туда поставил пару тумбочек, шкаф, да большую кровать. Вова, когда они эту кровать затаскивали, шутил много, мол, баб водить будет, а Кощей по итогу в ту комнату и не пускал никого, только пару раз вместе с Вовой там спали. Всех остальных гостей, независимо от возраста и пола, посылал ночевать на диван в зале. — Спит? — Еле уложил, бедная, намучилась за день. Спрашивала, что с ней теперь будет. А я ей что отвечу, Вова? Что шлюхой называть будут и пить из одного стакана перестанут, что и мама родная руки не подаст? Брата твоего девчонка, говоришь? — у Кощея глаза отстранённые, болезненные, чуть не на мокром месте. Голос свой, всегда громкий, сдерживать пытается — почти шёпотом говорит, так тихо-тихо. — Да. Когда я вернулся, он за ней уже бегал. Я на дискотеке её видел. Он её, вроде бы, любит. — у Вовы невольно воспоминания в голове всплывают. Знал же, что ничем хорошим это не закончится, а предотвратить не смог. — И вы посчитали правильной идеей, чтобы она в салоне с краденным видаком работала? Ты же понимаешь, что с ней будет после того, как трое оставшихся всё растреплют? Сам знаешь, как у пацанов в пятнадцать бывает, сегодня люблю-не могу, а завтра всей толпой отъебут. И не надо сейчас говорить, мол, он не такой, в жопу лазает рукой, родной, сам всё понимаешь. Не один он решает. — Думаешь, растреплют? Я их главного на их же глазах пришил. — даже оправдываться не решается. Насчёт Марата не согласен, конечно, его Диляра хорошо воспитала, но они сейчас и не о нём говорят. — Какие ж вы, Суворовы, черти безмозглые. — злость в голосе ощутимо лезет в уши, но она не яростная — уставшая. Вздыхает шумно, глаза себе трёт узловатыми пальцами. — Ладно, Маратик, ему мозги не по статусу, но ты чем думал? Не в игрушки же играешь. А они мало того, что растреплют всё, так ещё и про тебя ментам расскажут. Они все быстро про понятия забывают, когда у них перед носом смерть показывается. Поехали, дядюшка Кощей разбираться будет. Надеюсь, не разбежались ещё, время позднее. — Я двоим ноги отстрелил, ещё одному в плечо пальнул. Если к ним не пришёл никто — сбежать не должны были. Не смогли бы. Часа два всего прошло. — И какие шансы, что к ним никто из своих не пожаловал? Телефон-то у них имеется. — Сейчас и проверим. Ну, поехали тогда. — Вова головой в сторону выхода кивает, но Костя в зал идёт, что-то в тумбочке ищет. Достаёт лист бумаги, шариковую ручку, волыну с патронами и бутылку коньяка какого-то импортного, дорогущего. Вова удивлённо, насколько может, на весь этот набор смотрит. — Это ещё зачем? — Гуля напугается, если одна в квартире проснётся. Предупредить надо, знаешь ли. Записку напишем. — отзывается и выводит на бумаге ровным, красивущим почерком: "Отчаливаем по делам для взрослых. Скоро приедем! :) — Костя и Вова". Адидас пялит во все глаза: Гуля? Улыбочки на листочке? Сердце Вовкино снова замирает, ёкает: он в который раз за вечер понимает, что самое правильное, что он сделал за сегодня или даже за всю чёртову жизнь — привёз её сюда. Ехать решают на кощеевой машине. Горчичная «Копейка» была неказистой, не под стать владельцу, но ездила отлично. Следил хорошо за машиной, дорога была как воспоминание, хотя давно мог позволить себе что-то получше. Он её из Казахстана пригнал. После отсидки в Целинограде её местный блатной подарил, почти старик: «Ровный ты пацан, братишка. Баллон не катил, в общак скидывался. За кого надо — впрягался, где надо молчать — молчал. На сынишку моего похож, Бакира, Аллахумма-гфир ля-ху. Езжай с миром, татары нам братья. Даст Аллах, свидимся ещё». У Кости только бабка татаркой была, и он тогда всех богов благодарил за то, что её гены именно в нём проснуться решили. Всё равно, не слишком похож был на татарина, но немного тёмные кудри и карие глаза помогали. — Жёлтый тебя на колени поставил? Ты сам вставал или держали? — больше информации. Косте нужно больше информации. Валить народ попусту не хотелось абсолютно, очень надеялся всё диалогом порешать. Но знал