My curse

Будь у Чонгука сейчас хвост, он бы подмёл им всё сиденье в машине. Возможно, даже начал бы нетерпеливо поскуливать — и Чимин стал бы первым, кто услышал от него этот позорный щенячий скулёж. Но вместо этого он стискивает челюсти — не дай Предки прорвётся дурная улыбка — и демонстративно равнодушно наблюдает за проносящимися за окном видами. Городской пейзаж стремительно сменяет нетронутая дикая природа, и через час они уже на месте. Чонгуку больше смирно не сидится. Он первым выходит из салона машины, едва она останавливается, и оглядывается по сторонам, уже не скрывая заинтересованности во взгляде. Жадно вдыхает свежий вечерний воздух, наполняя им лёгкие до предела, и невольно отслеживает малейших шорох в ближайшем подлеске. Птица. Предки, настоящая птица! На высоте пентхауса Чонгук уже так давно не видел ни одной. Справляется со своим восторгом, что наконец оказался в своём мире, и втягивает обратно когти, которые тут же появились от возбуждения. Конечно же, никто ему не даст такой роскоши, как побегать в своей истинной форме, но Чонгук радуется малому. Поэтому ведёт себя тихо, спокойно и предсказуемо, послушно следуя за Чимином и Юнги и без приказа и дёрганья цепи, которой на нём, к слову, нет — только уже ставший привычным ошейник. Каждая лиса на пути провожает Чонгука долгим взглядом. У одних на лицах написан страх, у других — недоверие, у кого-то недовольство, а кто-то глядит на Чонгука с откровенным презрением и отвращением, будто Чимин притащил в святое и неприкосновенное место мерзкий и вонючий кусок дерьма. Чонгук ощущал себя им последние несколько месяцев, отбывая своё наказание в лисьем пентхаусе. Теперь же он счастлив настолько, что даже не обращает внимания на посторонних: он целиком и полностью сосредоточен на окружении, и только на серебристых, почти белоснежных волосах Чимина его взгляд то и дело задерживается, пока он усилием не заставляет себя отвернуться. Они проходят ухоженный парк, идут по перекинутым через обложенные камнями ручьи арочным мостикам и двигаются вглубь благоустроенной и цветущей территории, к главному дому, чья изогнутая крыша украшена кружевной резьбой — не абстрактной, а связанной с культурой лисов. Чонгуку этот архитектурный элемент кажется симпатичным. Он не любит дома, но этот выглядит уютно и гостеприимно, а внутри их уже ждут. Едва увидев его, служанки моментально испуганно отводят взгляд. Возможно, он первый в их жизни волк, которого они видят так близко и который не пытается их убить. Чимин даёт прислуге снять с себя плащ и спрашивает, всё ли готово. Конечно же, к его приезду все приготовления успешно завершены. — Сюда, — велит Юнги, указав Чонгуку рукой на откатную дверь в одну из комнат — они расходятся из внутреннего дворика во все стороны. Чонгук беспрекословно слушается, потому что сегодня особенный день, а потому он ведёт себя особенно хорошо, и проходит внутрь небольшого помещения, где на деревянном манекене его ждёт приготовленный церемониальный костюм. Он сразу понимает, что это для него, хоть Юнги ещё не сказал ни слова. — Нет, — отрезает Чонгук сразу, забыв, что должен быть покладистым и не создавать проблем. — Я в вашем мракобесии участвовать не буду. — Придётся, — едко отвечает Генерал. — Выбирай: или ты один из участников, или жертва, которой мы пустим кровь, а потом зажарим на вертеле и сожрём. Скрипнув зубами, Чонгук яростно сверкает на насмешливо ухмыляющегося Юнги неоновыми глазами. Они не гаснут, даже когда он снова смотрит на костюм перед собой. Трогает атласную чёрную ткань, холодную и гладкую, словно вода, которая вот-вот растечётся между пальцами. Будто очередная тёмная лисья магия. — Я не смогу это надеть без помощи, — морщится. Одно количество элементов, связанных друг с другом, и потайных креплений уже пугает его до тошноты. Почему лисам так нравится всё усложнять? — Я тебе помогу, — елейно произносит Чимин, приход которого не заметили оба. Юнги отходит в сторону, освобождая Старшему проход и уважительно опуская голову, а Чонгук глядит теперь волком на Чимина. Тот ещё ничего не делает, а Чонгук уже напрягается: эта томная улыбка на мягких губах не сулит ничего хорошего. Чем ближе лис подходит своей воздушной, бесшумной поступью, тем сильнее Чонгук каменеет. Сегодня Чимин особенно прекрасный и грациозный — может быть, на него так влияет это место, но от Чонгука не скрывается тягучая плавность, появившаяся в каждом движении лиса, и ставший ещё более сладостным и вязким, как мёд, взгляд, которым Чимин на него смотрит. Когда он останавливается рядом, Чонгук перестаёт дышать: боится вдохнуть его запах и окончательно потерять над собой контроль. На него точно это место действует странно. Сегодня важный день для лисов. Праздник Тэборым, который отмечают во всей Корее, для них значит гораздо больше. Праздник полной Луны. Ночь, когда лисьи кланы собираются вместе, устраивая грандиозное пиршество в стиле старых традиций, с ритуальными танцами и тематическими обрядами. Но для Чимина он ещё более особенный. Его силы и способности обостряются в эту ночь, и не потому что он просто Старший, а потому, что его называют потомком самой Луны. Не буквально, но Чимин был зачат именно в такой день, в ночь полнолуния. И когда он родился, его сразу же окрестили её потомком. Он в самом деле отличается от большинства лисов: шерсть цвета Луны, а глаза цвета Солнца. Чимина почитали с детства, и уже