Повторение - мать учения

Дорога до ДК казалась бесконечной. Время словно остановилось, и Кощею казалось, что они едут со скоростью улитки. На самом деле, педаль газа была почти вдавлена в пол — по пути чуть не сбили какого-то алкаша, переходившего дорогу в неположенном месте, и распугали всех казанских кошек. Вова был почти в панике, но, стоит отдать ему должное, в руках он себя держал. Кощей, как бабка, всё причитал себе под нос, насколько они дебилы безмозглые. И чего никто из них не ожидает, подъезжая к знакомому зданию, так это вида убегающей, явно чем-то сильно расстроенной Айгуль. Со стороны входа в её спину летят комки снега, распадаясь на мелкие частицы. И Кощею все сразу понятно становится, но он где-то в душе все равно надеется, что причиной этого стала какая-нибудь глупая мелкая ссора. Вова тоже не дурак, и в данной ситуации реагирует быстрее, почти криком обозначая: — Тормози, я выйду, за ней езжай! Он даже не дожидается полной остановки машины — как только Кощей прилично притормаживает, чуть ли не на ходу выпрыгивает, почти падая расписной мордой на обледенелую обочину. Дверь захлопывается с громким звуком — в обычное время Кощей бы люлей вставил за такое обращение с его любимой тачкой. Пока набирает скорость, краем глаза успевает заметить, с насколько яростным видом Вова направляется к ДК. Руки на руле начинают нервно подрагивать, когда он понимает, что Айгуль уже убежала из поля зрения, повернув на ближайшем перекрёстке, скрывшись тонким силуэтом за столбами электропередач. Предчувствие у него самое отвратительное, в районе груди точно колокол звенит, в голове ни одной цельной мысли, обрывки всё метаются туда-сюда. Нет, нет, нет, он её найдёт, он сможет её спасти, Господи, куда она повернула? Блять! Как они не вспомнили про дискотеку? Два дебила. Как Айгуль там оказалась? Вот точно же не её идея была. Спокойно, Костя, взрослый лоб, вдох-выдох, надо мыслить рационально. А что, если она под машину бросится? А что, если они столкнулись, и Колик снова ей что-то сделал? Сука, вот урод! Так, этот перекрёсток — почти прямая дорога к хоккейной коробке, вроде, она живёт недалеко. Побежала туда? Да хер знает, она ж в очевидной истерике выбежала! Ещё и фонари, суки, глаза слепят, блять. Кощей судорожно оборачивается по трём сторонам, пытаясь хоть где-то уловить взглядом бегущую мелковатую фигурку за редкой белой пеленой мельтешения снежных крошек на лобовом, почти молится даже незнамо кому, чтобы она по дворам побежать не решила. К счастью, дорога пустая и всё просматривается хорошо, но зрение, подпорченное не самым качественным спиртом и чтением в полутьме, подводит, приходится щуриться. Когда Кощей кое-как замечает дергающееся чёрно-белое пятно вдали, даже самые смазанные внутренние диалоги кончаются. Давит на педаль газа, поворачивает направо, резина на колёсах недовольно скрипит по снегу. Только когда он уже подъезжает к Айгуль, в голове успевает промелькнуть мысль: она ж машину его не видела, напугается. А резко останавливающиеся незнакомые машины рядом обычно для девушек заканчиваются объективно хуёво. Это он знает. Скорость снижает постепенно, вертит кругами ручку на двери — немного спустить окно, хоть голосом предупредить, мол, свои: — Айгуль! Айгуль, не беги, садись давай! — пытается докричаться, голову кудрявую из окна немного высовывает. А она даже на явно приближающийся шум мотора не оборачивается, ни то что на крики — словно не слышит. Выбора не остается — Кощей её обгоняет, и резко руль поворачивает, сворачивая и преграждая дорогу. Девочка, наконец, машину замечает — останавливается и пятится назад. Чёрт, она ж его всё ещё шугается наверняка после вчерашнего, надо было с Вовой местами махнуться, сейчас только хуже сделает — думает Кощей, выскакивая из машины. Его предположения не оправдываются. Да, сначала у неё в свете фонарей вид буквально как у кролика перед удавом, но потом взгляд фокусируется — узнаёт: — К-костя? — глаза удивлённо распахивает, таким несчастным голосом спрашивает, словно не верит, что это не галлюцинация. Красный нос утирает