Наверно, это тоже любовь?..

Покинув зал суда, Ванцзи тотчас направился прочь, не желая более никого видеть и слышать. Ему хватило. Всех этих ненужных слов, бессмысленных споров и смакования подробностей его, Ванцзи, личной жизни. Прилюдного обсуждения его чувств… Он бездумно брёл по резиденции, не отдавая себе отчёта в том, куда идёт. Впрочем, ему было всё равно. Куда угодно, лишь бы подальше от всех этих сочувственных, любопытных, осуждающих и насмешливых взглядов, покрывающих его тело липкой паутиной, больно сдавливающей рёбра. Душащей, не позволяющей сделать полноценный вздох. Ванцзи не заметил, как ноги сами привели его к водопаду, находившемуся в дальней части резиденции. Это место было его любимым. Почти таким же, как Кроличья поляна. Когда-то давно, ещё до встречи с Вэй Ином, Ванцзи приходил сюда ежедневно, сразу после удара утреннего колокола. Он обожал эти тихие, предрассветные часы, когда утренний туман призрачной дымкой окутывал склоны величественных гор, вершины которых терялись в пушистых, уже розовеющих облаках. Когда умиротворённая тишина Облачных Глубин нарушалась лишь сонным щебетом пробуждающихся птиц и бархатистым рокотом водопада, а прохладный воздух был кристально чист и ещё по-ночному свеж. Ванцзи садился на выступающий из воды плоский камень и играл на гуцине, полностью отдаваясь чарующим, прекрасным мелодиям, целиком растворяясь в окружающем его пространстве. Единение с природой и гармония с самим собой наполняли его душу покоем и светлой радостью, не замутнённой никакими неподобающими мыслями и порывами тогда ещё невинного, чистого сердца. В эти бесценные мгновения Ванцзи чувствовал себя безмерно… счастливым? Да, наверно, можно сказать и так. Счастливым… Потом, когда его уже настиг этот беспощадный, сжигающий душу дотла ужас любви, он приходил сюда изливать свою боль, страсть и невыносимую тоску. Облекая в звуки трепет своего мечущегося, израненного любовными стрелами сердца. Выплёскивая свои чувства — запретные, неправильные, преступные, но такие мучительно-сладкие! Чувства к Вэй Ину… Именно здесь, у водопада, Ванцзи написал мелодию, которая стала квинтэссенцией всех тех противоречивых эмоций, что вызывал в нём этот яркий, прекрасный, непостижимый человек, который всегда ускользал от Ванцзи, точно зыбкий, пленительный мираж от зачарованного путника в пустыне. И в итоге ускользнул навсегда. Как бы сильно Ванцзи ни любил Вэй Ина, тот так и остался для него непонятным, непознанным и недосягаемым, словно далёкая, яркая звезда на ночном небосводе. Ванцзи так и не удалось разгадать тайну его загадочной души, полной парадоксов и противоречий. Невероятно гениальный и по-детски простодушный. На первый взгляд, до невозможности открытый и одновременно с этим довольно замкнутый. Необыкновенно сильный и безмерно мягкий. Беспримерно храбрый и бесконечно добрый. Невыразимо красивый и неожиданно застенчивый. Мучительно порочный и трогательно невинный. Всё это жило в нём одновременно, переплеталось и соединялось в такую исключительную, уникальную, неповторимую личность, каких, наверно, больше не существует нигде под небесами. Вэй Ин был такой один. А теперь его нет. НЕТ. И Ванцзи уже никогда не представится возможности узнать его лучше и понять. Когда-то у него были тысячи таких возможностей. Но он их упустил. Все до единой. Он пытался изменить Вэй Ина, исправить, навязать ему собственные взгляды на жизнь и свои правила. Всё что угодно, но только не понять и не принять. Принять его таким, каким он