Повторение - мать учения

— Вов, это ты вчера домбытовских замочил? — внезапный вопрос бьёт молотом по голове. Не то чтобы Вова ожидал, что это останется тайной. Всё было просто, как дважды два: ситуация с извинениями на коленях — кровная месть. Ну, типа, возвратить авторитет. Силой доказать, что не чушпан. Благо, никому известно не было, что это не холодный расчёт, а сраная вакуумная пустота, с завидной регулярностью захватывающая покалеченный войной разум. А Марат всегда был хоть и по-детски несдержанным и ведомым, но сообразительным малым — неудивительно, что догадался. Вова и сам спалился — откуда ему быть столь уверенным, что никто не мог подтвердить пацанский отшив Колика? Хотя там и все остальные додумались, сто процентов, даже без каких-то подсказок. Врать младшему брату сейчас даже в этом кажется совсем по-гнилому нечестным. И так совершенно по-предательски многое недоговаривает, нельзя же ведь так с родными и близкими. Даже с крайне раздражающими малолетними идиотами. Маратик, бля, всегда ж был хороший, глубоко чувствующий мальчик, чего ж сейчас тогда так по-ублюдски в душу плюнул невинной девочке, не разобравшись? Действительно ведь поверил, поверил чужим грязным словам — если бы не поверил, всё что угодно бы сделал: и в драку бы хоть со всем ДК полез, и устремился бы следом. Сделал, как проще. Семейное, видно — идти по пути меньшего сопротивления. Почти смешно, до чего схожи: старший своей первой любви в душу нагадил и сбежал, младший сделал так же, но та убежала сама. Какая-то вовина часть самому себе возразить хочет: обстоятельства-то были разные! Марат тупо повёлся на чужие слова, а вот Вова… Бля, да перед кем он так косо пытается оправдаться? Обработано, прокомпостировано уже. Испугался он общественного мнения. Оба испугались общественного мнения и предали людей, которые им доверяли. Хотя, на самом деле, Бог знает, доверяла ли Айгуль Марату, но вряд ли была готова к тому, что он вместе с толпой готов будет её распять. Предать, как ёбанный Иуда. Какой же мудак, бля, слов нет. Всё это виделось блядским повторением — кусочек оттуда, кусочек отсюда, и параллели проводились невольно. Но Айгуль с Маратом были явно далеки от Вовы с Кощеем, и по проведённому бок о бок времени, и по интенсивности чувств друг к другу. К счастью. Да даже если б и не так — мужик-то, жизнь проживший и через кучи говна прошедший, чай, одно, а эта, совсем святая, девчонка — вовсе другое. Ну она же буквально, блять, выглядит, как бескрылый ангел — как можно было её предать? Она ж так или иначе ему поверила, раз согласилась сегодня на дискотеку пойти, а до этого — постоять за кассой, его, сука, заменить, пока они у бати на дне рождения веселились. Спустившееся с самого Эдема Божье творение. Хоть злость на Марата не деть никуда, но и оправдать его какой-то частью себя вполне получается — пятнадцать лет, кровь горячая, извилин толком не накопил, мозгов не наскрёб. Но его хоть подростковые задвиги оправдывают — Вова-то сам идиот великовозрастный. Молчание долгое, совсем напряженное. Сигарета уже почти пальцы жжёт, когда он всё-таки говорит: — Да. Я. Вопросы? — взгляд недвусмысленно направляяет на мараткино забинтованное ухо. Сердце колотится, как бешенное, но надо сохранять внешнее спокойствие. Вселить в братскую голову дух идеи, что это нормально и, в целом, Вова сделал всё правильно. Господи, какой бред. Главное, чтобы повторять не решил. Нихера тот не отвечает, только смотрит с недоверием. Ну не вязалось одномоментное убийство четверых человек с его старшим братом, даже с той его странной версией, что вернулась с Афганских земель. Где-то совсем в глубине можно прочитать какую-то тень гордости, всё-таки за него заступился, свои извинения