тогда воспитывали не только как будущего главу их клана, но и как того, кто в будущем и вовсе возглавит весь их вид. А потому ему хочется, чтобы сегодняшний праздник прошёл идеально. Это почти что его день рождения, и ему страшно не хочется, чтобы его кто-то испортил. Тем более Чонгук, с которыми они уже вроде как нашли точки соприкосновения и достигли той стадии примирения, когда не просто не хочется друг друга поубивать, но и вполне себе комфортно сосуществовать на одной площади. Неоновое свечение глаз вновь появляется, отсвечивая в полумраке, когда Чимин, словно не чувствуя исходящего от Чонгука напряжения, которое может быть опасно, поднимает свои изящные руки и одну за другой расстегивает пуговицы на его рубашке. У них не так часто случается физический контакт, чтобы Чонгук мог к нему привыкнуть. Тот, последний, был давно, в ночь светского раута, когда все важные лисы собрались в пентхаусе, чтобы обсудить их дальнейший план действий и решить судьбу волчьего Принца. Чонгук так сосредоточен на Чимине и его действиях, что даже не замечает момента, когда Юнги молча уходит, задвинув за собой дверь, и они остаются одни. Чимин не отказывает себе в удовольствии снова исполосовать взглядом оголяющийся торс Чонгука. Без одежды Чимину ещё не приходилось волка видеть, но всматриваться в родимое пятно в виде полумесяца на его груди он избегает. Чимин сам безмолвного и безропотного Чонгука раздевает. Вновь вдыхает этот древесно-терпкий, немного тягучий и… свежий запах Чонгука. И в который раз Чимин убеждается, что это тот самый запах, которым когда-то давно были пропитаны лёгкие насквозь. От Чонгука парадоксально пахнет в то же время и нагретым солнцем смешанным лесом, и влажным, покрытым росой мхом. Чимин на мгновение зависает на последних пуговицах рубашки, вновь утопая в вязкости воспоминаний. Это так странно. Чимину казалось, что он больше никогда уже не сможет ощутить этот запах… от кого-то живого. И тем более от волка, который окажется его добровольным пленником. От самого волчьего Принца. И внутри что-то снова панически бьётся, словно отбивая сигнал «SOS». Но Чимин его игнорирует. Встряхивает немного головой в попытке избавиться от лёгкого наваждения и наконец заканчивает с последней пуговицей, освобождая её от петли. Чонгук не двигается. Любое неосторожное движение с его стороны — и что-нибудь случится. Он избегает думать, что именно. Старший выправляет полы рубашки из-за пояса его штанов и уже берётся за пряжку ремня, когда Чонгук не выдерживает и перехватывает его руки. Его пальцы сильные, жесткие и горячие, способные согнуть даже сталь, не то что переломать хрупкие кости. Но их обжигающее прикосновение оказывается неожиданно бережным: Чонгук удерживает запястья Чимина, не давая ему продолжить, но не делает ему больно, безукоризненно контролируя свою силу. Как и в прошлый раз, когда он помогал ему перепрыгнуть на другой балкон. — Я сам, — его голос звучит непривычно хрипло и низко, будто животное рычание, и он отводит руки Чимина подальше от своего паха и вздымающегося от участившегося дыхания живота. Чимин не настаивает. Остаётся стоять на месте и ждать. А запястья продолжают гореть после прикосновений чужих пальцев. Чимин растирает кожу, пытаясь избавиться от ощущений, которые вызывают у него подсознательное беспокойство. Чонгук же отходит в сторону и поворачивается к Чимину спиной. Не из-за того, что вдруг его застеснялся, а чтобы самому не попасть в плен его вязкого взгляда, который ослабляет и дурманит его хуже любого аконита. Использовав предлог и отвернувшись, Чонгук получает так необходимый ему сейчас перерыв: дышит, пока расстёгивает штаны и раздевается. Он чувствует, как Чимин не сводит с него глаз ни на секунду — его пристальный взгляд ощущается будто касания лёгкого, горячего воздуха вдоль кожи, на которой мелкие волоски тут же встают дыбом. Чонгук ощущает, как вздыбливается шерсть на загривке, хоть у него в этой ипостаси её нет. Старший не первый раз так пялится на него, что Чонгук теряется в своих догадках о причине, по которой его рассматривают так жадно и пристально. Будь Чимин волком, Чонгук бы решил, что тот хочет его сожрать. Или повязать. Ох, зря он сейчас об этом подумал. Чонгук тут же трясёт головой, гоня от себя прочь все эти левые мысли, которые последнее время слишком навязчиво лезут в голову. До этого он и не задумывался никогда особо о продолжении рода и ни к одной волчице не присматривался, оценивая её в качестве потенциальной матери своего потомства. А теперь он в стане лисов, которых разве только на шкуры пустить можно, чтобы зря мех не пропадал, и один конкретный лис вызывает у него слишком много чувств и переживаний, которых априори быть не должно. Когда Чонгук поворачивается обратно, оставив свою одежду на спинке кресла, Чимин успевает снять верхнюю тунику с манекена. Он держит её в руках и ждёт, когда Чонгук подойдёт, чтобы помочь ему её надеть. Чонгуку хочется проломить деревянную стену и ломануться в лес, лишь бы оказаться как можно дальше отсюда. Но вместо этого он заставляет себя сделать шаг, потом ещё один и с трудом не провожает Чимина взглядом, когда тот оказывается за его спиной. Старший чуть опускает тунику вниз, чтобы Чонгуку было удобнее продеть руки в рукава, и невольно цепляется взглядом за россыпь из небольших родинок в районе правой лопатки — они прямо перед его лицом. Изящные и аккуратные, в точности