рукавом водолазки. — Принцесса, не боись, я… — и он даже договорить свою, уже заезженную за последние сутки, фразу не успевает, когда она к нему буквально подлетает, обхватывает своими тонкими бледными ручками, прижимается лицом к груди, покрытой чёрный плащом, и плакать продолжает уже с новой силой. Господи, да лучше бы она его, такого жуткого и злого бандита, шугалась, а не цеплялась, как за спасательный круг, как утопающий за последнюю соломинку. — Тихо, тихо, маленькая, ты чего? — Кощей, немного опешивший с такой реакции, почти автоматически руки на женскую спину перемещает, и пытается понять, что ему, собственно, делать, как делать, и что конкретно произошло за сегодняшний вечер. Вариантов у него немного, и все хуёвые: либо встреча с Коликом, либо каким-то образом факт произошедшего всё-таки был обнародован. Ставки на первый — он вероятнее. И как бы цинично это не было — благоприятнее, так что надеяться хочется именно на него. С одним мудаком они точно разберутся, а вот с толпой уже будет сложнее. — Он там был, он там бы-ыл, он там… — всхлипывает, почти задыхается, поток слёз всё сильнее и сильнее, все слова прерываются в попытках ухватить хоть немного холодного воздуха. — Все... все всё знают… Он сказал, ч-то ещё встретимся… Он там, он там. У Кощея цензурных слов в голове не остаётся. Да и просто слов сейчас найти не выходит — только стоит, одной рукой по русым волосам поглаживает, а второй поближе к себе прижимает. Пытается, конечно, что-то банально-успокаивающее нашептывать — но всё, как о стенку горох. Да и неудивительно — в своё "всё будет хорошо", он и сам бы не поверил, на её-то месте. Обещал же разобраться, блять, а вот не смог, не хватило мозгов у ПТУ-шки уёбка подкараулить. Снова не смог, снова выбрал неправильный порядок действий и сделал только хуже, блять. Его б самого сейчас кто успокоил, потряхивает ведь от нервов — хоть и незаметно на контрасте с трясущейся в его руках девчушкой. Перебросить кости — реванш, второй раунд в уёбской бродилке из сотен комбинаций дорог казанских улиц. Не то на удачу молиться, не то к Богу колени склонить. — Он меня найдёт. — почти шепчет, голову поднимает, смотрит прямо в глаза — и у неё во взгляде боязнь нечеловеческая, безысходность. Губы бледные, посиневшие — нижняя подрагивает. Господи, она ж даже без куртки — только заметил. А ведь на улице типичные для казанского вечера минус пятнадцать. — Так, слушай меня. — Костя руками её мокрые щёки обхватывает, стараясь убедительности своим словам придать. — Сейчас мы сядяем в машину, и поедем ко мне. Никто тебя не тронет, пока ты со мной, если черепушкой своей дорожит. Отпусти-ка, на секундочку. — девочка, кажется, даже сквозь слёзы выглядит немного смущённой, руки убирает, отступает на полшага назад. Кощей свой потёртый плащ, ещё отцовский, с себя стягивает, набрасывает на хрупкие девичьи плечи. Сильно не поможет, конечно — Кощей не мерзлявый, да и передвигается в основном на машине, но и то — давно задумывался купить что-то потеплее. Но имеем, то, что имеем — так что нелепо тонущую в длинном плаще Айгуль он усаживает в машину. У неё на лице отчего-то невольно появляется истерическая усмешка. Второй вечер подряд — в чужой куртке, в чужую машину. Пока Костя обходит машину, она честно пытается успокоиться, утирает слёзы, не хочется выглядеть такой жалкой. — Сейчас до меня метнёмся, — Кощей дверью хлопает, садится на водительское, есть желание скорее начать заваливать вопросами, как, блять, так вообще вышло. — согреешься, чаю попьёшь, всё расскажешь, потом домой отвезу. Айгуль мысль в голову пробивает — не ждут её больше. Это она и озвучивает: — Нет у меня больше дома. — еле слышно сипит. — Не нужна родителям дочь-шлюха. Мало ли, соседи узнают, — опять слёзы градом. — или в университете шептаться начнут. Отец так и сказал: кто-то узнает — из дома вылетишь. — руками себя за плечи обхватывает, немного сгибается в спине — волосы спадают, скрывая лицо. — Пиздец. — Кощею сильно хочется взгляд отвести в сторону, ну вот нет сил смотреть на человека, у которого жизнь двумя днями