был, — своенравным, дерзким, мятежным, непокорным. Таким, каким Ванцзи полюбил его с первой встречи. Принять, а не стараться вылепить из него кого-то другого — покладистого раба, удобного для всех. Впрочем, размышлять об этом было бессмысленно. Слишком поздно. Ванцзи безучастно уставился на водопад. Представшая перед его затуманенным взором картина была ошеломительно великолепной. Заснеженные горные склоны колко искрились в лучах полуденного солнца, будто посыпанные алмазной крошкой. Мощные струи воды обрушивались на хрустально-прозрачные ледяные глыбы и рассыпались разноцветными брызгами, ослепительно вспыхивая крошечными, переливчатыми радугами. Морозный воздух, напоённый бодрящим, терпким ароматом сосновой хвои, был чист и свеж. На удивление погожий для середины зимы день ласкал взгляд и радовал душу. Однако сердце Ванцзи никак не откликалось на эту завораживающую красоту. Душа его была подобна пересохшей, безводной пустыне, в которой нет места ни для жизни, ни для радости. Окружающее великолепие, напротив, вызывало в нём протест и глухое раздражение. Как смеет мир оставаться прекрасным, если в нём больше нет Вэй Ина?!. Почему солнце продолжает светить, вода журчать, воздух живительными струями вливаться в лёгкие?.. Почему всё не погрузилось во мрак и могильный холод в тот миг, когда Вэй Ин испустил свой последний вздох?.. Почему он, Ванцзи, до сих пор дышит, видит, слышит и чувствует?.. Почему его сердце всё ещё продолжает биться?!. Грудь вновь болезненно сдавило, по лицу опять побежали слёзы. История, рассказанная на суде Сичэнем, разворотила спутанный клубок мучительных чувств, которые, казалось, были уже намертво погребены под толстым слоем перегоревшего, холодного пепла. Подняла со дна души всю муть. Причинила жестокую боль. Слушая брата, Ванцзи словно умирал снова и снова, вновь заживо сгорая в горниле отчаяния и вины. Ведь эта история могла быть правдивой! Всё могло быть именно так! Если бы Ванцзи раньше принял свои чувства. Если бы поведал о них Вэй Ину. Если бы не был трусом и подлецом. Если бы не пошёл на поводу своей похоти. Если бы вёл себя более сдержанно и менее эгоистично. Если бы, если бы, если бы… Ванцзи осознавал, что нет никакого смысла беспрестанно думать о том, что было бы, если бы… Время не повернуть вспять. Эти мысли ничего не изменят, только будут рвать душу в клочья, заставляя сердце каждый раз обливаться кровью от чувства невосполнимой потери и неугасимой вины. Осознавал, но снова и снова прокручивал в голове картины того, что могло случиться, но не случилось из-за совершённых им, Ванцзи, ошибок. То, что он услышал сегодня из уст брата, вызывало у него бурю негативных эмоций: мучительную тоску, обиду, неприятие, несогласие, возмущение, гнев. Он понимал Сичэня. Брат защищал репутацию ордена. Защищал его, Ванцзи. Как и всегда… Но Ванцзи не хотел, чтобы его защищали. Он хотел ответить за свои преступления. Хотел прилюдного позора и унижений. Он это заслужил. Кроме того, ему было крайне неприятно, что их с Вэй Ином отношения и чувства станут отныне предметом обсуждения на каждом постоялом дворе заклинательского мира. То трепетное, нежное, драгоценное, чем они не успели поделиться даже друг с другом, будет бесстыдно выставлено на всеобщее обозрение. На потеху жадной до развлечений толпе, словно новая забавная игрушка. Будет обесценено. И каждый, кому не лень, теперь сможет дотронуться до священного, неприкасаемого сокровища их душ своими грязными ручонками и замарать его не менее грязным языком. — Я всё знаю, — Наследник Не подошёл так