Повторение - мать учения

Порез. Слабый, на пробу, едва ли достаточно глубокий, чтобы начала течь кровь. Причиняющий не столько боли, сколько успокоения. Это чувствуется странно. Ещё один рядом, уже глубже и длиннее. Поперёк предплечья. Горячая вода в ванной приобретает лёгкий красный оттенок. Выть уже хочется не так сильно. Крови немного, но горячая вода жжёт порез всё сильнее и сильнее. Она резала не запястья, нет — это было бы легче обнаружить, да и о смерти в тот момент она не думала. Две ровные красные полосы находились с внутренней стороны руки, чуть ниже локтя. Ей больно, но эта боль кажется… правильной? Ненависть к себе, давившая где-то в районе солнечного сплетения сжатой пружиной, словно находит выход. Пружина понемногу расправляется. Мир вокруг становится реальнее. Хочется ещё. Но как только рука c отцовской бритвой дёргается, чтобы нанести ещё одно ранение, раздаётся громкий стук в деревянную дверь: — Ты там долго сидеть ещё будешь, счётчики мотать? Выходи, отец пришёл, поговорить хочет. — недовольный голос матери приводит в себя. Айгуль почти испуганно бритву отбрасывает в воду, и та медленно опускается на дно, через толщу воды издавая еле слышный звон. Девочка на свою руку смотрит и не верит — это точно она сделала? Своими же руками? Шестерёнки в голове начинают крутиться. Она спешно из ванной вылезает, спуская мутновато-бордовую воду — слив неприятно булькает и кряхтит, словно разговаривая, осуждающе ворча. Нужно залить раны перекисью, заклеить лежащим на верхней полке лейкопластырем. Скрыть. И никогда, чёрт возьми, никогда больше так не делать. Это оказалось слишком пугающе облегчающим, она же и не остановилась бы, если бы не стук в дверь. Люди после смерти всех родных живут, люди без ног живут — она знает, в телевизоре показывали повтор летних паралимпийских игр, люди живут и не жалуются. А она такая слабая, в руки себя взять не может, нюни распустила. Обжигающее чувство стыда накатывает новой волной, теперь ещё и из-за порезов на распаренной коже, уже опухших и не кровящих. На автомате одевается в лежащую на отдельной полке чистую одежду, судорожно трёт отцовскую бритву полотенцем, чтобы никаких влажных разводов не осталось, пытается вспомнить в каком положении та лежала до этого. Окидывает ещё раз ванную взглядом и, наскоро убедившись, что не оставила никаких следов своего маленького преступления, выходит. На кухне восседает отец, вернувшийся после утренней смены, а вокруг него мельтешит мать, то наливая чая, то накладывая суп. — Ну, здравствуй, дочь. Мне уже о твоих подвигах поведали. — обманчиво-мягкая интонация не заставляла ждать ничего хорошего. — Ну что нам, зятька ждать, или сразу, — выразительная пауза. — на панель? Под суровым отцовским взглядом Айгуль сжимается, едва не морщится, еле как сохраняет каменное лицо и ровную интонацию. Эмоции она уже показала, и ни к чему хорошему это не привело. — Некого ждать. — Так я почему-то и думал! Жёлтый билет получить удумала? Нас опозорить? — и вот отец уже голос повышает, даже с места привстает. Ожидаемо. Амина Тимуровна подлетает, успокоить, усадить мужа пытается, — Чтобы никто об этом не знал, иначе как пробка из этого дома вылетишь! — а тот лишь руку её отталкивает и из комнаты выходит, по пути дочь плечом грубо задевая. Из комнаты слышно, как отец открывает сервант и как звенят стопка с бутылкой. Он всю жизнь пил либо на праздниках, либо на поминках. Айгуль невольно представляет — а как бы её хоронили? А родители бы сильно плакали, или наоборот — вздохнули бы с облегчением после сегодняшнего? Религиозные традиции в их семье сильны не были, спасибо духу научного атеизма. Но репрессии в отношении религии спадали, да и родственники бы похорон не по традициям не оценили, так что возникал