разрушилась. Значит, родителям решила рассказать, очевидно неудачно. Блять-блять-блять, ну нельзя её было одну домой отправлять, она же девочка ещё совсем, несчастная, маленькая и несправедливо побитая жизнью девочка, абсолютно естественно для неё было надеяться на всё лучшее и искать поддержки в родных людях, а родные люди оказались уродами. Походу, мало того, что не поддержали — ещё и загнобили. Бля, да и он тоже "молодец" — ведь если бы хотя бы лучше донёс, почему говорить не надо, если бы банально позвонил от имени бати подружки, если бы не отпустил одну в неизвестность — могло бы всё обойтись. Но чё размышлять в прошедшем времени — надо действовать в настоящем. Реванш, реванш… Повторная партия — спрятать королеву за другими фигурами. — У меня останешься на первое время. — не вопрос, утверждение. — Щас в магазин по пути заедем, если чё-то конкретное нужно — говори, не стесняйся. — машину заводит, движения резкие — больно много злости внутри скопилось. Айгуль больше ничего не говорит, едет молча. Даже всхлипывать перестаёт. Глядит на мелькающие за окном серые фасады одинаковых зданий. Костя, кажется, периодически что-то и говорит, но она в свои мысли с головой закапывается, не отвечает. Ему, конечно, хочется доверять, но неизвестно, чем ей потом за эту доброту платить придётся. Точнее, предположения есть, и вполне однозначные. Так что она только кивает слабо, угукает — выбора-то у неё и нет, всё лучше, чем на улице. И точно безопаснее теперь, когда все… всё знают. Даже если захочет чего-то… придётся терпеть. По болтовне из школы она помнила, что судьба "грязных" девушек всегда была ужасной, и из раза в раз одинаковой. Лучше страдать от рук одного человека, чем от всей улицы. Наверное. Хотя даже эти мысли дрожать заставляют, но лучше сразу готовить себя к худшему — по-детски надеяться на что-то хорошее уже не получается. Рядом с ним не так страшно, потому что от окружающих, даже… от того, он её, вероятнее всего, защитит. Есть же разница — носить вещь, которой до тебя один человек пользовался, или ту, что весь район перетаскал. Домой она точно больше не пойдёт — в глаза родителям смотреть стыдно. И страшно. Её никогда не били, но иногда казалось, что лучше бы били, а не наказывали в одних случаях бесконечным молчанием, а в других — криками с издёвками. А учитывая, что Катька, видевшая весь этот позор на дискотеке, была дочерью коллеги Амины Тимуровны, ждать, пока слухи дойдут и до отца, было совсем недолго. И Айгуль точно не хотела в этот момент находиться рядом. Дорога недолгая — совсем скоро они подъезжают к небольшому одноэтажному зданию, затерявшемуся среди пятиэтажек. — Посидишь здесь? Я быстро, даже машину глушить не буду — Кощей останавливает машину, к дверной ручке уже тянется. — Нет! Можно с тобой, пожалуйста? Я-я не могу. — у Айгуль опять паника полыхает костром, совсем не хочется одной оставаться в машине посреди тёмного двора. Судорожно хватает мужчину за предплечье. — Эй, принцесса, не кипишуй. Всё хорошо. Пошли со мной, раз надо — не хотел, чтобы ты дёргалась лишний раз. — обходит машину, джентельменски открывает дверь и протягивает руку. — Аккуратно, не подскользнись. Руку кощееву она не отпускает, даже когда они уже в магазин проходят. Не хочется. Магазин был из разряда полулегальных. Стандартный список потребительских товаров, всякая домашняя всячина, всё те же очереди по талонам по утрам, а вот для особенных покупателей — и алкашка различных видов, и весь список дефицита — от гречки с колбасой, до икры, по тройным ценам, конечно. Хозяин, пожилой и умный мужик, Адиль, за крышу башлял и ментам, и домбытовским, и всё равно наваривался нехило. Интересно, а сейчас что делать будут? Ближе всего были Универсам и Деревяшка, по силе примерно равноценные. Если первыми ухватить кусок пирога — можно и навариться неплохо. Как разгребутся с текущими проблемами — надо будет поинтересоваться. Продавщица была Кощею не знакома, хотя бывал он здесь часто, потому что удобно и недалеко от дома. Обеих постоянных продавщиц знал поименно и имел с ними прекрасные