напоминающие созвездие Лисы. Пять родинок, вьющихся вдоль лопатки. Чимин резко задерживает дыхание и не успевает даже сфокусироваться на увиденном, как Чонгук продевает руки в рукава и уже сам накидывает тяжелый чёрный атлас на плечи. Чимину становится на мгновение дурно. Такого просто быть не может. Ему хочется содрать обратно эту чёртову тунику и рассмотреть поближе. Убедиться, что это всего лишь его разыгравшееся воображение и подлые проделки подсознания, которое вот уже который раз поднимает со дна болезненные воспоминания. Это уже не похоже на очередную случайность или стремление Чимина выдать желаемое за действительное. Слишком много пугающих совпадений в одном образе. Так не бывает. Но Чимин, как идиот, продолжает убеждать себя, что нет никакой связи, это ничего не значит; что это просто… Да что это, чёрт возьми? Сегодня особый день, а потому Чимин списывает это на то, что он под влиянием Луны, а потому разум может выдавать воспоминания и глубинные желания за действительность. Может, Чимину просто хочется ещё хоть раз увидеть то самое созвездие на чужой коже? Вновь коснуться его, посчитать губами каждую звезду-родинку? Чимин прикусывает щёку изнутри, возвращая себя в реальность, и берётся за атласные края лент, когда Чонгук без его помощи надевает свободного кроя штаны. Ближе к телу ткань кажется обжигающе холодной, но моментально нагревается, вбирая в себя жар его тела. Чонгук ёжится от мурашек и стоит истуканом, пока Чимин ходит вокруг него, аккуратно завязывая все эти хитроумные ленты. Он полностью фокусируется на своём занятии, делая всё неспешно, но видно, что не первый раз, и Чонгук опять ловит себя на том, что начинает безотчётно лисом любоваться. Резко отворачивается и морщится, когда его просят поднять руки, чтобы обернуть вокруг его талии пояс и затянуть его. Тишина в комнате давит на перепонки, словно Чонгук оказался на самом дне вязкого омута. Дышать тоже тяжело. Он делает это через раз, уговаривая себя потерпеть ещё чуть-чуть. Чувствует себя куклой, которую Чимин тщательно наряжает, и отказывается смотреть на своё отражение в зеркале, потому что ему хватает того, что он и так видит, стоит опустить взгляд. — Я в этом сдохну, — мрачно комментирует он, избегая лишних телодвижений — лишь бы не ощущать, как гладкая ткань скользит по коже. Это слишком… странное, неправильное, почти интимное тактильное ощущение, которое его дико беспокоит. Чонгук вообще принципиально от одежды отказывался первые десятки лет своей жизни. Но из-за того, что ему пришлось по итогу выйти в человеческий социум, пришлось привыкать к этим противоестественным тряпкам на себе. Но даже тогда адаптироваться было не так сложно, как сейчас. Этот костюм нервирует его даже больше, чем Старший. — Стой смирно, — велит тот откуда-то из-за его спины, и Чонгук даже рот открыть не успевает, чтобы продолжить возмущаться, как чувствует прохладные и нежные чужие пальцы на своём лбу. Он замирает, застигнутый этим неожиданным контактом врасплох, и Чимин собирает назад его длинные волосы, стягивая их чёрной лентой в хвост, чтобы Чонгук перестал выглядеть, как выряженный не пойми во что дикарь. Будет лучше, если он не станет мозолить лисам глаза. Но заставить Чонгука надеть обувь — гиблый номер, так что Чимин даже не пытается: экономит время и силы, которые ему сегодня ещё пригодятся. — Наконец ты перестал быть похож на дворовую шавку, — ухмыляется он, не отказывая себе в удовольствии Чонгука подразнить в их привычной манере и тем самым скрывая свои собственные переживания. Чонгук ожидаемо ведётся на провокацию и хмуро смотрит на Чимина, а у него от этого сурового лица и этого тёмного взгляда появляется внезапная слабость в ногах. Волк выглядит опасным, а опасность всегда заводит. — И на кого я стал похож? — ядовито интересуется Чонгук, пытаясь примириться со своим костюмом. Его заранее начинает трясти от мысли, что ему придётся так провести всю ночь до рассвета. Лучше бы остался в пентхаусе и продолжил лезть на стены от волчьей тоски. — На любящего выпендриваться лиса? — На красивого и ухоженного волка, — говорит Чимин, не глядя больше на Чонгука. И он не врёт. Чонгук и правда более чем объективно красив — нет смысла это отрицать. — Это не комплимент, не обольщайся. Всего лишь факт, — Чимин останавливается у самого выхода из комнаты. — Постарайся не порвать костюм до начала праздника. Его сшили на заказ, специально для тебя, — бросает напоследок и покидает помещение. Чимину нужно время, чтобы привести мысли и развороченную вмиг душу в порядок. Чимин уходит и не слышит, как Чонгук резко выдыхает и закрывает глаза, стараясь собраться и перестать так беспричинно паниковать. Или причина есть? Уже давно, несколько месяцев как минимум, просто Чонгук до сих пор не хочет её принять, продолжая упорно отрицать очевидное? Праздник ещё не начался, а Чонгуку отчего-то уже хочется накидаться аконитом и сдохнуть, чтобы не мучиться.