бесшумно, что Ванцзи вздрогнул, слишком внезапно выдернутый из своих мыслей его холодным, сочащимся ядом голосом. Нахмурившись, он покосился на стоящего рядом Не Хуайсана. Тот не смотрел на него, устремив взор на водопад. Брови его были сурово сдвинуты, губы поджаты, заведённая за спину рука так сильно сжимала сложенный веер, что казалось, — ещё мгновение, и он с громким хрустом переломится пополам. — Знаю, что ты сделал с Вэй-сюном, — продолжил говорить Хуайсан. — Сколько страданий и унижений заставил его претерпеть. Знаю, что он умер по твоей вине. И больше всего на свете я хочу тебя уничтожить. Хочу видеть, как ты корчишься в муках, сгорая в пламени диюя. Несколько месяцев назад Ванцзи, наверно, здорово бы удивился. А ещё испугался. И наверняка испытал бы мучительный стыд. Но сейчас ему было абсолютно всё равно. Он повёл плечом и равнодушно бросил: — Почему тогда не уничтожил? Что тебе помешало? Хуайсан зло скрипнул зубами: — Потому что не хочу, чтобы все эти мрази, типа Главы Яо, трепали доброе имя Вэй-сюна, называя его шлюхой и подстилкой Второго Нефрита! Ванцзи дёрнулся, как от хлёсткой пощёчины. Вэй Ин никогда не был его подстилкой! Он был для него самым желанным, близким и нужным человеком! Самым любимым и родным! Но Не Хуайсан прав. Если бы вскрылась правда, о Вэй Ине говорили бы именно так… Плечи Ванцзи поникли. — Так что живи… — губы Наследника Не искривились в болезненной гримасе. — И будь благодарен за это Вэй-сюну. — За это я ему не благодарен, — глухо произнёс Ванцзи, до боли сжимая кулаки и вонзая ногти в кожу ладоней. — Нет?.. — Хуайсан метнул на него быстрый взгляд и зло прищурился. — Почему же, позволь спросить? — Потому что он оставил меня! Одного! — вскинулся Ванцзи и устремил на него больной, затравленный взор покрасневших глаз. Голос его зазвучал надрывно и тоскливо. — Зачем она мне, эта жизнь?! Зачем, если в ней нет Вэй Ина?!. Как мне дальше жить?.. Как?!. Без него… — он сгорбился и, низко опустив голову, отвернулся от Наследника Не. Плечи его задрожали. Хуайсан несколько мгновений молча разглядывал мелко вздрагивающего, судя по всему, плачущего Нефрита, пытаясь отыскать в своём сердце хотя бы отголоски жалости к нему. Но не находил. Ему не было его жаль. Нисколько. Очевидно он, Хуайсан, плохой человек. Злой, мстительный и злопамятный. Совсем не такой, как Вэй-сюн. Друг был добрым и умел прощать. Хуайсан не умеет. — Что ж, — голос его наполнился желчью и злой издёвкой. — Тогда желаю тебе крепкого здоровья и долгих лет жизни! Очень-очень долгих лет! — развернувшись на пятках, он покинул безутешного Нефрита и направился в сторону выхода из резиденции, стараясь не попадаться никому на глаза. Хуайсан никого не желал сейчас видеть. На душе у него было муторно и мерзко. Он понимал, что поступил правильно. Что стратегия Сичэня верна и принесёт свои плоды. Глава Лань умён, расчётлив и является хорошим игроком. Вэй-сюна будут помнить как героя. Брат-Сичэнь совершил почти невозможное — он очистил имя Повелителя мёртвых. Однако Ханьгуан-цзюнь, безмерно скорбящий по своей родственной душе, тоже получит от этой истории свою долю славы, сочувствия, уважения и народной любви. Глава Лань ещё больше возвысил его в глазах окружающих. Хотя, казалось бы, куда уж больше! Благородного, праведного, блистающего всеми возможными добродетелями Второго Нефрита и так в мире заклинателей почитали чуть ли не за Небожителя, а уж теперь и вовсе станут боготворить. И Хуайсана страшно бесил этот факт. Его прямо-таки трясло от мысли, что вместо