ещё один вопрос — а самоубийц омывают? Недалеко от их дома недавно открыли небольшую мечеть, интересно, туда бы её повезли? — Ну что, видишь, до чего отца довела? Сядь, поешь. — мать переставляет тарелку, полную супа, на другую половину стола так, что он немного проливается и образует некрасивую лужу. Айгуль не хочет есть. Айгуль вообще ничего не хочет, но автоматически садится и берёт в побаливающую руку ложку. Водит ей по супу, картошку вылавливает, смотрит на недовольно жующую, уставшую мать — и опять словно тошнота к горлу подкатывает. Руки на коленки складывает, говорит, глаз не поднимая: — Не хочу. — Ну, я вылью тогда. — Амина Тимуровна встаёт резко, агрессивными движениями суп забирает и выливать сразу идёт. И Айгуль бы подумать, что это общее напряжение от ситуации так сказывается, что суп скиснет, если его обратно в кастрюлю вылить, подумать, что она уже второй человек, что от этого супа, который мать два часа готовила, отказался. Но думать об этом она не может, в голове всё громче и громче роем пчел, больно жалящим, вьётся: "грязная-грязная-грязная". Она молча в свою комнату идёт, на диван ложится, подушку обнимает, и даже плакать уже не получается. Совсем скоро входная дверь хлопает, и она остаётся дома одна. Наверное, родители ушли в магазин — они часто ходили вдвоём, чтобы не стоять в очередях. Айгуль мечтает в сон провалиться, прижимается к спинке дивана из всех сил, укутывается в одеяло, и всё равно себя в безопасности почувствовать не может. Через какое-то время раздаётся звонок в дверь. Она аккуратно, чуть слышными шагами подходит и на носочки встаёт, чтобы в глазок посмотреть. За дверью стоит Марат в своей привычной синей куртке, побитый весь. — Привет, это я. — Айгуль от двери невольно назад отходит, не знает что ему сказать. Вспоминает Костины слова о том, что никто узнать ничего не должен — и он ведь прав был, не надо было родителям ничего не рассказывать. Ну, поверила в себя и в свою семью — один раз ослушалась и сразу же пожалела. Больше она такой ошибки не допустит. — Я знаю, что ты тут. Тебя не было сегодня ни в музыкалке, ни в школе. — у него голос такой виноватый, что аж дурно становится. Фамильная черта Суворовых? — Айгуля… Открой, Айгуленька. Они же ничего тебе не сделали? Вова сказал… Марат умалчивает, что Вова это сказал таким болезным голосом, что не верилось. Не только ему — Турбо, после того, как Вова уехал, недовольно ходил вокруг, пытаясь то Марата, то Зиму расспросить. Оба слали его куда подальше, но сомнения невольно в голове закрадывались. — Айгуленька. Ну открой, ну скажи, что ничего не было, давай. И Айгуль какой-то частью себя хочется сказать — иди-ка ты нахуй, Маратка, всё было. Не смог ты меня защитить, хотя вон, перед ментовкой говорил, что вы за своими женщинами следите. Ты меня послал охранять ваш сраный видак. Такая я вот теперь, порченная, что скажешь? Но Айгуль девочка хорошая, правильная, и уже наученная, так что всё, что она сейчас может промолвить — это: — Не было. Марат радуется, как ребёнок, и действительно ей верит, улыбается неловко: — Ну и всё, и закрыли тему. Если будешь вести себя как жертва, так и будет по итогу. Посидела там у них — ничего страшного. Сегодня вечером дискач, жду тебя у входа в семь, ага? Айгуль уже ничего не отвечает. Она сползает по двери бессильно, и опять в ней просыпается наивная детская надежда — а вдруг прокатит? Может, Костя прав был, вдруг действительно получится дальше спокойно жить жизнь, почти как раньше? Да, с родителями будет сложно, но самое главное останется — люди вокруг. Маратка рядом, чтоб не трогал никто, подружки, чтоб не скучно было. И музыка, чтоб жить хоть как-то хотелось. Она слышит как раскрываются створки лифта, слышит крики отца. Но не слушает.

