Повторение - мать учения

Айгуль из дома сбегает под крики отца о том, что она шалава малолетняя. С ней никто и не разговаривал после утра, поэтому отношения с семьёй кажутся испорченными уже настолько, что ни хуже, ни лучше она точно уже не сделает. А ей с собой наедине оставаться — всё равно что в газовой камере, мысли колючей проволокой горло обвивают и душат-душат-душат. Айгуль пробивает в холодный пот, когда Марат её обнимает. Сознание бьётся: он не Колик, он хороший, он на неё свою куртку набрасывает заботливо и смотрит тепло, виновато. Он не такой, он ни о чём не знает, ни о чём не спрашивает, ему не за что её судить — а всё равно, на него даже смотреть тяжело и прикосновения чувствуются теми же липкими метками. Чувство стыда расползается по лицу розовыми пятнами. Они заходят в ДК, и она уже жалеет о своём решении, ей хочется развернуться и убежать так далеко, как только сможет — и без оглядки — но куда ей бежать-то? Домой, где на неё волком смотрят? И как она будет выглядеть в чужих глазах? Однозначно — полной трусливой дурой. Надо просто взять, собраться, и сделать вид, что ничего не было. Она искренне пытается: отворачивается к стене, дыхание переводит — хоть на миг бы всех этих людей не видеть. Она сильная. Она справится. «Да, да, Лен, приболела, вот в школе и не было». Никто об этом не знает, всё будет как раньше. Надо заставить себя в это поверить. Девчонки — спасибо им за это большое — быстро уволокли её в свой круг. И они такие весёлые, такие лёгкие и красивые, пока отплясывают в цветастых блузках в такт под уже приевшийся «Мираж», как ведьмы на шабаше — с ними всё точно должно быть сильно безопаснее. Но легче не становится, и она просто стоит с грустным лицом, глазами по залу водит. По полу и стенам метаются синие и зеленые блики, крутится мерцающий шар — классическая дискотека. Танцпол уже полностью занят подростками, народу в ДК сегодня много. В воздухе витает аромат сладких-сладких женских духов и дешёвых сигарет из ближайшего ларька — средний по залу. Милиционеры напряженно стоят у стеночки, наблюдают — после прошлого раза количество сотрудников повысили, чтобы не случилось ещё одной кровавой драки. Уже знакомая Ирина Сергеевна тоже среди них — ровно и непоколебимо стоит подальше от универсамовского круга, со свистком наготове. Она пытается взглядом в толпе зачем-то найти Вову, вспоминает, что тот на прошлую дискотеку приходил. Казалось, что с того момента прошла вечность. А на самом деле — неделя, может, две. Все дни жизни до вчерашнего сейчас казались далёкими, призрачными — как сказочный детский мультик, который она вместе с Маратом смотрела на следующий день после их знакомства. Но и сейчас всё окружающее сделалось бредовым и нереальным. А что реально-то? Она сама как, живая? Вот Вова вчера точно был живой. Измученный, побитый, но живой. И Костя вчера точно был живой — яркий, даже когда потухший, одновременно пугающий и трогательно-заботливый, как бенгальские огни в Новый год. И их прикосновения не чувствовались почему-то ни ледяными глыбами, ни мерзотной липучкой для мух. Наверное, сейчас с проблемами, из-за неё возникшими разбираются. Айгуль благодарна им невероятно, но неловко до ужаса. И за то, что вчера с ней случилось в «Снежинке», и за то, что она с ним и Костей засыпать напросилась, да и вообще за всё-всё-всё. Ночью, лёжа между двух сильных посапывающих тел, она уже даже не задумывалась о неловкости ситуации, ей просто было хорошо, тепло, и безопасно. А вот утром осознание того, что она буквально спала в обнимку с двумя малознакомыми взрослыми мужчинами по голове ударило с новой силой. Что за конфликтная ситуация между парнями, она, если честно, так до конца и не поняла. Кухонная дверь притупляла звуки, и совсем не всё было отчётливо слышно. Чётко звучала только боль. И то, что Вова её туда привёз, хотя, кажется, знал что получит (и получил в итоге) — заставляло ещё один тяжелый камешек к себе на шею повесить. Про смятые фразы о перестрелке она даже особо не вспоминала, психика бы просто не вынесла думать ещё и об этом. В то, что парни будут искать