Повторение - мать учения

Костя с Вовой задерживаются на диване ещё на часочек. Так хорошо, что встать кажется какой-то непосильной задачей. Оба словно пытаются друг другом надышаться, выпустить из себя все те чувства нереализованные, ту нежность нерастраченную. Но вставать приходится — Вове точно надо поесть, и у них определённо осталось по крайней мере одно незаконченное дело. — Давай новую сделаю? Это же жрать уже невозможно. — когда Вова начинает быстро поедать уже остывшую яичницу, морщится Костя. Как только у Кощея после тюрьмы, впервые в жизни, начали водиться деньги, выяснилось две вещи: оказалось, еду всё-таки можно выкидывать, а он сам — та ещё привереда в этом плане. Прорезался низкий порог пищевой брезгливости. Никакой больше склизкой, холодной яичницы, которая раньше могла стать единственной едой на весь день, никаких больше бутербродов с вареньем, с которого приходилось снимать плесень, да с таким же хлебом. В стране тем временем усиливался дефицит продуктов, но с нужными связями и достаточным количеством финансов — не было проблемой достать хоть икру, хоть бразильский кофе. Таким он баловался редко, конечно, но позволить себе мог — просто не было желания. И сам факт успокаивал. А вот горбачёвская антиалкогольная кампания ему сильно насолила, но трезвости не поспособствовала — подпольно получить «пузырь» беленькой, шампанское или коньяк всё ещё было более чем реально. Да и самогон гнали все подряд, так что в крайнем случае найти выпить можно было в любое время дня и ночи. — Я ж не тепличный мальчик, Кость, ты меня холодной едой точно не отравишь. Хозяюшка моя. — лёгкая улыбка мгновением касается губ, когда Вова накрывает чужую ладонь своей. Забота кощеева кажется хоть и незаслуженной, но невероятно приятной. А вот насладиться ей мешают тяжелые мысли, начавшие заполонять голову после того, как взгляд касается пустого стула — того самого, где вчера сидела уставшая Айгуль, обеими руками обхватывающая чашку с чаем. Беззащитная такая в своей тонкости, до жути потерянная и перепуганная. Сломанная каким-то уродом, решившим, что он имеет право распоряжаться чужим телом как хочет за счёт своей силы, ради своего удовольствия. Ну, что ж, это значит, что его жизнью тоже будет распоряжаться кто-то другой. Взгляд меняется, в Вовиных глазах опять что-то страшное виднеется — Костя чувствует, и следующую фразу в своей голове угадывает почти точно: — Найти надо… того уёбка, который Айгуль… — не находит в себе сил договорить Вова. Да и смысл, если собеседник всё с первых слов понял? — Вовочка, радость моя, а я всё нашёл уже, пока ты дрых. — на Кощея поднимают удивлённый взгляд, так что он сразу поясняет — Я же сам же принцессе обещал, а я-то свои обещания держу. Парочка звонков туда-сюда — готово. Адрес, расписание занятий и чуть ли не полная биография с родословной. Домбытовские знают, что его отшили, он сам сказал, так что наверняка куда-то ещё пришиться постарается. Учится, сука, мальчик Рома Колесников, в училище на автослесаря, аж на отлично. Как раз хотел сообщить: через, — переводит взгляд на часы над входом в кухню, — два часа он должен направится домой после пар в своём ПТУ. Чё делать будем? — А чё с ним делать? Договариваться с ним собираешься? — Вова брови нахмуривает и очень-очень боится услышать положительный ответ. Не ожидает, конечно, но мало ли, авось что-то поменялось. Сигареты со стола хватает, закуривает. — Серое и скучное перо под ребро в подъезде, али развлечёмся? — на губах появляется ухмылка, злая и многообещающая. — Я за второй вариант. Я на даче давно не был, а там, глядишь, когда он бесследно пропадёт, менты и подумают, что в «Снежинке» отшитый лох мстить взялся. Двух зайцев одним выстрелом. Вова смотрит