закрыл. В Афгане же Вова тоже плохих людей убивал, считай, фашистов — и это не получалось полностью осознать до данного момента. Вова был настоящим пацаном, настоящим героем, и сейчас не разочаровал. Не радостный совсем момент, но справедливый. — Они тебя так? Этого ж не было, когда ты в качалку приезжал. — обеспокоенно кивает на забинтованный палец, — Тебя, Маратик, должно не это волновать, а то, что котелок у тебя, нахер, варит не лучше ящерицы. Тебя вообще не колышит, что девчонка в слезах убежала, потому что вы все какого-то чушпана наслушались? — Ну вот чё мне сейчас делать, а? — в голосе мелкого наконец-то появляется оттенок вины. Или Вова хочет себя в этом убедить. И снова долгая пауза. — Подожди, — Марат вдруг поднимает широко распахнутые в испуге глаза. В голове какая-то мешанина: то ли шлюха, то ли жертва слухов Айгуль, то ли убийца, то ли герой брат. — А тебя никто не видел там? Поймать ведь… — беспокоится, не хочется ему, чтобы брат жизнь свою расстрелом закончил, независимо от того что совершил. Старший перебивает: — Да не дёргайся, мы разобрались. Не болтай главное. Нормально всё будет. Стоят, бля, два молодца, пытаются темы друг на друга переводить. — Кто «мы»-то? Может, пояснишь? Ты со вчерашнего вечера дома так и не появился, сейчас приезжаешь, предъявляешь мне за то, что я пацанам поверил. Дома батя с ума сходит, тут Турбо проходу не даёт — чё я должен был сделать? Можешь мне хоть что-то описать подробно, что вчера было-то? — Не пыли. Если не говорю, значит не надо. — глядя на оскорбленное недоверием лицо брата, Вова всё-таки решает поделиться тихим голосом: — С Кощеем. Зря мы его тогда отшили. Ты только это, про это тоже пока помалкивай. — Вов, да какого хера? — обида меняется на возмущение, и старший тут же жалеет о своей откровенности. — Реально, ты меня понятиям после этого учить будешь? Сам же говорил, он Ералаша за стакан водяры продал! Мы гроб несли, пока он в моталке алкашку жрал! А теперь ты решил свою оскорблённую честь вместе с ним защищать? Ты понимаешь, что он тебе этого не забудет? — Марат, бля! Тебе напомнить, что вчера было? — до уха братского легко дотрагивается, просто чтобы напомнить, обозначить. Мелкий отскакивает, негромко взвизгивает. Люди у входа начинают заинтересованно оборачиваться. — Они тебя чуть не пришили там, посмели её… девушку твою, блять, увезти. И ты мне не говорил чё-то, что у вас такое до этого случалось. Кто мне вчера рассказывал, что мочить их там всех надо? Кощей чё и как знает лучше нашего. Он со мной встал нас всех, нашу улицу защитить, хотя не должен был! Марат умный мальчик, только тормознутый. Марат, в конце концов, уже не уверен в словах Турбо, и сам хочет понять — что там и с кем было. Марат любит своего старшего брата, хоть и не понимает его решений. Так что, завидев за спиной собеседника две знакомые фигуры, выходящие из ДК, он незаметно для остальных машет тому рукой, чтобы он поймал тишину, и кивком указывает на то, что те идут вдвоём: — Адидас, не обессудь, всё оббегали — как сквозь землю провалился, нет его нигде. — Зима сразу обозначает своим, как обычно спокойным, хоть и немного запыхавшимся тоном — со своей задачей они не справились. У стоящего рядом с ним Валеры вид всё ещё такой обиженный, словно на утреннике в детском саду без конфеты оставили. — Турбо, а чё ты вообще полез при всех про неё болтать? — Вова бы порадовался, что у Марата мозги наконец начали на место вставать, да не может — зубы чуть не до треска сжимает, чтобы контроль удержать. Злят все — и только-только очухавшийся младший, и смолящий-смотрящий вдаль Зима, и нервно бегающий глазёнками Валера. Турбо никогда не умел считывать ситуацию вокруг — не разбирался в эмоциях, ни в