Колика, она особо не верила. Она же истерила, рыдала, как белуга — вот и успокаивали как могли, чтобы эти завывания не слушать. Она от них этого и не ждала, и так с ней больно много провозились. Незаслуженно. В своей голове она даже смирилась как-то, что он безнаказанным останется. Что она одна против него сделать-то сможет? Надо просто постараться выкинуть это из памяти, и всё будет нормально? Когда начинается медляк, и Марат ведёт её по кривой, по прямой — танцевать, она прикладывает все усилия, чтобы выглядеть обычно. Нормально. И у неё это даже получается, но ровно до того момента, пока он не берёт её за талию. Она даже отшатнуться не может, просто застывает, как статуя, и терпит чужие прикосновения. Марат ей в лицо не смотрит, и это очень хорошо. Не то чтобы он что-то смог прочитать по напряжённо сжатым губам, но это всё ещё не то выражение лица, которое должно быть у неё — у девушки, которая, вроде как, со своим парнем вальсы всякие-разные кружит. На выдавливание из себя улыбки сил не находится. Благо, её сдерживаемая всеми силами паника остаётся незамеченной. Пока Марат идёт здороваться со своими, она уходит к девочкам. После медляка это чувствуется как глоток свежего воздуха. Те опять щебечут что-то весёлое, и у неё даже получается заставить себя влиться в диалог. Смеётся над какой-то дурацкой шуткой, и появляется надежда, что всё действительно может наладиться, если не подавать виду. Она же умела раньше загонять свои эмоции поглубже, наверное, получится и сейчас? Первое время будет тяжело, да, но ведь у неё есть девчонки, есть Марат — к прикосновениям которого она точно сможет привыкнуть, если постарается. Всё хорошо. Вон, Майя рассказывает про свою хим-завивку, Светка зовёт на каток на выходных, а Лена дружелюбно протягивает бутылку лимонада. В горле пересохло ужасно, так что от предложения она не отказывается. В зале тем временем появляется всё больше и больше народу. Она видит, как в зал входит тот самый парень, который был вместе с ней вчера в салоне, вроде бы, Турбо, и его девчонка — Назира из кулинарного техникума. Айгуль её знала в основном по невольно услышанным слухам, и предпочитала не сталкиваться. Задиристых людей она никогда не любила. Но насчёт Турбо она даже немного выдохнула, слабо улыбнулась — видела, как того вчера ударили ломом по голове. И не то чтобы её сильно волновала его судьба, но человеком он, казалось, был не самым плохим. Пока они работали — шутки шутил какие-то забавные, семечками делился. Скачок сахара в крови способствует приливу активности, в конце концов, за день ничего съесть она так и не смогла. Под какую-то весёлую детскую песенку все девочки выстраиваются в некое подобие хоровода-паровозика, змейкой, а все сумки сваливают в небольшую кучу в центре. Парни разваливаются по краям зала и наблюдают. Айгуль легко улавливает ритм движений, и весело танцует. И кажется на мгновение, что всё, как раньше. Что всё нормально. Да, она живая. Вот она — из плоти и крови, с бьющимся сердцем и (почти) счастливой улыбкой. Иллюзия начинает рушиться в момент, когда Назира резкими движениями вытягивает из танца Катьку, стоящую перед Айгуль, и ведёт ту к группе девчонок, шепчущихся между собой. Айгуль впервые за вечер ловит брезгливые взгляды. Музыка продолжает играть, а её плечи всё ещё сжимают Ленкины руки, так что она нервно сглатывает, цепляется за девочку спереди, и продолжает движения. Когда песня заканчивается, она отходит вперёд, к колонкам, где Марат стоит. И уже не получается не замечать, как группки людей на танцполе явно обсуждают что-то конкретное, девочки бегают и что-то рассказывают. А услышавшие почему-то на неё косятся неодобрительно, кто с удивлением, кто с презрением. А вот Марат только на неё смотрит, сразу замечает быстро сменившееся с расслабленного на растерянно-напряжённое выражение лица. Он перед ней встает, обзор на зал загораживая, за руку хватает. — Ты чего? Обидел кто? Ты мне покажи, я ща быстро разберусь, вон, пацанов позову! — Пойдём отсюда, пожалуйста. — Айгуль еле выговаривает, смотрит на Марата с мольбой, пока тот не понимает, почему