в родные карие глаза и, на самом деле, всё ещё немного поражается: как в таком человеке, в целом от чужой боли восторгов не испытывающем, от поры до поры просыпаются самые настоящие демоны? Как говорится, редко, но метко. В голове мелькают картинки тех мразей, Анькиных насильников, перед смертью: раз — отрубленный член во рту ещё живого ублюдка, два — разбитая бутылка в анусе, три — раскалённый лом в горле. Да, пожалуй, недожившим до кощеевого освобождения повезло больше. Он всегда сохранял холодное мышление, следил, чтобы похищение прошло без свидетелей, во второй раз ему даже пришлось выпить с выродком, его не узнавшим отчего-то, для того, чтобы в машину посадить. Другие два раза помогал Вова с ломиком в руках. Привозили они их к Кощею на дачу, оставшуюся от родителей. Старенький, небольшой домик в полузаброшенном посёлке, в котором немногочисленный народ бывал только летом. Но домик был тёплый и относительно крепкий, посёлок находился в часе неспешной езды от Казани, на побережье большой и так удачно скрывающей тела реки Волги. Лишние уши им были ни к чему, а на участке очень фартово находился гараж, который кощеев батя, ещё до смерти матери, добротно строил специально под себя. Туда уродов и помещали. Убить, даже крайне мучительно, было делом не таким уж и долгим. Вова помнит — сценарий на даче для него всегда был примерно одинаковый: пару часов наблюдения за чужими страданиями, кощеев выстрел, а после — смертельно уставший, почти плачущий, но из всех сил сдерживающий себя и иногда блюющий в кусты Костя, несколько литров водки и горькие рассуждения о том, что Ане было больнее. А на утро — избавление от тела (трупы с кирпичами в овощных мешках очень громко бултыхались в воду с моста) и поездка на кладбище. Каждый раз весь процесс Вове чувствовался, как спирт в открытую рану — больно, но необходимо, чтобы зараза не распространилась. Им с другом становилось хоть немного легче, хотя чувство вины за то, что они её спасти не смогли и их попытки отомстить тогда довели ситуацию до финальной точки, наверное, никогда жрать не перестанет. — Согласен. Развлечёмся. — коротко кивает, выпуская серый дым в воздух. — Я сейчас машину бате отвезу, за мной тогда езжай, у соседнего дома подхватишь. Вова до войны не убивал никогда. Помогал, бил, держал дровянными щипцами лом над печкой докрасна — это да, но никогда своими руками чужой дух не выпускал. Агрессии у него всегда более чем достаточно было, чай, не зря чемпион по боксу, но вот многочасовые пытки и убийства… Как-то не его, казалось. Можно же было просто прострелить все конечности и оставить в автомобильной яме вполне мучительно помирать, а не руки марать. Но Косте он этого не говорил, конечно. Он и сам им смерти мучительной желал, а друга поддержать хотел в первую очередь, и если тому действительно легче становилось от чужих истошных криков — Бога ради. Оказалось, что ему просто казалось. На войне уже было не до размышлений, а пытать и убивать по чужим указаниям у него получалось отлично. Чтобы получить нужную информацию, чтобы отомстить, чтобы себя защитить — причины были разные. Первое время было страшно и неприятно, потом, уже после смертей близких сослуживцев, становилось даже легче, и это чувствовалось правильным. И уже ближе к концу службы пришла пустота. И в голове, и под рёбрами — такое ощущение, что даже сердце биться быстрее не начинало. Мир как-то замирал, и он делал всё чисто автоматически, как заведённая механически игрушечная машинка. И сейчас, вспоминая, как на него вчера впервые посмотрела дрожащая Айгуль, вспоминая Её пустоту в красивых глазах, вспоминая крупные бусины слёз, пролившихся за вечер — его пустота опять цепкими лапами начинала поворачивать колёсико завода.