позора и всеобщего презрения Лань Ванцзи обретёт ещё больший почёт и признание. Но ещё сильнее Наследника Не сейчас волновало другое — как он будет смотреть в глаза Цзян-сюну, рассказывая ему обо всём этом непотребстве?!. Хуайсану было страшно себе даже представить, что будет чувствовать Цзян-сюн, слушая все эти россказни о большой и чистой любви Вэй-сюна и Второго Нефрита? Каково ему будет слышать дифирамбы в честь человека, жестоко надругавшегося над его шисюном? Как сильно будет гореть от обиды и боли его сердце, когда он станет оплакивать безвременно погибшего, неотмщённого брата? И сможет ли Хуайсан донести до Цзян-сюна мысль о том, что он не предал Вэй-сюна и их дружбу во имя корыстных целей? Что согласился поддержать эту гнусную ложь исключительно ради репутации Вэй-сюна и его доброй памяти? Что он должен был так поступить! Что это было необходимо! Но действительно ли это было таким уж необходимым? Возможно, следовало избрать какой-то иной путь? Как-нибудь иначе защитить честь Вэй-сюна? Придумать что-то другое, а не сразу идти на поводу у Сичэня, для которого в приоритете всегда стояла репутация его ордена и брата? Хуайсан начал малодушно сомневаться в правильности своего решения. В голову снова полезли крамольные мысли — не убить ли по-тихому Второго Нефрита? Для осуществления подобной мести у Наследника Не было и острое желание, и все возможности. Однако он тут же себя одёрнул. Вэй-сюн отдал свою жизнь для того, чтобы этот мерзавец продолжал дышать и ходить по земле. И он, Хуайсан, не вправе обесценивать его жертву. К тому же, судя по поведению Лань Ванцзи и нечаянно вырвавшимся у него словам, жизнь для него станет гораздо более жестокой пыткой, нежели смерть. Поэтому пусть живёт. И мучается! Погружённый глубоко в свои мысли, Хуайсан практически врезался в идущего ему навстречу Лань Сичэня. Глава Лань осторожно его придержал и отстранившись, внезапно отвесил опешившему Наследнику Не низкий поклон. Выпрямившись, пристально взглянул на него и тихо произнёс: — Спасибо, Хуайсан! Я искренне благодарен тебе за помощь в спасении репутации моего ордена и в спасении… Ванцзи! Хуайсан резко дёрнулся. В груди его полыхнула ярость. Последнее, что он собирался делать, так это спасать Лань Ванцзи! Веер хрустнул в его руках, всё-таки сломавшись. Зелёные глаза вспыхнули гневом: — Я сделал это не ради твоего брата! — он зло стиснул зубы, затем, совладав с эмоциями, глухо продолжил: — Ты ведь знаешь, что в данной ситуации я бы предпочёл, чтобы твой брат прилюдно ответил за свои деяния. По всей строгости закона! — Знаю, — Сичэнь серьёзно посмотрел ему в глаза. — И потому благодарен вдвойне. Орден Лань и я лично у тебя в долгу, Хуайсан. Помни об этом. И обращайся, если тебе когда-нибудь понадобится моя помощь, поддержка или защита. Хуайсан хмыкнул и, немного помолчав, прищурился: — Я запомню, брат Сичэнь. И возможно, когда-нибудь попрошу тебя вернуть этот долг. — Я верну, — уверенно кивнул Сичэнь. — Не сомневайся. Наследник Не поклонился: — Прошу меня простить, брат Сичэнь, мне нужно как можно скорее вернуться в Нечистую Юдоль. Я должен доложить Главе ордена о результатах расследования и решении суда. — Тогда не буду тебя более задерживать, Хуайсан, — Глава Лань поклонился в ответ. — Будь осторожнее в пути! Хуайсан молча кивнул и спешным шагом направился к воротам, около которых его уже ожидали адепты ордена Не. Сичэнь проводил его печальным, несколько встревоженным взглядом и пошёл в сторону водопада, где, как ему доложили, находился сейчас Ванцзи.