***

Чимин стоит у зеркала, глядя на своё отражение, а перед глазами эти родинки. Он пытался не думать, увести свои мысли как можно дальше, сосредоточиться на том, что это важный праздник для него, для всех лисов. Но его неизбежно возвращает к Чонгуку. Он глубоко вдыхает, стараясь унять сердце, ускорившее свой бег. Поправляет свой белоснежный традиционный костюм, расшитый серебряными нитями. Осталось вернуть на лицо улыбку, и он почти готов. И стоит ему только выйти за порог своей комнаты, как он невольно бросает взгляд в сторону комнаты Чонгука. Но уходит раньше, чем его бы дёрнуло туда снова войти. Чимин приветствует всех собравшихся, стараясь не оборачиваться лишний раз, чтобы проверить, где Чонгук. Он приставил к нему охрану и прислугу. На священной для лисов земле никто не отважится проливать волчью кровь, особенно в такой день, но Чимин не может избавиться от чувства волнения и тревоги. Он краем глаза видит, как Чонгука выводят из дома; как тот, стараясь держать голову прямо и высоко поднятой, невольно проверяет взглядом периферию — будь он в иной форме, у него бы стояла гребнем шерсть вдоль хребта. Но и без этого Чимин уверен, что волку некомфортно. По ряду причин. И такое количество «врагов» в одном месте, когда ты единственный волк на лисьем «шабаше», не внушает особого доверия. Учитывая, что Чонгук скован ошейником и фактически беззащитен. Но Чимин замечает и толику интереса, мелькнувшую в этих небесного цвета глазах, когда Чонгук видит украшенный к празднеству живыми цветами и фонариками древний храмовый комплекс. Чимин хмыкает, улыбаясь, но его тут же отвлекают, перехватывая его внимание. — Ваше Старейшество, — шутливо произносит Хосок, кланяясь перед Чимином. И не успевает Чимин закатить на это глаза, как старший брат его сразу же рывком привлекает к себе и порывисто обнимает. В иной ситуации Хосок бы точно позволил себе взъерошить волосы Чимина, оставив на его голове очаровательный бардак, но не сегодня. Это действительно сакральный для всех лисов день. А потому не успевает Хосок сказать что-то ещё, как видит за спиной Чимина вдалеке Чонгука. Мгновенно меняется в лице. И только сейчас Чимина отпускает из объятий, чтобы взглянуть ему в глаза и выпалить уже далеко невесело: — Какого чёрта ты приволок сюда волка? — он хмурит брови и смотрит брату в глаза, но не отпускает из виду и Чонгука, поглядывая за плечо Чимина. Чимин знал, что мало кто из присутствующих будет рад тому, что здесь волк, хоть он и по сути пленник, являющийся козырем в рукаве у всего лисьего вида в этой ненавистной войне. И Чимин удивлён, что за всё это время услышал этот вопрос пока только от Хосока. — Я не могу так рисковать, оставляя его в пентхаусе. — И Чимин имеет в виду совсем не то, что Чонгук может что-то учудить в их отсутствие. Скорее то, что кто-то может попытаться навредить самому Чонгуку, ослушавшись Старшего. Чимин в курсе, какие разговоры ходят среди членов его клана и не только. И то, что кто-нибудь да захочет пойти против, принимая самое «верное» решение исходя из тысячелетней вражды между видами, принеся клану мнимую победу, преимущество, лишив волков Наследника, остаётся лишь вопросом времени. Но мало кто осознаёт, что за этим последует на самом деле. — И поэтому ты притащил его сюда, на священную землю, в наш праздник. Это, конечно же, нихренашечки не рискованно, — продолжает тихо рычать Хосок, но не проявляя истинной агрессии. — Здесь он у меня на виду, под охраной. На нём ошейник. Хватит суету наводить, всё под контролем, — твёрдо заверяет Чимин, хотя как бы он ни контролировал на самом деле ситуацию, он ни черта в этом не уверен. Хосок хоть и пыхтит, раздувая ноздри от возмущения, но брату не перечит, даже если по факту старший брат здесь он. Больше не спорит. Будь это другой день, они бы уже точно пособачились из-за этого. Но не сегодня. Хосок снова бросает недоверчивый взгляд на Чонгука. Его мучают какие-то внутренние сомнения и дурное предчувствие, но он никак не может в них разобраться. Не все они связаны с тем, что Чонгук вражеское отродье и может оказаться по сути троянским конём. Но ничего не озвучивает Чимину, потому что не имеет ни в своих словах, ни в домыслах уверенности. Луна уже светит совсем ярко, показавшись из-за облаков на мерцающем звёздами небе. Чимин ощущает это пьянящее чувство внутри, когда его силы подпитываются от «матери». Все лисы уже собираются на поросшей травой и цветами главной площади перед древней пагодой, а Хосок только тихо спрашивает: — Ты готов? — Готов, — ровно отвечает Чимин, сверкнув золотом в глазах на Хосока. Радужка глаз Чимина буквально светится, переливаясь мерцающим заревом. Хосок помогает Чимину снять верхнюю накидку его традиционного костюма, оставив его в полупрозрачной свободной рубахе сверху и традиционных брюках с широким шёлковым поясом, завязанным в красивый узел на боку. Чимин снимает обувь, чувствуя под босыми стопами прохладу травы, наслаждаясь ею и на мгновение прикрывая глаза. Слышится звук традиционных барабанов, который начинает постепенно нарастать. Следом подключаются и другие музыканты, создавая завораживающую мелодию, которая вибрациями проходится по всему телу. Чимин оказывается в самом центре площади, освещаемый светом Луны, отчего его волосы становятся ещё белее, едва не искрятся, как первозданной чистоты снег. Ему сразу же подносят сбоку, открыв крышку, деревянную коробку с золотыми инициалами, в которой лежат его два серебристого цвета веера. Чимин забирает оба, держа их в сложенном виде в каждой руке. Обводит взглядом всех присутствующих, но ищет он в этой толпе всего одну пару неоново-голубых глаз. И не потому, что должен держать всё под контролем, а главное — Чонгука в поле зрения. А потому, что Чимину зачем-то важно, чтобы Чонгук смотрел; чтобы он увидел этот танец. Чимин не может объяснить это чувство и это желание, списывая всё на своё