***

На улице сегодня ночью, впервые за последнюю неделю, посыпал снег. И в городе «местами облачно» — прекрасные белоснежные хлопья, пушистые, как бабкин платок из тонкой пряжи, летели с небес. Все вокруг преобразилось, опять став белым и мягким: дома, деревья, магазины, ограды. Глаза после тёмной квартиры почти слепило. Валера Туркин всегда по-детски, совсем непрестижно для взрослого и серьёзного пацана, радовался снегопаду. Любил он зиму. Зиму тоже любил, но, конечно, чисто по-братски. Удивительно, насколько кличка, возникшая из-за фамилии, его лучшему другу подходила. Отсвечивающая блеск лысая башка, практически перманентное спокойствие и редкие бури — ну чем Зима не зима? Вот и когда Валерка видел это проявление стихии, когда обращал внимание на погоду на улице — всегда тёплые воспоминания, связанные с Вахитом, в голову приходили. Хорошо было. Местами — облачно. Но сейчас он даже привычно улыбнуться и поднять голову к небу, чтобы холодные снежинки прямо на широкий лоб попадали, не мог. Слишком уж тёмные и мрачные мысли в голове таились. Вчера как тупой уёбок поступил, домбытовских, блять, которые так-то никогда им шибко друзьями не были, а держали стараниями Кощея холодный нейтралитет, встретил чуть ли не с чаем и объятиями. Ситуация в глазах пацанов складывалась такая, что из-за него по факту девку мараткину спиздили, видак забрали, и самого чуть не пришибли. Если бы не мелкий Лампа, небось, лежал бы сейчас, холодный и никому не нужный, в морге. Вова Зиме с час назад передал, что сбор отменяется сегодня: мол, едет продолжать проблемы решать, которые Турбо создал. Даже обидно как-то стало, захотелось ответственность на чужие плечи переложить, хотя он никогда против Адидаса не то что не говорил ничего — не думал даже. А вот сейчас так горько, что аж напекает на голову. Такой молодец, блять, слов нет — а чья идея была видак спереть? А чья идея была Кощея, который всегда пиздеть умел, отшить? Турбо, честно, Кощея терпеть не мог с самого детства, ещё с того самого момента, когда пришиваться пришёл — он на него тогда посмотрел сверху вниз, так, лениво и без капли интереса, даже немного стыдно стало, что вообще заявился. Хотя он ведь и не сразу понял, что это старший — настолько Кощей был тощим и неприметным. Поставил в драку с каким-то пацаном, казалось, в два раза шире и в полтора — выше, и даже не смотрел, как Валера героически принимал пиздюли до последнего. И если презрительные взгляды всех остальных на коробке быстро сменились уважительными, то Кощей совсем никакого внимания на пацана, ради этого внимания первое время из кожи вон лезущего, не обращал. Это уже потом, когда Кощей внезапно пропал на пять лет, Турбо по слухам от других пацанов, узнал, что у того проблемы были личные, не до скорлупы было: сеструху завафлили аж два раза, и та потом то ли удавилась, то ли с окна вышла. Но симпатии и понимания к Кощею больше не стало, не мог посочувствовать просто. Если бы его ближайшая родственница, мать, рожающая раз в два года и с батей в два горла бухающая, себя внезапно убила — он бы только порадовался, может, даже торт бы спиздил в честь этого. Так что Турбо делал вид, что протирает нос и вполне себе злобно ухмылялся в рукав кофты, когда пришла новость, что Кощея посадили. Если не можешь справляться сам со своими проблемами — нехуй делать на улице. Старшим для их возраста остался Вова Адидас, и вот уже он Валере чисто по-человечески нравился гораздо больше. Чемпион, силищи немерено, запала и принципов — тоже. К скорлупе относился хорошо, с тёплыми чувствами и отеческими похлопываниями по спине. У Адидаса мелкий братишка был, на него самого совсем не похожий, таскался за ним вечно, как щенок на привязи. Вова аккуратно его прогонял, с ласковой улыбкой, шутками-прибаутками и обещаниями принести конфет. И реально ведь всегда приносил. Валера смотрел на Маратку с плохо скрываемой завистью, от которой приходилось глубоко чувствующему Зиме отговариваться тем, что мелочь сборам мешает. К Турбо Вова в то время относился по-особенному, ругал меньше других, любил подойти из-за спины и по волосам