своих, ни в чужих. Это была одна из немногих черт характера, которой он был хоть как-то схож с Вовой. Может, именно поэтому он и сдружился с Зимой, у которого эмоциональный диапазон большую часть времени был сжат в область выражения не больше, чем у зубочистки: когда человек не показывает — это не нужно понимать. В этом был и определённый минус: в драке всегда поможет, но что бы вступиться за друга словесно перед кем-то — никогда. Хотя скорлупу всегда до этого на место ставил — а сейчас, видно, при Вове не хочет. Гад. А Марат — почему Марат вообще считает, что имеет право ему что-то предъявлять? Почему Вова не верит, не видит, какую непростительную ошибку совершил его брат, почему спускает всех собак на Валеру, которому, между прочим, вчера железкой по голове заехали? — Да чтобы все знали, что наша улица по правилам живёт! А ты чё, Маратик, только при брате такой смелый стал? Не сам ли полчаса назад мне плакался, мол, напиздела? — Завались. — еле слышно проговаривает Марат. Злится. — Ты сращиваешь вообще, с кем базаришь? — в поисках поддержки Валера взгляд переводит то на Вову, то на Вахита. Ни один из них на него не смотрит. — Пацаны, да чё такое-то?! Со мной проверенный человек от первого лица информацией поделился! Вов, я всё понимаю, брат, но он ровнее других, что ли? Ему всё можно? — И где этот твой проверенный человек сейчас? А? — Да откуда я знаю! За пивом, может, ушёл, может, ещё что, я ему в охранники не нанимался! Пацанам доверять надо! А ты что? Предъвы мне кидаешь? — Турбо заносит. Кровь кипит и вдруг похер даже становится на этих молчащих. Он за понятия — он про понятия. Зима тычет его локтём под рёбра, но это, конечно, ничего уже остановить не может. — Какие ко мне претензии могут быть у помазка? А ты теперь, Маратик, помазок, раз с шлюхой своей там вытанцовывал. Пацаны, ну я не прав, что ли? Такими темпами давайте тут… Договорить у Турбо не получается — обрывается нечётким бульком-вздохом. Как сильно растянутой, а потом вмиг отпущенной резинкой по руке бьёт. Как первый шаг соседа по плацкарту по заминированному маковому полю. Как рвётся тоненькая верёвочка, удерживающая тяжелый груз. Как струна старой раздолбанной гитары. Вову срывает. От первого же удара Турбо падает, расплывается по земле — это было внезапно, а на улице так мерзотно скользко. А Вова — чемпион по боксу. И дальше всё, опять, словно заволокло белой дымкой: Вовин удар — его попытка вдохнуть поглубже. Вроде, поначалу никто даже среагировать не успевает. Не может. Не хочет. Не пытается. Выбивает последний обледенелый воздух из лёгких, пока он, заторможенный, разбирает снежное марево перед глазами. И больно, больно, больнобольнобольно: свербит в голове, ломается под рёбрами и мажет в сознании. Вроде, Валера пытается то ли ударить, то ли прикрыться от ударов (потом Вова будет долго проматывать этот момент в голове и надеяться на первый вариант). Удар — хруст. Кровавый брызг. Вроде, в какой-то момент череды сильных ударов Валера уже начинает кричать. Вроде, в какой-то момент выплевывает зуб. Вроде, всё лицо у него в крови. Вроде, Вова и сам морщится: вроде, у Вовы болит палец и абсолютное ничего в черепе. Вроде, Турбо дышит кровью и харкает на замёрший асфальт. Оттаскивают его Вахит с подоспевшим Андреем. Марат не суётся прерывать драку, — избиение, Вов, это избиение, не драка, — только уже когда Зима падает на лёд коленями, на пару с Андреем пытаясь привести Валеру в чувство, мелкий подлетает, толкая в плечо, с непонятной интонацией выговаривает: — Вова! Это чё за хуйня была? Не, спасибо, конечно, но ты его… Это же Турбо… Так ему и… — Домой сегодня не ждите. Передай всем, завтра в двенадцать сборы. Чтобы все были. О важных вещах говорить будем. — в голосе у Вовы — пус-то-та. В голове у Вовы пус-то-та. Он не обращает внимания на глазеющую на него толпу у входа. Он не думает о том, что в здании полно ментов. Он не думает о Валере, который даже встать не может. Он почему-то притягивает к себе за плечи Марата, коротко его обнимает — и уходит в темноту.