отношения. Огненно-рыжая Клавдия Семёновна, обожающая синие тени, пережила войну ребёнком, была умеренно-приятно болтливой, и почти по-матерински за него переживала во время запоев, а вот розовощекая татарочка Алсу была молчалива, но доброжелательна, и всегда придерживала на него свежий хлеб по средам и воскресеньям. Годик-другой назад здесь работала очаровательная, разговорчивая и любящая выпить Людка. В последнем они прекрасно сошлись и часто вместе проводили время, но потом та вышла замуж за какого-то дипломата и уехала в Москву. Как стало известно — там быстро овдовела. Отравился её муженек чем-то. Женщиной она была крайне мозговитой, чё за прилавком забыла — не ясно, так что вложила оставшееся бабло в какой-то салон, и сейчас жила в достатке. Недавно родственнников навещала как раз, ещё до Вовиного приезда — пересеклись, хорошо посидели, поболтали. Она думала даже в Казани до лета остаться, но приглянулась старшему с Разъезда. После недолгих разговоров с Кощеем, благо, совершенно спокойно собрала вещи и уехала дальше делать свой бизнес. Короче, персонал в этом магазине всегда был приятный. Нынешняя тётка смотрела на них с явным неодобрением. Среднего возраста женщина, квадратного такого вида. — Здрасьте! Ответом Кощею служит молчание. Нехорошо, нехорошо. Некультурно. Он бы зацепился, но как бы и похер сейчас на эту старую суку. Подходя к прилавку, рассматривает ближайшие витрины: ничё почти нет, всё, что есть из приличного — под прилавками, как и во всех остальных магазинах сейчас. — Чего ж Вы, женщина, так невежливо покупателей встречаете? Мне молоко, буханку белого, сервелат, который с Финки в понедельник привезли, икру красную, сыр костромской, — мельком переводит взгляд на стоящую, к нему боком прижавшись Айгуль, — и шоколадку. И конфет каких-нибудь получше заверните. Теперь в глазах продавщицы можно прочитать не только неодобрение, но и злую зависть. Позволить себе такую продуктовую корзину мог даже не каждый десятый, а этот человек был явно не похож на того, кто честно эти деньги заработал. Она б сказала, что нет ничего, да ей процент от неофициальных продаж капал, так что молча упаковывает, пересчитывая в голове — а сколько смен в синей форме ей нужно отстоять, чтобы заработать столько, сколько этот молокос тратит за один вечер. — Пакет полиэтиленовый надо? — тётка сквозь зубы цедит. Теперь игнорируют уже её. — Из горячительного что есть? — Водка Московская, водка Пшеничная, коньяк Арарат, вермут, пиво светлое, тёмное. — Давайте Московскую, бутылку светлого, и два вермута. И всё во-он в ту авоську. — показывает за спину, благо, хоть авосек в их стране было достаточно, прятать не приходилось. Тётка идёт в подсобку, грохает там чего-то бутылками. — Гуль, ещё чё хочешь? Тут разное есть, только спросить надо. — пока продавщица нарочито медленно собирала продуктовую корзину, девочка вроде подуспокоилась, даже отошла от него чуток — стоит, вроде рассматривает полупустые витрины с пирамидами банок шпротного паштета и перловкой. Он к ней со спины подходит, аккуратно плеча касается. — Нет. — и опять голос дрожит так, что сразу понять можно — глаза на мокром месте. Бля, ну ведь только что успокоилась! Так, ладно, с этим он сейчас разберётся, как раз продавщица наконец-то всё собрала. Сумму называет, и Кощей уже тянется в карман за кошельком, но женщине не удаётся сдержать язвительный комментарий: — И не стыдно такому лбу малолеток спаивать? Ходят потом, шалавы, носят уродов, под синькой зачатых. — бурчит тихо-тихо, себе под нос. Да вот проблема — у мужчины слух хороший. Глаза куда-то на лоб от удивления уползают. Аж завидно становится, даже он — Кощей, персонаж сказочный, настолько бессмертным себя никогда не ощущал. Возможно, если бы прилавки были чуть пониже и баба могла увидеть рукоять пистолета, заметно торчащую из кармана брюк, она бы была более аккуратна со своими словами. Эх, надо бы купить кобуру — выглядит более эффектно. В последнее время оружие на улицах пригождается всё чаще и чаще, а прострелить себе случайно ногу будет максимальным идиотизмом. Но в любом