обострённое состояние. Но это что-то глубинное, не поддающееся описанию и объяснению. И больше всего Чимина беспокоят его мысли и возникшие так внезапно предположения. И сейчас ему будто нужно подтверждение, потому что сердце не может так жестоко обманываться. И как только их с Чонгуком взгляды пересекаются, замирая друг на друге, Чимин взмахивает одним веером, подняв его вверх. Медленно опускает его к лицу, раскрыв полностью. Скрывается за ним на пару секунд, а после так же неспешно отводит веер в сторону, позволяя увидеть появившиеся белоснежные лисьи уши, которыми Чимин невольно ведёт, будто прислушиваясь. Он трансформируется, но лишь частично. И в свете Луны он выглядит словно и правда божество: его глаза пылают золотом, а за спиной величественно расправляются девять лунно-белых хвостов, обрамляя его силуэт. Он начинает свой танец, мягко и плавно изгибаясь, создавая своим телом и веерами волны. Раскрывает и складывает их обратно, будто рисуя в воздухе магические символы. И всё это время Чимин удерживает один-единственный взгляд, не отводя своего, словно вокруг, кроме волка, нет ни души. Есть только Чонгук и Чимин, танцующий этот дикий, будто первобытный, но в то же время такой мягкий и грациозный танец Луны. Чонгук стоит в тени обрушенной и поросшей плющом колонны, позади всех остальных лисов, которые обступили площадь по периметру. Чонгук ни разу на подобных празднествах не был, тем более лисьих, и чем ярче светит полная Луна, тем явственнее Чонгук ощущает, как все постепенно входят в какое-то полутрансовое состояние. Мнут босыми ступнями траву, раскачиваясь в такт гипнотической музыке, которая мощными вибрациями проходит насквозь, пуская мурашки по телу. Цветы пахнут ярче, ещё сильнее становится аромат благовоний и зажжённых жаровень, или это обостряется нюх? Чонгук пытается максимально абстрагироваться от всех своих ощущений, и по-хорошему ему бы отвернуться и перестать смотреть, неумолимо впадая в забытье, но он не может. Не может отвести глаз от Чимина, который всё время смотрит на него, и Чонгук впервые за всю свою сознательную жизнь не может унять участившееся сердцебиение. Он пытается, но его тело словно больше не его. Это вызывает внутреннюю панику, но Чонгук сохраняет спокойствие, никак не выдавая своего состояния. Не в стане врага. Чимин не отпускает взгляда Чонгука до тех пор, пока ловко не поворачивается в танце спиной, где сквозь полупрозрачную ткань его костюма светятся золотом вдоль позвоночника фазы Луны. Рубашка сползает с плеч, оголяя лопатки, но Чимин не обращает на это внимания, словно так и задумано. Чонгук видит такое впервые, чтобы татуировки светились, и это поистине завораживает — он вовсе перестаёт дышать, порабощённый внеземной красотой лиса. А Чимин продолжает свой танец, извиваясь, взмахивая веерами в воздухе, пока девять хвостов стелются по земле за ним шлейфом. И от каждого его движения непослушное сердце Чонгука сбивается с ритма — это не больно, но страшно. Страшно настолько потеряться в горящем золоте чужих глаз. И Чонгук уходит раньше, чем кончается танец. Испытывает острую потребность оказаться как можно дальше от площади и ослепляющего, сияющего в ночи Старшего, образ которого всё ещё стоит перед глазами. Чонгуку срочно нужны свежий воздух, темнота и покой, минимум освещения, шума и максимум лесной прохлады. Он доходит до дальнего озерца, находит питающий его подземный ключ и присаживается у журчащей воды. Зачерпывает её сложенными ладонями и щедро льёт на лицо: температура его тела подскочила так резко, что он почти слышит, как ледяная вода с шипением высыхает на раскалённой коже. Хватается пальцами за серебряный ошейник, который раздражает кожу и ментально давит всё сильнее, душит. Чонгук закрывает глаза и дышит, замедляя пульс. Ему нужно успокоиться, взять себя в руки. Он продолжает умываться ключевой водой до тех пор, пока не чувствует, как немеют кончики пальцев от холода, теряя чувствительность. Но жар не спадает. Атласная ткань мерзко липнет к вспотевшей коже. Чонгук вяло, раздраженно дёргает конец пояса, снимая его первым, а потом начинает на ощупь искать все эти потайные ленты, которые Чимин так ловко завязал. Проще, конечно, эту ритуальную шмотку просто порвать, но что-то Чонгука останавливает. Он привык с уважением относиться к чужим традициям, и лисы не стали исключением. В конце концов кто-то же проделал большую работу, чтобы его нарядить, даже самому Старшему пришлось возиться с его одеждами. Едва только вспомнив о том, как Чимин его почти раздел, а потом одел, Чонгук снова заходится в удушливом жаре. Он не в порядке. И инстинкты велят ему уйти как можно дальше, спрятаться в лесной темноте, переждать этот приход, не причинив и себе вреда, и тем, кто может оказаться поблизости. Чонгук сам не замечает, как, двигаясь буквально на ощупь и бесцельно, пробираясь через лес, приходит к другим развалинам. Он фокусируется, пытаясь понять, что перед ним и как он здесь оказался. Похоже на древнюю часовню. У разрушенного алтаря лежат свежие цветы. Чонгук невольно приближается, улавливая и анализируя запахи. Цветы пахнут очень ярко, перебивают нюх, но всё же он убеждается, что принёс их сюда Чимин — его запах он ни с чем не спутает, будто он уже впитался в его собственную кожу за месяцы вынужденного совместного проживания. Рука сама собой тянется к нежным белым лепесткам. Чонгук едва ощутимо сжимает их между