***

Кажется, Айгуль напилась. Впервые в жизни, наверное — вряд ли родители позволяли себе налить дочери бокал шампанского даже в Новый год, судя по рассказам. Уроды. Не из-за шампанского, конечно — своему ребёнку Кощей тоже не налил бы. Уроды из-за того, что их шестнадцатилетняя дочь сейчас сидит в ублюдском жёлтом кухонном освещении в квартире у отсидевшего мужика, который на добрый десяток лет её старше, глотает не самое лучшее винище (ну чё поделаешь, если даже нелегально ничего приличного не найдёшь, не водку ж ей наливать?) и в страшном молчании безысходно палит в стену. Ей бы дома сидеть, по телевизору если не мультики, то хотя бы развлекуху какую-то смотреть, хер знает, пельмени с матерью лепить. Но там, походу, матери не до пельменей — скорее бы от дочери избавиться. Отец-молодец это понятно, но вот мать… Такого даже Кощей не понимал. Его мать в памяти осталась далёким и теплым воспоминанием, и в своих детях она души чаяла. А тут — такое. — Бля… да как так-то? — голос почти растерянный, а кощеева рука на айгулиной спине уже начинает казаться чем-то привычным. Даже почти приличным. Она не плачет — с того самого момента, как бутылка попала в руки ни слезинки не проронила. Сидела, молчала. Пила большими глотками, кажется, иногда морщилась. На Кощея не смотрела. За десять минут, пока они доехали до дома и он припарковывал машину, выпито было почти полбутылки. Костя, конечно, удивился, но ничего не сказал. Только придерживал ещё внимательнее, пока до подъезда шли. Так-то, он с девушками разговаривать умел. Анька постаралась, да жизнь научила. В восторг приходили все — от малолеток на дискачах (в то время, когда он туда ещё ходил) до продавщиц в ближайшем магазине (если они не были тупыми суками, не умеющими держать язык за зубами). Разговаривать поверхностно, флиртовать — вот прям получалось. А успокаивать, как он считал, не очень. Алкашка никак не могла помочь справиться с проблемой, но ему помогла дождаться того момента, пока проблема сама лично к нему заявилась и сказала «решай меня». Так что, были надежды, что и сейчас сработает — Гуленька свою проблему сейчас решить никак бы не смогла, но надо было помочь ей дождаться момента, пока их сможет попытаться хотя бы частично решить Кощей. Ну и Вова, но того, если честно, хотелось в квартире запереть и не пускать никуда, чтобы новых делов не натворил — даже сейчас под ложечкой крайне неприятно ноет, где он там запропастился, хотя меньше часа прошло с того момента, как он из машины выпрыгнул. Сидели бы две, бля, царевны, в башне. Вова на принцессу, конечно, не очень походил — но и третий этаж хрущёвки так себе башня. За клеткой рёбер болит очень, кажется, сердце, и внутренности сворачиваются в трубочку, когда он на Айгуль смотрит. Состояние сейчас у той чем-то похоже на её же вчерашнее, когда она со стеклянными глазами сидела, но сейчас хотя бы говорит относительно спокойно — спиртное своё дело сделало. Про родителей начала сразу же, сама, как только в квартиру зашли, пока Костя где-то в ящике в ванной запасную зубную щётку искал да бутерброды стругал. Рассказывала почти безэмоционально — только с истерическими смешками. Это было недолго, но Кощею, честно захотелось и её бате, и её матери проблем устроить — ну девчонка-то умница, отличница, на скрипке, вон, играть умеет, вчера ещё рассказала. Наивная, конечно, но кто в свои шестнадцать наивным не был? — Дальше