точно, если потребуется — стрелять будет без промедления. — Держали. Били по началу, я молчал. Потом Марату ухо резать стали, на это уже смотреть не смог. Извинился. Он мне по телефону говорил, что с ним пара человек будет, а там толпа. Тебя спрашивали. — Жёлтый мужик ровный был, зря ты так, конечно. А по беспределу с народом явился, потому что ты выскочил, как чёрт из табакерки: меня отшил, с людьми контакт налаживать не начал, своровал у человека, за крышу башляющего. Я бы на его месте так же поступил, ты не сомневайся. Он про Колика говорил чего? — Кощей раздражённый до ужаса, на руле крепко руки сжимает. — Сказал, что инцидент был, Колик отшит. Долг снял, машину вернул. — Так чё ж ты его завалил тогда, добрый молодец? — голос повышает. — Не он же насильничал. Извинения замял бы как-то, в таких условиях тем более. — Он так говорить начал, словно эта машина ей психику восстановит. — А что он сделать должен был по твоей версии, Владимир Кирилыч? В ноги упасть и жопу подставить? Тебе или ей? — У меня как пелена перед глазами. Не сдержался. — Вова, ты не в Афгане! Ты здесь, ты вернулся, не подох там под пулями! Чего ж ты тут так убиться пытаешься? Угомонись! У нас тут так дела не делаются, если жить хочешь! — кричит, по рулю бьёт громко. Вова не озвучивает, но в голове проносится несчастное 'A я, может, и не хочу'. — Не знаешь нихера, а лезешь, лезешь. — уже тише говорит, точно от надоевшей мошки отмахивается. Молчание прервётся только через несколько минут, а пока Вова только Костю разглядывает, да на дорогу иногда взгляд переводит. Тот за два года еще сильнее возмужал, заматерел. Под уставшими глазами уже тонкая сеточка морщинок рассыпалась, что с такой жизнью неудивительно было. И всё такой же бледный, как сама смерть; волосы всё такие же непослушные, то и дело хулиганистый завиток норовит на лоб свалиться, шапку надевать не стал. Ладони мощные, пальцы длинные, красивые. Он весь красивый. — Тут останови. — Это с какой радости? — Я первый пойду. Машину надо подальше оставить. Вдруг там ещё народ, или менты со скорой. Ты точно вернуться к ней должен. — честно-честно в глаза смотрит. Готов уже и бездумно на смерть ринуться ради благого. — Вовочка, благородный ты мой, я с тебя ещё своё не спросил. Мысль хорошая, но мне твой хладный труп не нужен. Некрофилия — не моё, чтоб ты знал. — Кощей машину всё-таки останавливает. — Я пойду, мы с тобой по факту связей не имеем, я отшитый, а с Жёлтым отношения хорошие имел. Так-то по факту я и мог попросить, чтобы тебя припугнули, моё слово вес побольше твоего имеет. При любых обстоятельствах моё появление вопросов не вызовет, а тебя либо завалят сразу, либо повяжут. — привычная маска дьявольского обаяния на лицо возвращается. Кощей с заднего сидения бутылку достаёт, револьвер в карман прячет. — Сиди на жопе ровно, махну, если понадобишься. На входе в "Снежинку" пусто: только одинокий уличный фонарь светит под влажным снежным крошевом, укрывающим землю плотным одеялом. У Кощея в мыслях проносятся сотни различных вариантов, как надо действовать, что бы не налажать и не усугубить ситуацию. И ведь нет правильного ответа, повлиять то может любая неверно сказанная фраза. Он одно знал — любыми способами надо их молчать заставить, рты поганые заткнуть. — Вечер добрый! — широким шагом переступает порог, — Жёлтый, а я к тебе не с пустыми руками пожаловал! Встречай родного, разговоры будем разговаривать. Зашкерился от меня, что ли? — скалится, бутылкой размахивает. Устраивает для домбытовской общественности театр одного актёра, хотя знает прекрасно, что Вадим уже пару часов как Богу душу отдал. — Пацаны, а что стряслось? Чего пригорюнились? — домбытовские сидят за столом, бинтуются. На столе три кровавые пули блестят округлыми формами. — Вашу ж мать! Что за новости? — проходит дальше и деланно удивляется, голос тише делает. Рукой тянется шапку снять, забывая об отсутствии головного убора. Жёлтый лежит у опрокинутого стула, глаза уже серовато-блевотной