потрепать. А Валера и рад стараться, вокруг старшего очарованно бегал, чуть ли не в рот заглядывал. И всё равно — хотелось больше, как можно больше этого света получить. Валеру старший брат пиздил до кровавых соплей всю его жизнь, и руками, и тем, что попадётся поблизости. Это уже потом, лет в шестнадцать, Валера силы набрался и об голову ему разбил свою единственную личную детскую игрушку — пластиковый бензовоз. Когда вернулся Кощей — а Кощей возвращался громко и мощно, с литрами синьки и праздником на весь Универсам — Валера уже вырос. Валера больше не пытался обратить на себя его внимание — теперь он злился. Он пьющих в целом не любил, а Кощей мало того, что бухал, он постоянно смотрел на Вову своим пьяно-маслянистым взглядом, трогал того как-то странно, визжал, как свинья, на всех-всех, кроме Адидаса. И самое ужасное в этом было то, что Вова это позволял! Ходил, лыбился, словно тоже с самого утра пригубил. И Валере уже никаких крох особенного внимания не перепадало, теперь к нему так же как ко всем остальным относились. А он старался! Совсем худо стало, когда Адидас в армию ушёл. Страшно за него было. К тому же, фактически, вся улица на них с Зимой свалилась — они тогда уже суперами стали, за мелочью следили. Кощей, как настоящая скотина, ушёл в запой. Появлялся редко, на всех орал, и уходил дальше налакиваться беленькой с людьми разной степени важности. Да, Зима постоянно, без продоху говорил, что Кощей молодец, с другими группировками контакт налаживает, не надо на него лишнего наговаривать — ну, Валера и не наговаривал, он его просто презирал тихо. Даже тогда, когда Турбо случайно к девке хадишевской на дискаче настойчиво подкатил, а та сестрой их старшего оказалась, и Кощей договариваться пошёл. А Валера его не просил, он был готов сам за свои поступки пиздюлей получать от тех, кого обидел! Но иерархия в группировке была чёткой, а для Валеры все эти пацанские правила буквально жизнью были. И всё-таки совсем немножко уважения к старшему возникло, когда тот пришёл, усмехнулся шально, рассказал, что всё порешал и сам пиздюлей прописал. Так два года и прошло. А когда Адидас вернулся, он был каким-то странным, застывшим. Кощей не по понятиям поступал, боксировать сразу отправил — небось знал, что такой достойный человек, как Вова Адидас не откажется, и пытался соперника унизить. И Вова ведь готов был дальше продолжать драться, это эта морда запойная бой остановила! Валера тогда наконец-то осмелился возмущение показать, недовольно засвистел, руки в разные стороны развёл — но этого и не заметил никто, все взгляды были обращены на поджарое, накачанное тело, на человека, который даже проигрывал, как король. И, несмотря на то, что на Турбо Вове было всё так же по-барабану, Валерка всё равно радовался его возвращению. И ещё пуще радовался, когда получилось того убедить, что Кощея отшивать надо. Смог даже по ебалу этому алкашу прописать разочек, когда он как раненый зверь от толпы отбиться пытался. И вот теперь идёт Валерка Туркин на дискотеку, курит угрюмо, и думает: может, последняя это для него дискотека? И на ту он опаздывает. Небось, Назира там извелась уже вся, ждёт, пока он за ней зайдет. Интересно, а она с ним ходит, потому что он пацан, или реально, честно чувства какие-то испытывает? Хотя, нет. Ответа он знать не хочет — ему достаточно понимания того, что никуда она от него не уйдёт, пока он с Универсамом. А без Универсама уже похеру будет, чё там Назира-не Назира. Ожидание казни хуже самой казни. Его завтра отошьют? Просто отпиздят? Так, по классике, или до переломов и черепно-мозговой? Главное, чтобы не загасили, как Фантика — даже если отошьют за такой косяк, хотелось отшиться пацаном, а не чушпаном. Хотя, каким чушпаном — с загашенными за руку даже чушпаны не здоровались. И вообще, баба так-то не его ответственность, почему он получать-то должен?! Её этот придурок мелкий притащил, а она сама дура дурой, за видак схватилась. Хотя видак в итоге было жальче. От тяжелых мыслей его отрывает чужой голос: — Здорово, Турбо, ты, что ли? На дискач идёшь? Рому Колика он знал ещё с детства, у них их