***

— Ванцзи! — Глава Лань осторожно положил ладонь на плечо брата и, слегка развернув его к себе, обеспокоенно и участливо заглянул ему в лицо. — Как ты?.. Тот в ответ лишь неопределённо повёл плечами и промолчал. Что он мог на это ответить? Впрочем, брату на самом деле и не нужен его ответ. Он всегда понимал его без слов. С самого детства. — Что тебе сказал Хуайсан? — встревоженно нахмурился Глава Лань. — Он… обидел тебя? Ванцзи покачал головой. Хуайсан его не обидел. Напротив — его злые, исполненные лютой ненависти слова доставили Ванцзи болезненное удовольствие. Он был рад, что хоть кто-то ненавидит его почти столь же сильно, как он ненавидел себя сам. Помолчав немного, он тихо сказал, опустив ресницы: — Брат, я хочу отправиться в уединение. — В уединение?.. — сердце Сичэня испуганно забилось. Он пошарил по лицу брата взволнованным взглядом. — Ты уверен, Ванцзи?.. Мне кажется, тебе сейчас не стоит оставаться в одиночестве, наедине со своими скорбными мыслями! Может, лучше займёшься делами ордена, отвлечёшься?.. А хочешь, можешь съездить куда-нибудь отдохнуть или отправиться в путешествие? Новые впечатления помогут тебе развеяться, переключиться… — Мне не нужно твоё разрешение, — сухо перебил его Ванцзи, недовольно нахмурившись. Затем лицо его мучительно скривилось, точно от боли. — Я не хочу… отвлекаться… Не хочу… забывать… — он поднял на Сичэня похолодевший взгляд и упрямо сжал губы. — Если Глава ордена не позволит мне уединиться на территории резиденции, я покину Облачные Глубины. — Что ты, Ванцзи! — испугался Сичэнь. — Я вовсе не собираюсь тебе это запрещать! Я просто… — он запнулся, растерявшись, затем упавшим голосом продолжил, смиряясь с неизбежным: — Ты можешь уединиться в любом из домиков для медитаций. — Если брат позволит, я бы хотел уйти в Пещеру Ханьтань, — еле слышно попросил Ванцзи. — Прости! — покачал головой Сичэнь. — Боюсь, этого я позволить тебе не могу! Ледяная Пещера предназначена для наказаний, а тебя признали невиновным. Если ты там уединишься, могут возникнуть ненужные пересуды… Я хранил в тайне место даже твоего трёхмесячного заточения. Никто не знал, что ты находишься в Пещере. Ванцзи наморщил лоб, раздумывая над словами брата, затем кивнул, соглашаясь с его доводами: — Тогда… — в его речи возникла короткая заминка, — если можно, я займу домик с горечавками… Сичэнь тихонько вздохнул. В груди больно защемило. Выбирая для уединения домик матери, Ванцзи, очевидно, решил наказать себя ещё сильнее, причиняя себе двойную боль. Ведь там он будет день и ночь думать и вспоминать не об одном, а о двух самых дорогих его сердцу людях. Людях, которых любил и потерял. Почему он к себе настолько жесток?.. Впрочем, Сичэнь знал почему… — Как долго продлится твоё уединение? — тихо спросил он. Ничего не ответив, Ванцзи неловко отвёл взгляд. Вид его сделался почти виноватым. Задохнувшись от осознания, Сичэнь бессознательно прижал руку к больно занывшему сердцу. Глава Лань на протяжении всей своей жизни больше всего на свете боялся, что его младший брат когда-нибудь повторит судьбу их отца. И прямо сейчас его самый большой страх воплощался в жизнь, становясь реальностью. А Сичэнь ничего не мог с этим поделать! Совсем ничего… Он знал, что отговаривать и переубеждать Ванцзи бесполезно. Брат был упрям и никогда не отступался от того, что считал для себя правильным. На глаза Главы Лань навернулись слёзы: — Ванцзи… — он протянул задрожавшую руку, касаясь рукава его одежд, словно пытаясь удержать, остановить, не дать ему уйти. Не позволить в одночасье перечеркнуть свою жизнь, отказаться от будущего. Но понимал, что был не вправе. Брат сделал свой выбор. И Сичэнь должен его уважать. Как бы ему при этом ни было больно. — Прости… — едва слышно прошептал Ванцзи. — Прости… Сичэнь сглотнул колючий ком в горле и сморгнул непрошеные слёзы. Он представил себе брата, на долгие годы запертого в маленьком домике матери. В одиночестве оплакивающего свою потерянную любовь. С каждым прожитым днём становящегося похожим на