случае, даже если б он без оружия был — какого, собственно, хуя? Он сейчас планировал тут чуть ли не половину её месячной зарплаты оставить, очевидно, человек не из простых. — Принцесса, стоять! — звучит громко. По обернувшейся девочке и её слезам, в который раз за последние сутки, катящимся по щекам, прям видно — вот-вот рванёт куда подальше. Видно, тоже чужое высказывание уловила. Но его вроде слушает, хотя всё ещё с готовностью бежать. Так что Кощей почти всем телом через витрину перевешивается, настолько близко к лицу тётки, что можно учуять гнилой запах изо рта. Выкрашенные ярко-красной, уже скатавшейся помадой, губы изгибаются в гримасе возмущения, обнажая жёлтые зубы и несколько золотистых коронок. Он поднимает уголки губ в страшном оскале, продолжает тихим вкрадчивым тоном, таким, что сковывает все конечности: — А мы поболтаем. Слышь, карга, повтори-ка, что сказала? Не расслышал. — оп, одним движением ствол из кармана достаёт, и руку на прилавок нарочно кладёт так, чтобы было видно. Ох, сейчас смотреть на страх смерти в чужих глазах даже приятно — точно знает, что не выстрелит, а бабу, может, чему-то жизнь научит, не будет уважаемым людям грубить. — Не надо! — девочка мигом ближе подлетает, трогать боится, но смотрит умоляюще. Продавщица взгляд от пистолета не отводит. — Не надо! — напуганным, аж повысившим свою тональность голосом, вторит тётка. — С чего ты, сука, — оп, и движение дула по направлению к морщинистому лбу, — решила, что имеешь право мне тут какую-то пургу гнать? А? — вот уже и крики пошли. — П-жалуйста, не надо, простите! — Перед ней извиняйся! — Костя, пожалуйста, прекрати! — Девушка, Бога ради, простите! Я не хотела! — на Айгуль она смотрит, как на последнюю надежду. А та даже не знает, что сказать или сделать, ситуация немного не из разряда рядовых. — Принимаешь извинения? — Да, да, да! Пожалуйста, опусти пистолет! — и Кощей слушает. Пистолет опускает, но достаёт из стоящей на прилавке авоськи бутылку светлого, об тот же прилавок её мигом и открывает, и льёт на запуганную, не рискующую даже пошевелиться, женщину. Его голос снова становится тише: — Не хотела она, блять. Так если не хотела, хули тогда пиздела? Никогда, блять, не смей, больше даже в мыслях слово "шалава" произносить. У меня, сука, везде уши, я узнаю. А если ментам попробуешь позвонить — я и тебя, и твоих выродков, по синьке зачатых, порешаю. — изначальный запах хозяйственного мыла в воздухе сменяется солодово-спиртным. Вся синяя форма продавщицы беспощадно залита холодной жидкостью, которая капает на пол. Под ноги ей летит и со звоном разбивается стеклянная бутылка. — Это я, за урок хороших манер, конфискую. — хватает авоську в одну руку, другой рукой хватает Айгуль, и наконец-то отправляется к выходу. — Но… Адиль Тимурович… — тётке хватает ума не продолжать. — А Адилю я сам завтра позвоню, но тебя это колышить уже не должно. До скорых встреч! — жути нагоняет знатно. Чтобы запомнила. И никогда, никогда, блять, больше смела. Из-за подобных сук, шалавами кличущих кого непопадя, его сестра уже почти десяток лет под землей лежит, из-за них же сейчас Айгуль в состоянии полутрупа (из-за них, не из-за него, правда ведь?). Девочка дышать начинает только на улице. Кощей сжимает за плечо крепко, больно, сверх необходимого. Она всё равно не стала бы пытаться убежать, сейчас даже пискнуть страшно, чувствует себя мошкой, залетевшей в паучью сеть. Что-это-было? Он же адекватный, да, правда ведь? Вот буквально, полчаса назад её успокаивал, абсолютно нормальный человек, рядом с которым было спокойнее — так почему только что чуть не убил женщину из-за пустякового мерзкого комментария, почему в такую ярость пришел? А как на себя её не спровоцировать? Когда они садятся в машину, Кощей достаёт штопор из бардачка — всегда с собой возил, правда, обычно тот пригождался на свиданках. Открывает бутылку вермута, делает несколько глотков — всё равно, не долго осталось до дома, уж как-нибудь доедет. — Пей. — протягивает бутылку и не замечает даже взгляда девичьего, наполненного ужасом. — Легче будет.