***

Вова целуется страстно и с медным привкусом. Горячее любой местной девки — Кощей невольно сравнивает. Интересно, а у него за два года в Афгане у него кто-то был? Было у кого-то ещё право эти прекрасные, аристократично тонкие губы целовать? Костя все эти ревнивые мысли нахер отбрасывает, больно долго ждал. В поцелуе он, очевидно, ведущий — лицо товарища (ха-ха) крепко руками обхватывает, почти больно делает, сам того не замечая. С кресла сползает, и они уже почти на полу лежат, когда он всё-таки решает сказать: — Вов, ещё одна такая тема — убью нахуй. Ни тебя, ни себя не пожалею — убью. — насилу сипит. А Вова на его угрозы хуй клал, Вова его дальше целует своими губами сухими, израненными. Лапают друг друга на жёстком кухонном полу неумело, точно школьники в подсобке пионерлагеря. Чуть ли не зубами цараются — дорвались. Кощей к нему всё ближе и ближе притирается, пахом о пах трётся, ногу меж чужих, почти по-цыплячьи тощих, бёдер протискивает — оба уже возбуждённые, взбудораженные до невозможности. Вова движениями такой поддатливый, мягкий, точно пластилин. Манящий — его тело пахнет силой, хлопком, и совсем немножко — металлически отдаёт кровью. Костя, с собой совладать не в силах, его шею кусает, словно вампир из тех шаблонных женских книжек, сожрать хочет. Володю хотелось в себя вплавить, на шею цепь приковать, а ключик выбросить — чтобы не смел больше сбегать никуда. Очень не в тему их прерывает громкий звон из соседней комнаты. Кощею набирали лишь по самым-самым важным делам, так что варианта не ответить просто нет. Недовольно сам поднимается, Вовку поднимает-притягивает и к телефону спешно направляется. — Салам! — трубку берёт, на край застеленного со вчерашнего дня дивана присаживается, дыхание пытается перевести — сердце колошматит, словно из груди сейчас выпрыгнет — Сиплый, ты что ли?.. Как сам? — Внатуре, а, всех положили? Чё там, шепчут улицы — кто это такой герой нашёлся? — сука, ну вот опять приходится комедию ломать. Кощею уже кажется, что он в своей лжи звучит нелепо, но собеседник того, вроде, и не замечает. — С Универсамом замес был, говоришь? Чёт не слышал — возбуждение в штанах и не думает спадать, ни от разговоров про трупов, ни от мерзкого, словно наждачкой по стеклу, голоса в трубе телефона. Особенно, когда Вова подходит, и именно в тот момент, когда Сиплый рассказывает про вчерашнюю стрелку, снова на колени встаёт — на ковёр перед диваном, ровно между ног Кощеевых. Что за привычку себе дурацкую взял — непонятно, но сейчас Костю это вполне устраивает. — На колени Адидаса поставили, внатуре? — голос старается делать максимально спокойным, таким, сухо-удивлённым. — Да не, он, конечно, тот ещё фраерок, но на него не похоже так-то… — Костя на него сверху вниз смотрит, рукой по чужому лицо проводит, скулы небрежно оглаживая, почти боль причиняя. А Вова словно вид делает, что не при делах, совершенно случайно в этой точке пространства оказался. Глаза отводит, смелости набирается и руками к чужой ширинке тянется, расстёгивает, а потом смотрит на Кощея почти тем же самым взглядом, что и на кухне — любовным, немного виноватым, и на всё-всё готовым. Хочешь, Кощеюшка, бей, хочешь, непотребства всякие твори, да хоть всё те же бычки туши — только прости дурака. Он так хочет быть послушным, что этим грех не воспользоваться. Костя приподнимается немного, штаны с себя полустягивает одной рукой, ноги пошире расставляет. Володя всё понимает, у Кощея во властном взгляде, в жестах почти читается ''наконец-то ты на своём правильном месте''. Еще немного, и вот Костин член прямо у Вовы перед носом — большой, крепкий, с выступающей на головке смазкой. У Суворова дыхание перехватывает. Он солоноватую головку лижет аккуратно, на пробу. Не мерзко. И с ума сходит от того, как Костя ему одну