расскажешь? — звучит тихо и осторожно — Кощей не торопит, но знать что случилось в целом ему точно надо. — Будешь? — сам закуривает, девочке в руки пачку суёт. Она хоть взгляд со стены переключает, вытягивает сигарету из пачки своими тонкими пальчиками. И рассказывает. Всё, в подробностях: о жужжащих вокруг слухов и пиздеже Турбо, о Марате, о том, как слова, оказывается, больно колят в горле, когда пытаешься хотя бы дышать; о встрече с Коликом, о содранных коленках и об этом уёбищном «куколка». В этот раз совсем ровным тоном, даже без смешков — совсем не даёт эмоциям прорваться, даже непонятно — осознанно ли. Хотя, вроде, должно было быть наоборот, алкоголь же — Костя был морально готов и к ещё более мощным истерикам (хотя, куда мощнее?), только б она это всё рассказала, прорыдалась, и заснула крепким пьяным сном. Кощей и сам поднапиться успел: ну не мог он это всё слушать на трезвую. Раз стопочка, два стопочка. Крышняк от всей этой истории знатно ехал нахуй, так что справлялся, как умел. Но он-то алкаш со стажем: и за собой следил, и в какой-то момент из гулиных ручек бутылку вытянул, а то если в усмерть напьётся — хуево завтра будет не только морально. — Мы от этого Колика живого места не оставим, я тебе клянусь, у нас на зоне — ну, а смысл от неё уже скрывать немаловажный факт из своей биографии? — таких петушили так, что смерть мечтой казалась. Я, бля, лично ему яйца отстрелю. — Мне всё равно. — бесцветно так, печально. Поворачивается вдруг, и прямо в глаза смотрит своими, от невыплаканных слёз красными — и почему-то очень резко злится. — Не он — так кто-то другой. Я ж теперь эта, как там у вас, «общественная»? Кощей резко с места встаёт и прямо перед ней на корточки присаживается, за движениями пьяный мозг по-предательски следить отказывается — ну, вроде, она ж понимает уже, что он ничего ей не сделает, спали же в обнимку спокойно. Руки на коленки девочке кладёт — его всегда телесный контакт успокаивал, её, наверное, тоже, раз обнимать его кинулась. — Гуля, Гуленька, я тебе повторяю — не тронет тебя никто. Пока со мной побудешь — а потом я всем этим чушпанам ссанным раскидаю, что ты под моей защитой. Хочешь, скажем всем, что ты со мной ходишь? До конца школы доучишься, встречать тебя буду, провожать, потом поступишь куда-нибудь — и забудешь всё это дерьмо как страшный сон. И Айгуль так хочется поддаться сладким речам, поверить, хоть на секунду расслабиться — но не может же. Марат ей вон, тоже много чего говорил, тоже хорошим казался — и что в итоге? Она ещё в машине поняла, к чему это всё ведёт, сразу всплыли в голове рассказы из школы — чуть более приличные парни, которые девчонок средь бела дня хватать не хотели, их всегда перед этим поили… Так, якобы, легче. Ну, легче, так легче — вот и пила в три горла. Мерзко было, непривычно, горло даже обжигало. А выбора, как и всегда — не было. Оставалось лишь пытаться: немного облегчить себе участь, отдалить неизбежное разговорами, да и не спровоцировать случайно ярости в свою сторону. Почему-то сразу после паники пришёл необычайно холодный разум. Во всяком случае, так казалось. И сейчас она, руководствуясь какими-то неведомыми пьяными размышлениями, склоняется и резко подаётся вперёд, губами к чужим нелепо прижимаясь. Отвратительно себя чувствует, но даже целовать как-то пытается. Костя даже не понимает ничего сначала. Мягкие волосы, касающиеся лица ощущаются определённо приятно. Чужие губы, так-то, тоже. Даже хочется ответить. Но это всё явно какая-то хуйня. Чушь какая-то, то ли педофильская, то ли некрофильская — то ли два в одном. — Так, блять, стоять! Ты чего? — резко поднимается, почти отпрыгивает. Аж трезвеет. — А… Я же эта теперь, как там, вафлёрша, со мной