пальцев, поглаживая большим. Красивые. Это место тоже красивое, хоть разрушено и выглядит заброшенным, похороненным в тишине и забвении. Чонгук наконец скидывает с себя мантию, а потом и тунику, аккуратно сложив сверху пояс, который нёс в руке, чудом от растерянности не обронив нигде по дороге. Он оставляет вещи на свободном краю алтаря и, уперев руки в бока, ходит кругами и дышит. Постепенно приходит в себя. Мысленно возвращается обратно к празднику, ищет тот критический момент, когда у него случился такой жёсткий приход. Но не находит. Это напряжение будто копилось в нём очень долго, достигнув своего апогея, когда Старший выпустил свои роскошные хвосты. И когда в ночи под ярким лунным светом вдоль позвоночника Чимина вспыхнули золотом его татуировки, просвечивая сквозь лёгкие, белоснежные одеяния, Чонгук уже был потерян окончательно и бесповоротно. Он был порабощён, заворожён, поглощён и раздавлен красотой сверхъестественного существа, которое танцевало свой дикий танец, и каждый раз, когда их взгляды встречались, Чонгук чувствовал себя так, будто они одни, внешнего мира больше не существует, и есть только Чимин и танец, который он исполняет для него, Чонгука. — Бездна, — рычит Чонгук и ударяет кулаком в стену, выбивая мелкую крошку из тысячелетних камней. Эти проклятые лисьи чары! Он всё ещё как под наркотой. Никак не может вернуть контроль над телом и хаотичными мыслями. Ему бы сильно помогло обращение, но из-за ошейника он даже не пробует хотя бы частично схлынуть — боится, что не удержится, и эта отвратительная, унизительная штука на шее его всё-таки прикончит. Чонгук хватается за душащий его ошейник и тяжело дышит, почти не чувствуя, но видя, как по его вздымающейся груди, на которой от напряжения выступили вены, капля за каплей начинает стекать тёмная кровь. Он и не заметил, как разодрал появившимися когтями кожу на шее. Приходится отпустить ошейник. Чонгук опирается обеими руками о холодную каменную стену перед собой и опускает голову. Тщетно пробует снова и снова избавиться от дурмана в голове и слабости в теле. Пак Чимин, праздник, все и всё остались далеко позади, но выключиться и переключиться по-прежнему не удаётся. Все мысли по кругу, и в них только Чимин, снова и снова. В этот раз удар выходит такой силы, что разбивает и вышибает камень из кладки — рука Чонгука уходит по кисть в каменные осколки. И только эта острая, пронзительная боль наконец отрезвляет. Он не слышит шагов за спиной. Не чует чужого присутствия из-за благоухающих цветов, перекрывающих даже запах крови. Он реагирует, только когда замечает на периферии зрения движение, и сразу же вскидывается, готовый к защите. Но атаки не следует. Он видит перед собой Чимина, словно очередное его больное видение. Тот выглядит бледным, как призрак, и отчего-то встревоженным. Он явно не ждал найти Чонгука здесь, да ещё и в таком состоянии. Чимин впервые его таким видит. Чонгук опирается снова рукой о стену, помогая себе стоять. Вторая безвольно висит вдоль тела, раны уже затянулись, но кровь продолжает стекать и капать с кончиков ослабленных, подрагивающих пальцев. — Уходи, — хрипит Чонгук. Даже если это только мираж, он хочет его развеять. Эта проклятая полная Луна и всё, что происходило на этом лисьем шабаше, выбили его из равновесия. Он за себя сейчас не ручается. И лучше всем, а особенно Старшему, держаться от него подальше, пока морок его не отпустит. — Как ты здесь оказался? — игнорирует просьбу Чонгука Чимин. Он всё ещё в замешательстве. Вопросы терзают один за другим. Почему Чонгук именно здесь? Как он нашёл это место? Что с ним происходит и почему у него кровь? Чимин не ощущает страха перед волком, хотя должен, потому что Чонгук впервые себя не может контролировать. И опасений не возникает вовсе не потому, что на нём ошейник из серебра. Чимин почему-то уверен, что Чонгук, даже будь он свободен, не причинит ему вреда. Возможно, Чимин глубоко заблуждается и впервые за столько столетий совершает ошибку, которая будет стоить ему жизни. Но с этим ничего не поделаешь. Он готов к смерти. Он её ждёт. И даже если Чонгук, вопреки тому, что отказал Чимину в его просьбе, всё-таки его убьёт сейчас, Чимин останется только благодарен. Наверное. Но перед этим ему нужно кое в чём разобраться. Чонгук не испытывает жажды крови, он не хочет Чимина настичь и вгрызться клыками в его глотку. Он испытывает совсем другие чувства и потребности, которые пугают его, потому что он не в состоянии с ними совладать. И можно сколько угодно винить в этом лиса и его магические уловки, но раз они на Чонгука подействовали, значит, проблема в нём. В его защите есть брешь, и ему нужно её срочно залатать. Если продолжит рушить стену и ломать себе кости, в какой-то момент ему полегчает, он уверен. Но «звереть» при Чимине, который стоит и смотрит на него этими демоническими золотыми глазами, не решается. — Уйди, — повторяет, не поднимая взгляда никуда выше его колен, фокусируясь в итоге на маленьких, босых ступнях. Не хочет лишиться остатков самообладания и самоуважения. Внутри и так уже уверенно подступает тихая истерика из-за бессилия. Что бы с ним сейчас ни происходило и кто бы ни был в этом виноват, Чонгука внутренне трясет от собственной уязвимости и слабости перед этим существом. Он больше не может сопротивляться его чарам. Он хочет им поддаться, пойти на поводу у своих инстинктов и желаний и наплевать на последствия. Но