руку в волосы запускает, а другой трубку телефонную сжимает крепко, едва не до треска. Это стопроцентное доверие. Если его предыдущие извинения-гляделки-поцелуи ещё можно было как-то на что-то списать, то это финиш. За такое даже баб уважать переставали и определяли в разряд общественных, а тут он — авторитет, сука, Универсама — Вовочка Суворов. Одно Кощеево слово об этом на улице — Вове не то что руку жать перестанут, его на месте убьют. — Интересная ситуация-я… вырисовывается — не получается у Кощея стонов сдержать, когда Вова головку полностью в рот берёт, утыкает в мягкую щёку, посасывает неумело. — Да нормально всё, Сиплый, нормально… Не обессудь, занят малёха — у Анжелки в салоне бабёнку взял, вон, отрабатывает… Просто блядь первостатейная, знал бы ты, как старается… Вове бы себя униженным почувствовать, взбрыкнуть по-пацанячьи, но это всё таким ненормально нужным ощущется, словно он действительно для этого рождён был. Слышно, как на другом конце трубки удивлённо хмыкают, и предлагают перезвонить позднее — Кощей отродясь подробностями своей интимной жизни не делился, и отвлекать от такого важного занятия было как-то не по-пацански. — Да-да, давай, брат, на созвоне… — наконец-то можно положить трубку и позволить себе застонать полноценно, в голос, волосы чужие сжать покрепче, чтоб из чужого горла тоже звук вырвался, производя дополнительную вибрацию — Какой же ты… Как-а-ая ж ты шалава, Владимир Кирилыч… Шкерился-шкерился после одной-единственной дрочки, а тут сам на коленочках ползаешь… Сам же, блядища, тащишься. Кощей стопу свою между Вовиных ног помещает, а там тоже стоит будь здоров. На него глядят немного обиженно из-под длинных ресниц, от члена при этом не отрываясь, и желание разговаривать про блядищ временно утихает. Понял, не дурак, о прошлом уже поговорили, а как говорится: кто старое помянет, тому глаз вон. — Знал бы ты, сколько раз я тебя в таком положении представлял… Все руки измозолил, Вовочка, а ты ещё лучше оказался, чем в моих фантазиях. Не стесняйся, дава-ай, родной, ротик пошире, горлышко расслабь. Сможешь же глубже взять, раз такой талантливый? — Вова берёт сколько может, но не совсем рассчитывает свои силы из-за неопытности, горло спазмом прошивает. Да и губы, вчера пострадавшие, болят и кровят. Благо, его партнёр ситуацию контролирует, за волосы сразу оттягивает: — Десять баллов за энтузиазм, хороший ты мой. Не переусердствуй, ещё натренируемся. Ручками закончить можем. — ну нихера себе одолжение, ну уж нет. Вова Адидас на то и Вова Адидас, он в любом деле до конца прёт. Даже если это дело — отсос мужику. Опять насаживается глубоко, резко, себе боль причиняя, руки на колени чужие ставит, уверенно головой вверх-вниз двигает. У него слёзы на глаза наворачиваются, член стоит чуть не до боли — он трётся об чужую ногу, как кошка в течке. И сейчас Кощей наконец-то в ауте. Нет, всё равно не замолкает, просто речь из осмысленной превращается в поток ругательств: — Бля-ять… Пиздец… Какая ж ты сучка старательная, не могу… — Ну вот что за человек, даже в такой момент заткнуться не может. — Ты бы, блять, себя видел… Трахать бы и трахать… Вова на него взгляд осоловевший поднимает, и это какой-то сказкой кажется. Суворов такой… До дрожи потерянный в своих ощущениях, несчастный, счастливый, уязвимый, возбуждённый до самого предела. На его кровящих, с потресканными корочками губах пузырится слюна и смазка, шея потная, мокрая, глаза влажные. Блять, да такой картины даже в самых сладких снах не увидишь. Это ёбанное безумие, и они оба в нём тонут. Грязно-чисто, плохо-хорошо. Упоительно сладкое чувство узловатых спазмов самого восхитительного тепла разливается по всему телу до кончиков ослабевших пальцев — бежит табуном мурашек вниз, вдоль позвоночника. Жарко. Близко. Вплотную. — Если