***

Вова нихуя не понимает, и Вова очень-очень зол. Колик должен быть где-то здесь, и это осознание заставляет взгляд фокусироваться, а сердце колотиться. Но сейчас не время — Вова даже в глаза его не знает, так, по общим чертам услышанным от Кощея — высокий, темноволосый, обычно ходит в чёрной кожанке — шикарная характеристика, тут таких половина танцпола. Во дворе его бы было реально узнать-распознать, а тут — ровно что иголку в стоге сена пытаться найти. Глаз цепляется за знакомые силуэты, которые выходят из дверей, проходят чуть дальше толпы у крыльца и закуривают. Зима, как всегда, спокойно стоит с отсутствующим выражением, молча протягивает Марату сигарету, похлопывает того по плечу. Турбо серьёзен, как никогда, видно пытается что-то предъявить. У мелкого при этом вид такой, словно он только что познал самое страшное в его жизни предательство. Даже на подходящего Вову особо не реагирует, ничего не говорит, только поднимает хмурый взгляд. — Здорово, пацаны — руки всем поочередно жмёт, заставляет себя принять невозмутимое выражение лица. — Маратик, чё с лицом? А девчонка твоя куда побежала? Марат не отвечает, смотрит на брата, как на врага народа. За него говорит Турбо: — А не его это девчонка больше, пропустил ты, Вов, события. Я узнал всё, лапшу она тебе на уши навешала! — во взгляде читается искреннее возмущение. — Трахалась она вчера там с домбытовским, пока Маратку пиздили! А он сегодня на дискотеку её притащил, отплясывал с вафлёршей! Не по-пацански как-то, получается. Зима его плечом легко толкает, мол, спокойнее, помни, с кем разговариваешь. А вот Валера честно считает, что делает всё правильно, выглядит так, будто вот-вот начнёт прыгать вокруг Вовы на задних лапках, в надежде, что его по голове погладят. Мерзко. Молодцом себя считает, озаботился, сука, честью. — А мне сказала, что нормально всё было… И ты мне сказал, что нормально всё было! А она… — Марат наконец-то подаёт голос. Разочарованный такой. — Что за хуйню вообще городишь, кусок, бля, идиота? — здоровой хватает Валеру за воротник потёртой кожанки. — Берега видеть надо. Ты кого наслушался? — Адидас, бля, он мне сам рассказал! — удивлённо-возмущенная такая интонация. — Она к нему полезла! Ты ж сам говорил, что информацию всегда нужно доносить, если доходит! А она не сказала ничего даже, когда я про это говорить начал! — Я твой старший, я! Я сказал, что нормально всё — ты чё за самодеятельность развел? Правила забыл? — трясёт несчастного пацана за куртку, пока остальные молча наблюдают. Только Маратик реагирует, неожиданно вставая на защиту Турбо: — Вов, пусти его, это правда, я ему верю! Она как услышала, даже не попыталась ничего сказать — убежала сразу. И так весь вечер молчала, походу, стыдно было. — Марат! Тебя кто спрашивал?! Ты там был? Я был! Захлопнись. — очень хочется дать мелкому крепкий подзатыльник, но делать столько дел одновременно как-то не получается. Одним движением пригвождает Валеру к стене, тот спиной бьётся. У него удивительно напуганное лицо, для человека который пиздюли получает всю свою жизнь с завидной регулярностью. Валерка Вове раньше не то чтобы нравился, но что-то в нём притягивало. Несчастный такой был пацан, как только пришился — взглянуть было страшно, тощий, кудрявый, весь в синяках. Кого-то очень напоминал. А потом, когда кое-кто отлетел на пять лет, стало понятно, кого. Если немного зажмурить глаза в сигаретном дыму и сесть чуть подальше, за спиной, можно было даже на маленькую-маленькую секундочку представить, что всё хорошо. Что лучший друг рядом, а не в двух тысячах километров на тюремной шконке чалится, и что не было этой страшной смерти, что не надо ездить на могилку сестры кощеевой и убираться там в одиночестве. Честно пытался относиться к нему, как ко всем, но пока Кощей крутился в голове и в строчках писем, Валерка всё крутился и крутился рядом. И даже становилось как-то нечестно попроще. Отгонять его от себя сил не