часть разума ещё функционирует, и только это удерживает Чонгука на месте. Но эта тоненькая ниточка самоконтроля может оборваться в любой момент. Чимин не понимает, как сильно рискует, находясь сейчас здесь. — Что с тобой? — ожидаемо интересуется Старший, но знает, что и на этот вопрос не получит ответа. Подходит ближе. Очень осторожно, но без тени сомнения или опаски. Чонгук с рыком отступает на шаг назад, но упирается в каменную кладку. У Чимина слишком много вопросов, и ему необходимо получить на них ответы, даже если это окажется его фатальной ошибкой. Старший подходит совсем близко. Дыхание учащается, и в нос снова ударяет этот дурманящий запах из прошлого. — Это ведь не может быть правдой, — шёпотом, слишком тихо, произносит Чимин сам себе. Но всё, что происходит с тех пор, как на пороге его логова появился волчий Принц, заставляет его в этом сомневаться. И ему нужно в этом убедиться, иначе он сойдёт с ума, потому что рана внутри кровоточит сильнее, оголившись с неожиданным появлением в его жизни этого чёртового волчонка. Чимин решается на самое опасное для него в этой ситуации, но ему уже всё равно. Эта ночь влияет на него, словно сильнодействующий наркотик, одурманивающий сознание и притупляющий самоконтроль. Чимин достаточно силён, чтобы дать отпор, если понадобится. Но почему-то он уверен, что не понадобится. Не колеблясь, Чимин укладывает обе ладони на крепкую, вздымающуюся грудь Чонгука, тут же ощущая жар чужого тела. Чонгук застывает в диком напряжении, словно каменное изваяние. — Твой запах… — бормочет Чимин, в самом деле как не в себе. — Это родимое пятно… Твои родинки, — поднимает на Чонгука глаза, мерцающие золотом в темноте леса. Они словно подсвечиваются от света Луны ещё сильнее, почти так же, как и его татуировки вдоль позвоночника. — Я должен увидеть. Должен убедиться. — Чонгуку кажется, что Чимин бредит. Тот выглядит одержимым и впервые по-настоящему пугает. И удивление Чонгука превосходит все границы: Чимин тянется обеими руками к его шее, прислоняясь всё ближе. Что задумал этот чёртов лис? Дьявольское отродье… Чонгук нервно перехватывает его за запястья, но Чимин успевает ухватиться за ошейник. — Обратись… — шёпотом выдыхает Чимин едва ли не в самые губы Чонгука, от которых не может оторваться. А после поднимает взгляд обратно, утопая в неоновой бездне волчьих глаз. Смотрит пристально, словно с отчаянием, а его просьба звучит больше как мольба. У Чонгука полный ступор. И только тотальное недоумение на лице. Что не так с этим, Пак, мать его, Чимином? С ума сошёл? Вздумал умереть, несмотря ни на что? Но это даже против его собственной просьбы. Они с Чонгуком не достигли своей цели. Совсем мозги поплыли от Луны? Но щелчок на замке ошейника заставляет его вздрогнуть и поверить в реальность происходящего. Чимин точно сбрендил. Он расстёгивает ошейник — единственное, что Чонгука сдерживает — и отходит на несколько шагов назад, держа в руках серебряную цепь, поблёскивающую при свете Луны. Чонгук несколько секунд не сводит с неё глаз. Бездумно касается своей шеи, словно всё ещё не верит, что ошейника на ней больше нет. Поднимает голову и смотрит Чимину прямо в глаза. Ищет в них ответы на вопросы, которые боится задать вслух. Он не хочет обращаться. По крайней мере, не здесь, не сейчас. Но другой возможности в ближайшее время у него, вероятно, не будет. И его разрывают на части противоречивые мысли. Сознательная часть говорит, что это обман, проверка, испытание; что если Чонгук сейчас перекинется, лисы похватают ружья, заряженные серебром, и побегут загонять его на флажки, как дикое животное. Но другая часть, инстинктивная, подсознательная, знает, что подвоха в действиях Чимина нет. И он правда дарит ему свободу — неважно, по какой причине. И Чонгуку внезапно остро хочется оправдать его доверие. Показать, что он не опасен. Что Чимину не нужно его бояться; что Чонгук не причинит ему вреда; что он этого не хочет и никогда не хотел, даже когда лис так сильно бесил его и выводил из себя первое время. Но с тех пор многое изменилось. Чонгук бросает последний взгляд на ошейник в руке Чимина. Решается. Медлить дальше нельзя: вдруг Старший передумает? Чонгуку очень, очень надо стать собой, чтобы освободить свою животную голову от всех этих совершенно не свойственных ему переживаний и чувств. Почувствовать яркость красок и запахов этого мира, слишком притупленных в человеческой ипостаси; ощутить, как пружинит прохладная земля под лапами и приминается мягкая, шелестящая трава. Чонгук быстро снимает с себя штаны вместе с нижним бельем, не хочет рвать дорогой подарок, и обращается как по щелчку пальцев, перекидываясь полностью раньше, чем его руки, превратившиеся в лапы, касаются земли. Родимое пятно остаётся белым полумесяцем на его груди — единственным цветом на фоне угольно-чёрной шкуры. Волк встряхивается, расправляя шерсть и разминая мышцы, и выходит на лунный свет, растекающийся расплавленным серебром по аспидно-чёрной шерсти. Их с Чимином разделяет всего несколько метров — их глаза практически на одном уровне. Чимин невольно делает шаг назад, не ожидав, что Чонгук окажется таким огромным. Не удивительно, что Юнги не смог с ним справиться, столкнувшись один на один с его яростью в последнем, самом кровопролитном бою. Шрам от удара серебряным клинком у Чонгука виден и в этой форме — тонкая, лишенная шерсти полоска на левой скуле. Единственное