ты… ещё раз на меня так посмотришь,… я кончу и всё, сука-а, до последней капли тебя проглотить заставлю... — Вова не останавливается, только старательней головку лижет, рукой себе помогает, по стволу водит, ровно в глаза глядя, — Хочешь? Бля-ять, ну ты и блядь. — не сдерживается, ещё немного стонов и, наконец, наступает оргазм. И когда рот наполняется горьковатой белёсой жидкостью, Вова, не задумываясь, глотает, после чего рукой запачканные усы и уголки губ вытирает. Кощей на него смотрит, как зачарованный, отдышаться не может. И только когда тот рукой себе в штаны тянется, отмирает: — Поднимайся давай, чудесный мой — наклоняется, Вову под локти хватает, к себе, на диван укладывает, сам чужую ширинку расстёгивает, сверху нависает. — Ты такой молодец сегодня, всё правильно сделал, — руки сами чужой член находят, пока он, как змей-искуситель, Вове на ухо нашептывает, гортанные стоны выслушивая, — хороший мальчик, самый лучший. — тому сейчас совсем немного надо, буквально пару слов и движений, прикушенная Кощеем шея — и его почти дугой выламывает, стоны больше на скулёж похожи, слёзы мокрой дорожкой из глаз брызгают. Трясёт. — Тише, тише, родной, дыши. Всё хорошо. — Костя вбок сваливается, находит на тумбочке так удобно лежащие салфетки, сам вытирает и свои руки, и Вовкин живот. Целует его в висок и лежит на спине, а в душе разливается спокойствие. Но когда рука снова тянется к чужим волосам, чтобы к себе притянуть и в губы поцеловать, Вовка резко к стене отворачивается, закрывается, продолжая мелко трястись. Майка на спине задирается — становится видна неровная поверхность жутких шрамов и разбегающаяся россыпь родинок. Кощей всё это и раньше видел, тогда, в качалке, и даже представить себе боялся, насколько это было больно. Не родинки, конечно — шрамы, наверное, достались жёстко, с агонией. Но при этом он точно был уверен — Вова все свои ранения принимал скупо по-мужицки, с гордостью и достоинством. — Вов, — со спины обхватывает, на локте поднимается и видит, что тот лежит, в подушку всхлипывает задушенно. На смену спокойствию приходят переживания. — ты чего? Ревёшь, что ли? — в недоумении спрашивает, силой развернуть сопротивляющееся тело пытается. И у него даже получается, но тот руками лицо закрывает, пытаясь слёз не показывать. — Н-нет, нормально всё, — голос свой неровный, надломленный пытается держать, слёзы утирает, пока Костя его запястья обхватывает и руки убирает. Глаза зажмуренные, ресницы влажные дрожат. — Тебе больно было? Я спизданул что-то не то? — беспокоится, пытается разобраться. Не, Кощей, конечно, встречал девок, которые после секса рыдали в три ручья, каким-то там гормональным выбросом это объяснялось. Но от Володи как-то не ожидал, да и уж больно страдальчески у него брови изгибались для гормонального выброса. За последние сутки он слёзы в этих глазах видел уже какое-то неприличное количество раз, больше чем за всю жизнь. И теперь уж точно это как-то внезапно. В моменте же ему точно нормально было — он отслеживал, сейчас-то чё? — Я ненормальный, Кость. Ты всё правильно сказал. — та-ак, понятно, походу спизданул что-то не то. — Я специалист, сука, второго класса советской армии, а ползал тут перед тобой, как блядь распоследняя. От того, что ты меня за волосы тягал, чуть в штаны не спустил. А потом ещё… — Так, блядь, Владимир Кириллович! Мы же с тобой это уже порешили вроде? Два года мучались, чуть не сдохли оба. Нахуй повторяемся? А? — ну вот и чего он опять загоняется, Господи, спаси, как по кругу ходят. Руками голову чужую обхватывает, нежно у переносицы большими пальцами проводит, влагу собирая. — Ты ж меня любишь, сам говорил? Глазки открой. — Вова слушается, глаза свои краснющие открывает, одними губами соглашается: — Люблю. — звучит даже раболепно. — Ну, вот, и