теперь це… — Да чё за бред, блять?! — Кощей своим вскриком аж взрывается, по маленькому кухонному пространству умудряется нервно выхаживать, жестикулирует. — Ты нахера это сделала, я спрашиваю? — так, нет, нет, неправильно, он точно не хочет на неё орать, она ж и так перепуганная, вон, сжалась, вот-вот опять трястись начнет. Хватает сигареты, чиркает спичками. Спокойно. Спокойно. Медленнее. Голос на два тона тише. — Айгуль, бля, я ж тебя сейчас не про весь этот словарик сраный спрашиваю. Ты ж этого не хотела. Нахера? — Ну… Я это… Подумала, что ты хочешь…меня, ну, это… Раз к себе привёз, выпить дал… А… Нет? — лепечет что-то так тихо, что еле разобрать получается. Надежда в затуманенных глазах аж вспыхивает. — Че-его ты подумала? — и снова Кощей в ахуе. Ударение на первое слово, пауза. Айгуль как-то пристыженно палит глазами в пол. Им с Вовой на одном заводе мозги печатали, что ли? — Можешь не повторять. Бля… А чё не сказала? Чего пила столько, раз думала что я такой? Она молчит. — Испугалась отказаться, да? — и голос у него такой грустный, поникший. Доходит. Молодец, Кощей, начал обвинять девочку в том, что она согласилась подчиниться малознакомому человеку с пистолетом в приступе ярости. Десять баллов за интеллект. — Ты… просто… ту женщину чуть не пристрелил. И… — Да не оправдывайся, Гуль. Нормально всё. Я б на твоём месте тоже испугался. Кощей пьяный. Кощею хуево. Косте хуево, Костя к Айгуль спиной оборачивается и бычок себе в руку всаживает, рядышком со вчерашними. И как-то дышать проще становится. Больно. Айгуль чувствует себя странно. Всё ещё страшновато — каким боком не повернуть, не складывался у неё паззл в голове. Но теперь ещё и как-то стыдно. Всплывают мысли о том, что так-то он эту женщину перед ней извиняться заставил. Так что она сбоку подкрадывается — Костя даже внимания на движущуюся по полу тень не обращает. Айгуль, честно, не знает как реагировать. — Что ты делаешь? — реакция у Кости замедленная, так что окурок даже не сразу на плиту летит. Уже затушенный. — На душе погано. — что-то же ответить надо. На Айгуль смотреть не хочется совсем, но она сама его легонько пальцами трогает за плечо, внимание привлекает. Закатывает рукав анькиной кофты, и Косте кажется, что он сдохнет вот прямо сейчас, на месте. На светлой коже так неправильно нарисованы кровавым карандашом две красные линии — одна бледная, почти царапина, а вторая глубже. Страшнее. — Мне тоже. Лучше не стало. Кажется, это так себе способ. — в глазах у девочки твёрдость. Сила. Откуда-то берёт она в себе это желание — помогать. Не жалеет, не утешает — а открывается, показывает на своём примере, мол, понимаю, но это хуйня какая-то, так не надо. Костя за-ды-ха-ет-ся. Он словно падает в какую-то тёмную-тёмную бездну, разрывая легкие и ломая позвоночник. Словно снова стоит в больничной палате, глядя на едва живое Анькино тело, окутанное проводами: в больничной сорочке, которая обезличивает, размывает, выстирывает и вгоняет в отчаяние. Аня почти не дышит, Анька почему-то холоднее обычного и не тянет обниматься, Анюта такая тихая, такая безмолвная, Анечка такая... Он словно снова читает самое короткое и самое паршивое письмо от Вовы. «Аня умерла. Ещё десятого января. Похороны будут тринадцатого. Прости меня. Соболезную. Держись, родной». Замирает. — Тебе бы, наверное, это обработать. Я… Я не хотела тебя расстроить, прости меня, я просто… не понимаю. Зачем вы со мной вчера весь вечер возились, зачем ты сегодня меня к себе забрал. Не понимаю. — в глаза смотрит. А Косте это всё как через шум воды доносится. Почти сипит: — В комнату пошли. И Айгуль идёт. У неё внутри какой-то необычный, непривычный механизм врубается — каждое действие пропитано фатализмом. Что