атмосфера так резко поменялась. Ответ приходит быстро. К ним быстро, широкими шагами направляется Турбо. Кажется, палачи на средневековых картинах выглядели почти так же. — Ну чё, Маратик, расскажешь, каково тебе с вафлёршей ходить? — его издевательски весёлый голос звучит на весь ДК. Все окружающие смотрят на них, как на самое интересное цирковое представление. Толстый мужик за диджейской стойкой даже приглушает музыку. Несмешная интермедия. — В смысле? Ты чё? — Марат на месте застывает, глаза широко распахивает, смотрит на Турбо неверяще. Всё ещё крепко держит её за руку. — В коромысле, Маратик, — У Турбо вид самодовольный, губы изогнулись в ухмылке широкой, — Трахалась она вчера с домбытовским! За мороженое отдалась! Мне он только что лично рассказал, как она там извивалась довольная! — он переводит насмешливый, злой взгляд на Айгуль, и добавляет издевательски — Фартучек-то где потеряла, пионерка? Айгуль кажется, что её сейчас вырвет желчью прямо под ноги Турбо. В голове мелькают сцены вчерашнего вечера, как в кино на ускоренной перемотке самый отвратительный кинофильм: видак, машина, обещания Жёлтого. Спокойное и уверенное лицо Колика. Слово пацана. Пломбир. Шипящий телевизор. Попытка сбежать. Её крики, его, отчего-то сырая, ладонь, плотно зажавшая рот; его руки по телу. Мерзко. Жарко. Разорванные колготки, стянутый белый фартук. Разрывающая боль. Его пальцы, сжатые на её накрахмаленном воротничке под побледневшим горлом, пальцы второй руки — на её дрожащих бёдрах; самые рваные, дёрганные от нервов и нетерпения движения — холодные слёзы текут от щёк к вискам и теряются за линией волос. Вплотную. Тесно. Резко. Больно. Кажется, во время процесса она даже потеряла сознание. Кромешная темнота в её голове — плёнку зажевало, тормозит, тормозит, повторяется от «А» до «Я» — от алфавита до кома в горле. И ничего в памяти дальше не было, кроме звуков выстрелов. В себя она пришла уже в чужой квартире. Пустая. Напуганная. Использованная. Виновная. Грязная. Грязная, грязная, грязная, грязнаягрязнаягрязная. Марат отшатывается от неё, как от прокажённой. — Вот так у тебя ничего не было, значит? — и в его взгляде, в его голосе отвращение смешанное с разочарованием. Она сказать ничего не может, вместо слов — спазм в глотке, да и смысла это не имеет — он ему поверил. Все ему поверили. И её молчание окончательно Марата убеждает. — Шлюха. — договаривает уже одними губами. Она на мгновение замирает, пошевелиться не может. Такое ощущение, что ей петлю на эшафоте затянули туже положенного — голову с плеч срубит к чертям. Каждая пара глаз толпы чувствуется, как кинутый нож, как плевок, недобрые шепотки доносятся отовсюду. В глазах некоторых из девочек, может, и можно прочитать немного сочувствия, но страх за свою шкуру всегда сильнее — никто из них не будет защищать вафлёршу, если не желает повторить её судьбу. По сути, теперь ей может любой воспользоваться, никто даже слова не скажет — так даром отдают бракованный товар. Бракованный товар. Последний человек, на которого она позволяла себе надеяться, только что поставил на ней то же клеймо, что и родители. Что и все-все-все — Айгуль словно брошена, в ломанные секунды осиротевшая. Она пытается сбежать так быстро, как только может, даже проталкиваться через народ не приходиться — все расступаются, словно она чумная, кривят лица в гримасах омерзения. — Фу-у! Забирай с собой! — Ленка, милая, добрая, светловолосая Ленка, с которой они с первого класса домашку вместе делали, выплёскивает лимонад из бутылки прямо под ноги пытающейся уйти, спастись от острых взглядов осуждающей толпы Айгуль. Пить из одной бутылки с запачканной, причём запачканной настолько публично — социальное самоубийство, и Ленка своё презрение показать обязана. «Шалава», «порченная» — эти слова повторяются и в разговорах людей, и в её уме, словно каждый раз гвоздь в крышку гроба забивая. Взгляд плывёт, а сердце бьётся быстрее и быстрее. Уже почти у выхода из ДК, она неаккуратно, с силой влетает в широкую чужую спину, облачённую в чёрную кожаную куртку. Когда хозяин спины быстро оборачивается, ей