мамки в одном роддоме рожали. И бухали потом тоже вместе. Правда, Колику сильно больше повезло — его мать умудрялась не спиваться до животного состояния, так, раз в год на застолья Валеркиных родителей захаживала. В детстве дружили, потом судьба развела как-то по разным улицам. — Ты ж с домбытовских, не знаешь, что вчера было, что ли? Хули здороваешься? — Турбо сигарету бросает, нахохливается, бычить сразу начинает — в рукопашке он был неплох, а лом в куртке у Колика вряд ли был. — Спокойно, брат, спокойно. — Колик жвачку меж зубов мерзко зажимает, мягко улыбается во все тридцать два и руками разводит. — Всё знаю, но я больше не с ними. Да никто больше не с ними. — фраза непонятная, но Валера внимания не обращает. — Отшился, как пацан. Вот, на дискач собираюсь, связи налаживать. Турбо кивает недоверчиво, но руки не протягивает, мало ли. Но диалог продолжает: — Ну пошли тогда, я туда же. Чё отшился-то? — Да на меня баба полезла из ваших, которую вчера с видаком привезли. А мне она приглянулась давно, я её и трахнул, а Жёлтый не оценил. Но разошлись мирно, его не я пришил. — Чего, нахуй? — Валера аж замирает, глаза широко-широко распахивает. — Кто там кого пришил? Кого ты там трахнул? Ты там может курнул чё, померещилось? — Ебать, ты… — Колик оскорбление шутливое проглатывает, Турбо всё-таки не из юморных был. — А ты не слыхал? Вся улица только про это и болтает. Слухи ходят, что нет больше домбыта, я уже с тонущего корабля свалил. Жёлтый, Цыган, Левон, Язь — всех положил кто-то. Пуль нет, улик нихера, даже следы от колёс замело за ночь. Менты ищут-рыщут, пытаются всех опрашивать, а все пацаны по-правильному — молчком. Колик радовался искренне, что никого из свидетелей того, как Жёлтый ему морду расквасил, а потом ещё и плюнул сверху, в живых не осталось. Крыса? Да, крыса, сам знает, но жить-то как-то надо. В шараге ещё узнал эту прекрасную новость — в честь неё и решил оттуда сразу на дискотеку завернуть. А чё, если всё равно не знает никто, как именно его отшили? А по улицам хотелось ходить спокойно, стаю свою иметь. Он бы и вообще не рассказывал, если б вчера по пути до дома знакомого не встретил, тому пришлось всё-таки разбитую морду объяснить. Турбо идёт дальше в молчаливом ахуе. Вот значит, как Адидас проблемы решает. В целом, Валера и не против — если это действительно он, то вообще похеру становится, что там вчера Маратка в состоянии шока болтал. Даже если Вова внатуре на коленях извинялся — кровью свой позор отмыл, и это все, включая домбытовских, должны признать. Да и какое им сейчас дело до чужих авторов, если самим хоть где-то пристроиться надо. А вот насчёт мараткиной бабы интересно, не по-понятиям выходит: — А че с бабой? Внатуре сама полезла? — Ну, я её пломбиром угостил, фильмец включил — она и разомлела. Слово пацана даю, сама полезла, чё потом ревела — не пойму, ну, бабы, хуле. Общаковская у вас теперь? — Колик врёт и не краснеет, но голосу своему придаёт максимальную убедительность. Гаденькая ухмылочка с губ не пропадет в течение всего диалога. — Так я вчера вечером дома лежал, бошку лечил, меня ж ломом херанули. Не слышал. — так, сдавать ложь Адидаса было нельзя. Мало ли, девка скрыла, ему не сказал никто, вот он и пацанам своим сказал, чё сам знал. А, может, на сборах хотел рассказать, но не смог. В голове возникает противоречие. Он же девку эту видел, руку ей жал, два дня бок о бок проработали, в конце концов. И вроде не похожа она была на шалаву. Но Колик так искренне это всё рассказывает, что поверить всё же получается. Она сама виновата во всём том, что с ней дальше будет происходить. А заодно и выступит прекрасным поводом с себя внимание перевести. И на душе с одной стороны легче становится, а с другой злость накрывает — эта мелкая дура подумала, что может их обмануть? Турбо отворачивается от собеседника, и злобно усмехается в пустоту. Как раз скоро близится поворот к дому Назиры, там они с Коликом разойдутся, и можно будет дать волю эмоциям. Обязательно надо будет с ней новостью поделиться. Главное, что б сильно не истерила, что он опоздал. Небось там все уже пляшут.