терять, если всё, что было дорогого — переломано и осрамлено? Костя сосредоточенно в тумбочке что-то ищет, освещаемый светом тусклой лампы, а потом садится на диван с плотно набитым конвертом в руках — на расстоянии двух ладоней от Айгуль. Вытаскивает несколько фотографий, перебирает и протягивает ей одну из них. На ней — улыбающаяся во все двадцать восемь юношеских зубов девушка в дурацком платье в горошек, обвязанная выпускной лентой. Счастливая. Красивая. На Костю похожа: разрез глаз, нос, размах бровей — один в один. Только светленькая. — Это Аня. Сестра моя. Она меня с одиннадцати лет одна поднимала, пока батя бухал. А это — протягивает следующую. — мне Вова письмом присылал, когда я двушку уже отмотал. Родители его с памятником помогли. Заснеженная земля. Серая гранитная плита. А на ней табличка — «Кулагина Анна Сергеевна, 1960-1981». А на табличке — первая фотография. Айгуль смотрит на него с сочувствием, вопросов не задаёт — ждёт, что скажет дальше. Помнится, ей уже рассказывали про сестру — но тут ситуация такая, что не довериться не получается. Как бы она не боялась, но не выглядел Костя как тот, кто стал бы что-то сочинять про такие вещи. Тут такая боль и скорбь, что сердце вниз падает, что их, кажется, буквально руками потрогать можно. Слова даются тяжело. Он же и не рассказывал об этом никому толком, один раз только — Людке, совсем вкратце, ещё года полтора назад — после смены её тогда забрал и бутылку самогона на двоих они разбили на этом же диване. Самогон был крепкий, они с Людой были в говно — и та то ли уснула на половине рассказа, то ли просто не поняла, как реагировать. Кощей обиды на неё не держал — сам уже запамятовал, чего его тогда так на откровения пробрало. А сейчас он был почти трезвый по своим меркам, да и чувствовал, что в этом моменте рассказать надо развёрнуто. И он начинает. Всё-всё-всё рассказывает, в подробностях — начиная с того самого злополучного дня, когда Аню после университета подкараулил на улице тяп-ляповский нелюдь. Долго рассказывает, медленно, вдумчиво. Горько. Сбиваясь, то повышая громкость голоса, то переходя на сакральный шёпот. Нервно прижимая ладонь ко рту, прикусывая зубами — исключительно чтобы не заорать в паузах. Воспоминания, воспоминания обо всем до деталей — накатывают тяжёлой, душащей волной. Глаза предательски мокнут. Айгуль по мере рассказа потихоньку подсаживается ближе, и ситуация почти зеркальная — только теперь её рука аккуратно перемещается на чужую спину. Не перебивает, только глубоко вздыхает на самых страшных моментах: глаза у неё на мокром месте. Всё ещё, но уже по другому поводу. Он всё ещё помнит, какую водку они с Вовой купили в тот день. Он всё ещё помнит, как Аня то крупно, то мелко-мелко дрожала, как осиновый лист. Помнит широкие зрачки и большие капли слёз на её ресницах. Помнит, как сырые, трясущиеся бледные ладони, так похожие на два размокших бумажных кораблика, сжимались в больные кулаки сначала на полу, потом — на ткани его футболки. Он никогда не забудет, на какой серой, застиранной простыне, лежала уже почти безжизненная Аня, когда он видел её последний раз. Он тогда пообещал, и себе, и ей, почти шёпотом: они ещё обязательно встретятся. Он найдёт эти сраные деньги, её вылечат и они уедут — куда угодно, только бы подальше. Обещание выполнить не получилось. Он так глупо стащил шапку у жены секретаря местного обкома, которая постаралась, чтобы он присел на подольше. Он так глупо её подвёл. Во второй раз. И она умерла, умерлаумерлаумерла. Умерла, так и не закончив такое желанное образование, умерла, так толком и не пожив. Что она успела увидеть за жизнь? Бухающего батю и младшего брата-придурка? Пыльные полы библиотеки, которые она