опять кажется, что время останавливается. Знакомый зловещий блеск в глазах и расцветающая на чужом лице ухмылка заставляют внутренности заворачиваться в трубочку. Когда звон в ушах и скручивает до очередного приступа рвоты, когда выламывает кости и сердце выбивает то ритмично, то не в ритм, мимо по нотам, как работающее на кислых пальчиковых батарейках; когда земля выходит из-под ног: он был тут. Всё это время он был тут — развлекался, разговаривал с пацанами, выбирая куда пришиться, танцевал. Наблюдал за ней, пока она наивно пыталась убедить себя в том, что все может быть как раньше. Он был рядом, в любой момент мог напасть — а она и не заметила. Дура. — О, куколка, соскучилась уже? — он же знает прекрасно, что Айгуль сделать ничего не может. Колик лыбится, наслаждается чужим ужасом в глазах, руки свои к ней тянет. Она, кажется, задыхается: её не то трясёт, не то в лодочке качает — отшатывается на полтора шага назад. Он ситуацией доволен полностью, всё вышло именно так, как он хотел, даже лучше. Закидывая удочку Турбо, он и не рассчитывал, что прилюдная казнь пройдёт прямо на дискотеке, он вообще не предполагал, что девчонке сил и смелости хватит прийти. Слабоумие и отвага. Он оказался режиссёром шикарного представления, и теперь она была распутной девкой не только в глазах Универсама и её Адидаса-младшего, как планировалось, но и в глазах всех ближних группировок. После этого её будет совсем легко подобрать к рукам и поразвлечься с товарищами, защитить её точно больше некому. Но когда Турбо начал разгонять прямо на дискотеке, стало всё-таки немного не по себе. Запахло жареным, надо было под шумок сваливать. Мало ли, та его заметила и сейчас расскажет всё, как было. Чище она от этого бы не стала, с младшим Адидасом ходить бы уже не получилось, но при определённых обстоятельствах ей могли поверить, и тогда бы пришлось получать пиздюлей от всего Универсама, причём за него даже не заступился бы никто — пока что не пришился никуда, да и тех, кто чужих чистых баб насилует, особо не уважали. Но девка, на его радость, оказалась тугодумкой — судя по тому, что за ним сейчас никто не бежит, даже промямлить не смогла ничего. Когда Айгуль, переборов оцепенение и собственный ужас, с визгом его отталкивает и удирает из ДК, он её не преследует. Зачем? Вокруг полно свидетелей, да и гораздо легче будет её подкараулить по пути в школу. Теперь то уж она точно не посмеет ему дерзить и нос воротить, он-то показал, кто тут сила. А сейчас домой хочется, мамка с сестрой щи сварили, мясные, наваристые - самое то после мороза. Так что он лишь вслед выкрикивает: — Жди меня, куколка, встретимся ещё! У Айгуль ноги буквально подкашиваются, даже плевать уже на новый шквал оскорблений и свистов за спиной. Ей кажется, что у неё сейчас сердце зайдется настолько, что биться перестанет. Это настоящий ужас, животный: если бы ей предложили выбрать между смертью и тем, чтобы ещё раз оказаться в руках Колика, она бы точно выбрала первое. Она бежит из всех сил. Поскальзываясь на льду, больно падает — бьётся челюстью о промёрзшую, покрытую снегом, землю. В тот момент какой-то частью себя хочется лечь прямо здесь и не двигаться, умереть — как жаль, что сердце всё же продолжает истерически перекачивать кровь. Но если она жива, значит, всё это может повториться снова. И от этого нужно спастись, но хочется скребстись по льду, ползти, жить, дышать — и ничего из этого не получается. Когда противно щиплет и режет в носу от слёз и холода — с усилием встаёт, не обращая никакого внимания ни на содранные, в который раз, коленки, ни на саднящий болью подбородок, ни на снежки, обидно летящие колющими льдинками в спину. Продолжает свой нелепый побег. Она никогда в своей жизни так быстро не бегала. Ей кажется, что вот-вот её догонят, что он набросится — за спиной мерещятся чужие шаги, а в голове продолжают зацикленно звучать услышанные ей в свой адрес за сегодняшний вечер слова. Противный холодный воздух сжимает лёгкие, но температуры вокруг она совсем не ощущает. Нет в ней больше жизни. Закончилась. Нет больше той девочки. Убили.