***

— Кость, сколько времени? — Да не боись ты так, у него пары полчаса назад закончились. Может, в магазин зашёл, мамке хлеба принести. Сборов сегодня нет ни у кого, к кому бы он мог пришиться, так что вариантов куда идти у него особо нет. Разве что зашёл к кому, но девки у него нет, а пацанам с отшитым западло должно быть общаться. Скоро придёт. — успокаивает Костя, хотя сам всё теребит в руках чётки и смолит третью сигарету подряд. Они уже почти час сидят в машине неподалёку от коликовского подъезда. Караулят. В салоне автомобиля пахнет жжённым табаком и одеколоном «Дипломат», которым Кощей заливался каждый выход на улицу, как в последний раз. Приятный такой запах — что-то цитрусовое, что-то древесное. Вова не сильно разбирался — ему нравилось, но настоящий запах чужой кожи ему нравился ещё больше. В голове заметкой, на уровне подсознания, проносится: надо будет через батю ему французкий парфюм к дню рождения достать. Время занимают разговорами ни о чём — уже обсудили и дурацкую серую погоду, и группу «Кино» — как выяснилось, Цоя очень уважал Вова и сильно недолюбливал Кощей. У того в бардачке были перемешаны и кассеты с отборным блатняком, и русский рок, и даже забугорная, запрещённая в приличном обществе «Metallica», на кассету которой Вова посмотрел с особенным неодобрением, америкосы же. Кощей клятвенно пообещал выбросить Металлику и купить Цоя. Оба были настолько напряжёнными, что сил на осмысленные разговоры не оставалось. Даже в слова уже поиграли. Сидели в тишине, слушали Наутилус. Скованные одной цепью, связанные одной целью… Костя думает про Айгуль. Переживает. Последовала ли она его советам? Как она там вообще? Надолго ли её вчера из нормальной жизни выбило? Сможет ли теперь она спокойно ходить с Мараткой, позволят ли её страхи? На него Кощей злился. Ну, если он её так любил невероятно, как Вова рассказывал, нахера ж было к очевидно опасным делам тащить, а тем более без контроля оставлять? Ничему его Кощей научить не успел, а надо было — чтоб хотя бы риски взвешивал. А теперь такой красивой, такой нежной и смелой девчушке этот груз на своих плечах до конца жизни (Костя надеется, что очень и очень долгой) нести. Вова сейчас вообще ничего не думает. Он ждёт, выжидает, точно хищник в засаде, готовый в любой момент рвануть за добычей. Нет, насильно сажать в машину посреди бела дня они бы его не стали, слишком много потенциальных свидетей, которые бы точно заметили драку. По плану было его заболтать, наплести какой-нибудь дури про Жёлтого, и усадить в машину. На крайний случай — у них всё ещё было два экземпляра огнестрельного оружия. В тишине проходит ещё пятнадцать минут, пока Кощей не открывает окно: — Эй, мелочь! — мелкий, светленький пацан лет восьми в старенькой, огромной, нелепейшей куртке потускневше-зеленого цвета испуганно озирается по сторонам, — Да, ты, ты! Подь сюда! — пацан неуверенно и очень медленно переставляет ноги. — Не боись, не обижу! Вова краем глаза посматривает с недоумением, но старается взгляд от подъезда не отводить. — Подзаработать хочешь? Два рубля плачу. — когда мальчик подходит, Кощей выдвигает деловое предложение, шелестит