тень, тающего, ускользающего, умирающего… Ванцзи до самого конца своих дней будет влачить такое же беспросветное, бессмысленное, бесцельное существование, как их несчастная матушка и не менее несчастный отец. И однажды настанет день, когда в домике с горечавками снова станет пусто и безжизненно. И в нём вновь воцарится мёртвая тишина. Глава Лань с содроганием думал о том, в какую страшную агонию превратится жизнь брата, который на протяжении многих лет не сможет позволить себе ни жить, ни умереть. И будет, терзаясь от нестерпимой муки, ходить по этому замкнутому кругу между бледным подобием жизни и смертью. Сердце Сичэня кольнуло виной — может быть, напрасно он не позволил Ванцзи умереть? Тогда, в цзинши, когда он направил на себя Бичэнь? Возможно, это было бы более милосердным, нежели обрекать его на подобную жестокую пытку? Не был ли верхом эгоизма поступок Сичэня, не желавшего терять брата? Но если бы он в тот момент не вмешался, то и Ванцзи, и господин Вэй навсегда исчезли бы из мира! Их души были бы развеяны без возможности перерождения! Сичэнь тогда об этом ещё не знал. Он защитил брата, повинуясь своим почти родительским инстинктам. Однако, как выяснилось, он поступил верно! Да, Ванцзи обречён безмерно страдать в этой жизни. Но как знать, возможно, в следующей ему суждено стать счастливее? И как знать, может, они с господином Вэем снова найдут друг друга? И в этот раз им повезёт больше? Испустив тяжёлый вздох, Сичэнь поинтересовался: — Когда ты хочешь начать своё уединение? Ванцзи немного помолчал, затем спросил, устало прикрыв глаза: — Где состоится… — голос его дрогнул, — церемония погребения?.. Глава Лань покусал губы и выдохнул: — Полагаю, в Нечистой Юдоли. Уверен, что Минцзюэ пожелает устроить достойные похороны Мастеру печатей и талисманов своего ордена. К тому же там живёт брат господина Вэя и бывшие адепты Цзян, — он кинул на Ванцзи взволнованный взгляд и осторожно спросил: — Ты… полетишь со мной? Хочешь проводить господина Вэя в последний путь? Ванцзи покачал головой: — Хочу… Но не стану. Не желаю оскорблять своим присутствием господина Цзяна и… остальных. Сичэнь нахмурился. Он посчитал крайне несправедливым, что Ванцзи не может подобающе попрощаться с любимым человеком. Это неправильно! Что бы между ними ни произошло, смерть сглаживает многие острые углы! На церемонию погребения порой приходят даже к своим лютым врагам, дабы отдать дань их храбрости и чести. Его брат имеет право проститься с господином Вэем! — Ванцзи, — он серьёзно посмотрел ему в глаза. — Я думаю, что ты можешь присутствовать на церемонии погребения! Никто не посмеет тебе запретить! Суд признал тебя невиновным в смерти господина Вэя! Взгляд Ванцзи потяжелел: — Признал. Но мы оба знаем, что это не так, — он снова опустил глаза и, помолчав, сказал: — Я попрощаюсь с Вэй Ином в Лекарских Палатах. И сразу уйду в уединение. Сегодня. Сичэнь ничего не ответил. Лишь с силой сжал кулаки. Он не знал, что сказать. Впервые в жизни у него не было слов ни для возражений, ни для утешения. Ни для чего. Ванцзи тем временем, отступив на шаг, вытянул вперёд руки и уважительно поклонился: — Спасибо, брат! За всё… Сичэнь порывисто шагнул вперёд, поднял его из поклона и заключил в крепкие объятия, всё-таки не сумев сдержать слёз. — Я с тобой, а-Чжань! Я всегда буду с тобой! Помни об этом! Прошу, помни! Ванцзи замер, на мгновение позволив себе расслабиться в тёплых, мягких, ласковых руках любимого старшего брата, всегда даривших ему чувство уюта, безопасности, надёжности и покоя. Всегда, сколько он себя помнил. Всю его жизнь… Затем осторожно выпутался из объятий Главы Лань и снова отступил. Он был не вправе испытывать все эти светлые, нежные чувства. Он был их недостоин. Недостоин любви и преданности Сичэня. Недостоин жертвы Вэй Ина. — Я… пойду, — он вновь отвесил брату неловкий поклон и, повернувшись к нему спиной, направился в сторону Лекарского Павильона. — Ванцзи! — гневный окрик заставил его остановиться. Он обернулся и увидел быстрым шагом направляющегося к ним Лань Цижэня.