хули тогда сырость разводить? — искренне не понимает, нежно-нежно к чужим губам прижимается. А Вова в ответ смотрит удивлённо, неверяще. И вот тогда у Кощея паззл в голове складывается: — Погоди-ка. — руки убирает, на локтях приподнимается. — Получается, ты подумал, что раз ты мне хрен сосал, по нашей общей, между прочим, инициативе — я теперь на тебя как-то не так смотреть буду? Опустил, типа? — Вова неуверенно кивает, как будто сам в моменте свою дурость осознаёт. — Суворов, ты моджахедам мозги забарыжил? Скажи координаты, я выкуплю. — Костя обратно на диван откидывается, руки к вискам прижимает, массирует, словно стараясь стимулировать мысленный процесс. Или, скорее, симулировать. — Вова, смирись уже. Мы оба, твоим языком, ненормальные, один другого не лучше. Я хуйню всякую нёс, потому что уж больно ты красивый был в таком положении, а поболтать я люблю — сам знаешь. Подумал, что тебе это всё тоже понятно и приятно, ты ж вроде не брыкался. Я бы в любой момент заткнулся, если бы ты сказал, что тебе от моих слов плохо. Плохо было? — Так-то приятно было, но вот про блядство — я ж не знаю, может, ты меня по факту таким считаешь. Потом накрыло. — тихо так говорит, глаза отводит. — Володь, тебе язык нахуя? Мне, конечно, очень нравится, как ты его сегодня использовал, но про основное назначение тоже не забывай. Что-то не понимаешь, что-то не нравится — скажи, спроси. Разговаривать уметь надо. Мы с тобой, — в грудь пальцем тычет. — из-за этого сраного молчания два года потеряли. И я сегодня свои слова не прикрасил, ещё, блять, одна такая ситуация, ещё раз ты от меня сбежать удумаешь — убью к чёртовой матери. Ты ж мужик, чё ныкаешься-то? — Господи, и вот опять у Вовы этот несчастно-стыдливый вид. — В том, что мы сегодня сделали — нихера плохого нет. В том, что конкретно ты сегодня сделал для меня — только хорошее. Ты не стал от этого слабее и хуже, а всю эту муть про вафлёрш вообще из головы выброси. Если на зоне петухан какой-то за пачку сигарет всем стволы полирует, это одно. А мы с тобой — вообще про другое. Веришь? — Верю… Прости за этот концерт, сорвало как-то. — Не части с извинениями, ты ж не чушпан какой-то. Нормально всё, это я идиот — пережестил для первого раза, не спросил ничего. Больше не повторится. — ближе прижимается, руки переплетает, лбом в чужой лоб упирается, шею гладит мягко. — И если тебе нужно — я тоже скажу, мне не в падлу, просто как-то надеялся что у тебя у самого котелок варит. Я тебя люблю так, что мне без тебя дышать сложно, я пока ты в Афгане был, молился каждую ночь, чтоб тебя, дурака, сохранило. Я удавиться думал, когда меня отшили — и не из-за того что к Универсаму больше не подступишься, а из-за того, что ты меня вдруг возненавидел. Только вот не надо сейчас опять рожу виноватую делать, люди взрослые — я с тебя уже спросил, всё решили. Ты, Володь, самое дорогое, что у меня было, есть, и, дай Бог, будет. Давай дальше вместе — разбираться с тем, что нахуевертить успели, жить, пить, да хоть шапки воровать? И Вове кажется, что он сейчас понимает всех женщин, что визжат от восторга после того, как им сделали предложение руки и сердца. Это больше, чем признание. И он подаётся в поцелуй, в кудри тёмные здоровую руку запускает. Медленно, почти целомудренно. Кощей его в руках своих держит, и думает: это он в прошлой жизни грешил, или благотворил? За какие поступки ему такое чудо выписали в небесной бухгалтерии? А тот, сволочь такая, только в поцелуй улыбается счастливо: — Я так понимаю, я прощён? — Прощён-прощён, рожа автоматная. — Костя болтает полушепотом, пока Вова его шею расцеловывает. — Только усы эти дебильные сбрить надо будет, мешают. И так легко на душе сейчас, так хорошо. Ни о чём кроме хозяина этой улыбки дурацкой, почти хмельной, думать не хочется и не можется.