бумажками из кошелька. У того глаза загораются. — А что вам нужно? — всё так же неуверенно спрашивает, но видно — денег хочется. Для первоклассника то, конечно, это вообще великие богатства. — Надо в шестьдесят четвёртую квартиру постучаться, во-он в том подъезде, — длинными пальцами вперёд показывает, улыбается совсем хитро. — Ромку Колесникова спросить, попросить выйти, если он дома. Мы друзья его, с другого города приехали, сюрприз братишке сделать хотим, понимаешь? — пацан активно кивает. — Только никак нельзя, чтобы он узнал про нас. Ты ему скажи, мол, девочка его тут ждёт, красивая, с голубыми глазами такая. Потом к нам выйдешь, скажешь, что ответил. Понял? — Да, да, всё понятно! — и тянется мелкой ручонкой в машину за деньгами. Кощей руки с купюрами отдёргивает резко, но без злобы: — Ан-нет, малой, сначала должок, потом рубалёк. Пока вон, держи предоплату. — почти ласково подмигивает, достаёт из бардачка пачку жвачки, забытую то ли Люськой, то ли Людкой, пацану протягивает. Тот на неё смотрит едва ли не с большим сиянием в глазах, чем на деньги, взгляд благодарный на Кощея переводит. — Беги давай, пока не передумал! Кощей проводит пацана взглядом до подъезда, и рукой находит вовину ладонь, переплетает чужие пальцы со своими: — Вон, видишь, узнаем сейчас, куда этот кусок говна пропал. И пиздюка порадовали, и нам полезно. Вова молчит, просто чужую руку сжимает в ответ и задумчиво смотрит в окно. Десятиэтажный дом находился на пригорке, так что площадь открывалась довольно далекая: видно железную дорогу, силуэты пятиэтажек и панельных пристроек пониже, островки заснеженных деревьев. На потрескавшемся асфальте тускло валяется труп голубя, кровавым пятном распластавшийся по дороге. Потом обязательно попадётся прохожим под ноги. Вова хочет, чтобы этим кровавым пятном стал Колик. Через какое-то время пацан возвращается с виноватым видом, и новости совсем не радуют: — Мне его мама открыла, сказала что он на дискотеку пошёл… — грустно шмыгает мальчуган, пряча покрасневший от холода веснушчатый нос в широком воротнике куртки. — Да ебать в рот! — Вова в сердцах бьёт кулаком по бардачку. Мальчишка зашуганно вздрагивает, Кощей неодобрительно стреляет глазами наотмашь в сторону Вовы, сдержанно-печально вздыхает-выдыхает-задыхается: идиоты они, всамделишные. Полгорода на дискаче, а они тут жопы греют. Не срастили, что Колик настолько наглый и бесстрашный уебан, что и отшитый туда попрётся. И всё же сдавленно, отчасти виновато самые уголки губ поднимает в улыбке, и всё-таки протягивает ребёнку деньги: — Не ссы, малой, нормально всё, выручил. Просто он очень по другу соскучился, вот и расстроился. Ты забудь про то, что нас сегодня видел, лады? В другой день сюрприз сделаем. Холодно на улице, иди домой, к мамке родной, чай пить, а то она, наверное, запереживала уже. Мальчик кивает, рассыпается в благодарностях и неверяще смотрит на деньги в своих ручёнках. Видно, боялся, что не отдадут. Кощей видит, как тот радостно бежит к соседнему дому, пока заводит машину. Вовка на соседнем сидении скукожился и загнанно матерится себе в руки, к лицу прижатые. — И ты не ссы, разберёмся.