плёнкой заволокло. Даже закрыть, псы, не додумались. Смотреть было не больно, но крайне неприятно, Вадим правда хорошим парнем был, интеллигентным даже. Под ним лужа крови, весь свитер залит. Вова ровно в сердце стрелял, даже рука не дрогнула. Неудивительно. — Адидас пришёл, скотина, нас пострелял, Жёлтого порешил. Найду — завалю нахуй урода. — Цыган почти рычит, обматывая бинтами ногу. — Не по-людски, не по-людски. Ответит. За что завалил-то хоть? — сам закуривает, пачку на стол кидает, предлагая. Сигареты у него хорошие были, дорогие. Денег не жалел - раз травиться, то красиво. Домбытовские с радостью курево принимают и начинают вразнобой отвечать: — Да этот опущенный на коленях извинялся, чуть ли не плакал, когда мы его братика приукрасить решили. Какой он теперь автор? Вошь, сука, подзаборная. — Колик девку трахнул, которую мы привезли. Его Жёлтый отшил даже. Её привели, живую-здоровую, даже ключи от тачки вернули — а он озверел сразу и за стволом полез, мразь. Родственница его, что ли, хер знает. Узнаем, может, ещё раз навестим. — да, слыша эти слова Кощей начинает понимать Вовкины действия. Сразу захотелось эту морду об стол размазать. Но он умело продолжает своё представление: — Девке-то лет сколько? — выдыхает серый дым. — Лет на пятнадцать и выглядит. Мелкая такая, в школьной форме, пионерка сраная. — Пионерка — всем ребятам примерка! — какой-то парень бурятской, малость быдловатой наружности бросает, посмеиваясь. Парни хохотать начинают, а Кощей смотрит на них тяжело. Вот же мрази. Псины, даже уже пострелянные, рядом с трупом старшего, а всё равно желчь так и сочится, льётся прямо по щетинистым подбородкам. — Вы б о ней забыли, а то и групповое пришьют. Если несовершеннолетняя, то совсем не сладко в колонии будет, мне уж поверьте. Видал я, что с такими делают. На раз-два опустят, толчки будете языком драить, да и не только толчки. — Э! Ты чего такое говоришь? Мы пацаны ровные! — бурят бычить начинает, даже о своём плече простреленном забывает. Цыган его останавливает: — Не лезь, он знает, о чём говорит. Но девка порченная теперь, чё мы, молчать должны? Кто знает, может, правда сама согласилась. Не по-пацански это. А мы сами её пальцем не трогали. — А ты знаешь, как менты работают? Она на кого пальчиком покажет, того и приплетут. Сам думаешь, станут разбираться кто её, как и в каких позах? Мозгами пораскинь. — А тебе-то эта девка чё? Чё печешься-то так, знакомы, что ли? — цыган, скотина, тоже в людях что-то понимал. Надо было срочно переводить тему разговора, главное уже услышали. Выделываться они все горазды, но перспектива присесть за изнасилование несовершеннолетней, совершенное группой лиц по предварительному сговору, ещё никого не радовала. По рожам напуганным смело можно было судить — не расскажут. — О вас пекусь, пока вы без головы остались, в качестве светлой памяти по Жёлтому. Вы б ему хоть глаза прикрыли, а то совсем не по-человечески как-то. Давайте выпьем, помянем, раз такое дело. — ослабленные организмы алкоголь берёт быстро, напьются, легче будет пули прикарманить. И не останется доказательств вины Вовкиной, только свидетельские, а там и менты решат, что они своего лидера сами порешали. — Ты и прикрой, раз такой умный. У нас пулевые, если не заметил. — Справедливо. Не подумал. — подумал он, конечно же, всё просчитал, не тупой. Подходит к трупу, на корточки опускается. Шепчет так, чтобы никто не услышал: "Ты уж прости, Вадим. Не уследил я за Вовкой". Вроде и друзьями близкими не были, а горло всё равно пересыхает, когда он ему глаза одним движением закрывает. Пуля прошла на вылет. Он её из холодной лужи крови подбирает и в карман суёт, благо, столами от чужих глаз прикрыт. Руки о ткань вытирает — мерзко. Рядом всё ещё можно наблюдать следы чужого застолья. Кощей стаканы берёт, коньяк свой разливает: — Давайте, пацаны. Не чокаясь. Когда он слышит звук тяжелых, шоркающих шагов в коридоре, он почти молится в надежде, что это ему слышится. Молитвы не помогают.