хватало, и необходимости в этом по факту не было никакой — вроде умный пацан, уважает, искренне хочет дружбы и одобрения старшего товарища, угодить пытается. Да и приятно было первое время, чего уж греха таить, когда каждое твоё слово слушали и соглашались. Навязывался в друзья иногда, но Вова быстро ему на его место указывал. Когда Маратка подрос уже, и стал гораздо интереснее, захотелось его жизни учить, а не какого-то пацана. Благо, там уже и Турбо с Зимой спелись, и срок кощеев подошёл — в подделке необходимость пропала, и больше Вова с Валеркой особо не общался, а тот в какой-то момент и пытаться перестал, только рассматривал с восхищением с другого угла качалки. Не, переживать за него Вова, конечно, не перестал, при любой непосильной херне бы приложил все усилия, чтобы помочь. В целом, как и любому из скорлупы. Да и оставалась всё-таки где-то глубоко в сердце какая-то особенная теплота и благодарность. До сегодняшнего дня, видимо, оставалась: — Дебил, блять, рассказывай давай, где тот, кто тебе эту бурду наплёл? — Тут где-то, сам можешь спросить! Колик это, он отшился вчера от домбыта. Бля, Вов, правда, он мне не врал, я его с детства знаю! — Вали терь, блять, ищи его! Чтоб хоть из-под земли достал, и привёл. Спросим, кого он там вчера трахал. — толкает рукой сильно, в направлении входа. — Зима, с ним иди! — тот не изменяя своим привычкам, молча бросает сигарету, и направляется с товарищем в ДК. Это не его игра, он всегда предпочитал роль наблюдателя. Братья остаются вдвоём. — Сигарету дай. — приказывает Вова. Мелкий совсем стушевался, не знает, кому верить. Даже не пытается отбрыкиваться, мол, нет у него — достаёт пачку со спичками из кармана синей синей курки, протягивает. — Марат, ты мне скажи, ты совсем идиот? — устало и разочарованно. — Нет… Наверное. Вов, она мне сказала, что всё нормально было, а на дискотеке вела себя странно, дёргалась постоянно. Потом к нам Турбо подошёл, рассказал про это всё. Она убежала сразу, не попыталась даже сказать ничего. А я с ней пришёл, это все видели! И чё с ней было, все тоже слышали! Я кем теперь в их глазах буду? Помазком? Меня сейчас Турбо на месте чуть не отшил, я… — Вова всё-таки перебивает подзатыльником. — Всё-таки идиот. Братуха, ты совсем забылся? Кто твой старший забыл? Ты мне не веришь? — сыпет очевидно риторическими вопросами, — Не, давай тогда, каждую собаку на улице слушай. Турбо твой зарвался уже, главным себя почувствовал, непонятно только, какого хера. Совсем вы без Кощея распоясались, прав он был — больно мягкий я с вами. Когда речь заходит про бывшего старшего, Марат удивлённо хлопает глазами — этой клички он не слышал с того самого дня, когда того отшили. Был словно негласный запрет — как только про Кощея вспоминали, обстановка в помещении накалялась, у Вовы взгляд заострялся, да и в целом — становился ещё более странным, чем был до этого. Сам Марат, честно, к Кощею относился более чем спокойно, с детства помнил, как он сильно с братом дружил. Когда пошли разговоры о том, чтобы его отшить — выступил однозначно "за" только из-за парочки последних ситуаций. Из-за Андрея, потому что уж больно сильный след на их дружбе оставила та ситуация с шапкой, и из-за Ералаша. Даже не из-за отсутствия мести, скорее, из-за того, что Кощей даже на похороны не пришёл. С Мишей они не общались особо, грустно было, конечно, но вот видеть его бабушку было так больно и так страшно, что сердце в пятки уходило. И дикостью казалось, что их старший — тот, кто за них за всех по идее отвечать должен, не удосужился даже появиться. Вова затягивается, смотрит куда-то вдаль и продолжает: — Вот слухи от чушпанов ловить, и их распространять, честного человека позорить — вот это не по-пацански. Откуда знать-то, Колик этот по-пацански отшился, или загасили его? Сам правду скажет, что ли? Марат подходит ближе, и тихо спрашивает: — Вов, это ты вчера домбытовских замочил? — внезапный вопрос бьёт молотом по голове.