намывала так часто, что к двадцати годам у неё уже была больная спина? И закончив описывать основные события тех лет, он совсем не может перестать развивать эту мысль в своей голове. — Вот такая вот хуйня, Айгуленька. Я уже старше чем она… На пять лет почти, представляешь? А я так и не понял, как у неё сил хватало. Она ж боец была настоящий. Держалась. И, понимаешь, они нас тогда в живых оставили. Не стали добивать, хотя могли. А её, суки, добили. Из-за меня. Из-за того, что я ситуацию недооценил, их силу. Они должны были убить меня, а убили её, они… — не сдерживается, лицом в ладони утыкается. Из горла рвутся всхлипы, но он себе их позволить не может — крепко-крепко челюсть зажимает, а горячие слёзы сами по себе льются. Только издаёт какой-то непонятный звук — то ли вздох, то ли всё же всхлип, то ли вой короткий. Через несколько секунд чувствует на себе мягкие руки: Айгуль его заставляет голову поднять, к себе разворачивает, по красному чужому лицу пальцами мажет, пытаясь слёзы вытереть. Два сырых бумажных кораблика. Кажется, его окончательно размажет прям на этом диване. — Ты не виноват. — старается говорить твёрдо, но видно — у неё у самой уже нижняя губа подрагивает. — Ты в этом не виноват. Кощей сказать ничего не может — только головой несильно мотает из стороны в сторону. Айгуль его к себе прижимает, обхватывает обеими руками. Костя не сопротивляется. Она тихо-тихо так предлагает-подсказывает: — Не сдерживайся. Поплачь. Тебе же нужно — тебе же больно. И он позорно всхлипывает в женское плечо. И от этого жалкого звука, словно становится ещё хуже. Стыдно. — Мне жаль, что тебе пришлось это пережить. Ты не виноват. Виноваты те, кто её травил, те кто… — Кощей не чувствует, внимания не обращает — но ткань домашней рубашки на его плече тоже намокает. — Те, кто её изнасиловал. Ты пытался её защитить. — мягко касается костиной макушки, гладит по волосам. Мужские всхлипы становятся всё чаще и чаще. Прорвало. Так больно, так плохо, и так стыдно — что вот он, взрослый мужик, плачется маленькой девочке о ситуации, в которой он стал лишь свидетелем сто лет назад — а она сама через подобное же прошла, причём вчера. Кощей даже вспомнить не может, когда он плакал последний раз при ком-то другом, кроме Вовы. Наверное, на похоронах матери? Стоп, а стоит ли считать безразличную медсестру в Аниной палате? Нет, наверное — тогда казалось, что весь остальной мир продолжал существование только вокруг них. Только в их поле зрения. — Они сделали это из… из-за того что я, сука… не продумал ничего. — прерывистым от всхлипов голосом еле выговаривает. Горло сводит. Трясется всем телом, цепляется руками за девочку. Истерика плавно набирает обороты. — Я виноват… Я, понимаешь? Они должны были... должны были убить меня, но они решили, что так, сука, будет проще. Я и деньги, блять… найти тогда не смог… А сейчас денег дохера, но вот только нахер они мне… если её… нет? Айгуль даже не пытается ничего глубоко осмысленного больше сказать — он всё равно не услышит, не осознает. В таком состоянии сложно что-то воспринимать. Так что она только поглаживает кудрявые волосы и бормочет невнятно, отрывисто, успокаивающее. Даже не замечает, что у самой слёзы по щекам течь не перестают от услышанного, хоть и не очень интенсивно. Мозг сейчас не на себе всё-таки сосредоточен, а на человеке рядом. Ей больше не страшно. Во всяком случае, сейчас: бояться человека, такого беззащитного сейчас, так несчастно содрогающегося от всхлипов — всё равно что бояться младенца, плачущего в коляске от недосыпа и режущихся зубов. Она и успокаивает его почти как ребенка, на каком-то интуитивном уровне: покачивается незаметно, убаюкивая, шепчет что-то ласково. Кажется, паззл сложился.