его повреждение, полученное за многие годы. Возможно, Чимину действительно не стоило быть таким самонадеянным и думать, что он справится в одиночку голыми руками с волчьим Принцем. Но Чонгук не делает попыток напасть. Он принюхивается, чуть приподнимая морду, и изучает Чимина неотрывно, скользя до боли знакомыми неоновыми глазами по его лицу и телу, словно видит его впервые. Он точно видит его сейчас иначе. Куда более отчётливо и детально. И его запах только сильнее сводит его с ума, такой пленительный и манящий. И Чонгук ему поддаётся. Делает первый шаг навстречу. Если кинется с такой близкой дистанции, Чимин не успеет увернуться, хорошо, если получится перекинуться, чтобы суметь защититься. Серебряный ошейник в его руках теперь абсолютно бесполезен. Стоило послушать Юнги, который с самого начала твердил, что Чонгук опасен, непредсказуем и верить ему категорически нельзя. Но за эти месяцы Чонгук не раз доказал обратное. У него была тысяча возможностей избавиться от Чимина в стенах его пентхауса, где были только они вдвоём. И он мог разорвать его на части ещё минуту назад, но вместо этого будто интересуется им, принюхиваясь и присматриваясь — вот уж точно абсолютно неадекватное поведение для волка, повстречавшегося на своём пути лису. Чонгук не первый «неправильный» волк в жизни Чимина. Он знал одного. Точно такого же: огромного, чёрного, словно сотканного из тьмы, с такими же горящими ледяным пламенем глазами, с тем же белым пятном на груди, которое появилось после серьёзного ранения — шерсть на месте глубокой раны отросла белой, а не чёрной. Чимин хотел убедиться, а теперь ему хочется сбежать — прочь от Чонгука, прочь от своих мучительных воспоминаний, нахлынувших на него с новой силой. Сердце болезненно колотится, сбиваясь, обливаясь кровью, будто вот-вот остановится. Боль от потери не стихла столько веков спустя и не отпустит его уже никогда. Зря он это затеял. Чонгук не он. Чонгук никогда его ему не заменит. Чимин всё-таки совершает ту самую роковую ошибку: он поворачивается к волку спиной, собираясь уйти. Ему плевать, что Чонгук, лишённый контроля, будет делать. Даже если он нападёт на него или других лисов — плевать. Чимину нужно убраться отсюда как можно скорее — неважно, какой ценой, он и так чувствует, будто вот-вот умрёт. Чонгук не реагирует ровно до того момента, как Чимин с быстрого шага не переходит на бег. И в этот момент срывается с места. Он нагоняет его стремительно. Чимин только успевает обернуться назад, интуитивно почувствовав, а не услышав бесшумное движение за спиной. Его валят с ног, опрокидывая в густую траву — выскользнувший из пальцев серебряный ошейник теряется где-то в ней. Волк нависает сверху. Стоит Чимину дёрнуться, как он слышит предупреждающий рык, и тяжелая, мощная лапа ложится ему на грудь, мягко, но настойчиво придавливая обратно к земле. «Не двигайся» — говорят ему горящие глаза напротив, они безумно близко, как и смертоносные, гигантские клыки, скрытые пока под неподвижными брылями. Чимин чувствует горячее дыхание на своём лице. «Не двигайся» — говорит ему голос разума, но Чимин едва слышит его: его сознание затуманено от боли. Не физической природы. Он так близко. Как тогда. Снова, спустя столько сотен лет… Чимин видит его, чувствует, вдыхает его запах. Он плачет, сам не замечая этого. И никак не может поверить. Каждая клетка внутри вопит от боли. Это ведь не может быть он… Но сердце говорит иное. Оно узнало его, словно воскреснув из горстки пепла, которая осталась внутри с того дня, как Чимин лишился своего смысла жизни, лишился частички себя… Волк наклоняется ближе к его лицу, следя взглядом за прозрачными каплями, срывающимися из уголков медовых глаз вниз по вискам, к сотканным из лунного света волосам. Прикосновение горячего, влажного языка к коже заставляет Чимина надрывно всхлипнуть — волк нежно слизывает его слёзы, словно утешает и уговаривает не плакать. А Чимину хочется завыть в голос, срывая голосовые связки. Но со стороны всё выглядит так, будто Чонгук вот-вот сомкнёт свои клыки на тонкой шее Чимина и откусит ему голову лёгким щелчком мощных челюстей. У Хосока, который пошел за Чимином следом, не понимая, куда тот резко сорвался, нет времени думать и анализировать: доли секунды решают всё. Он вытаскивает из-за пояса серебряный клинок, который носит с собой всегда, и прекращает свой бег, чтобы метнуть его быстро и точно. Острое лезвие вонзается волку в шею, заставив взвизгнуть от жалящей боли, и он рефлекторно отпрыгивает в сторону, забыв о Чимине и о том, что собирался его сожрать. Чонгук пытается выхватить рукоять клинка зубами, но не дотягивается. Пробует зацепить её лапой и выдернуть, но делает себе только больнее. Хосок использует этот момент, чтобы сделать финальный рывок: он обращается и на полной скорости врезается в волка, вонзая лезвие ещё глубже, сбивая Чонгука с лап. Они оба катятся по земле, но несмотря на адскую боль, затмевающую сознание, волк приходит в себя намного быстрее, чем Хосок рассчитывал. Его гигантские челюсти клацают в смертельной близости от его шеи, и в самый последний момент лис успевает увернуться и встать на лапы, отскакивая в сторону. Чонгук выглядит обезумевшим от боли. Он больше не пробует достать из своей шеи кинжал, но атакует Хосока, точно зная, что тот первопричина его страданий. Лиса спасает только его проворство, ловкость и скорость: будь он не таким опытным, он бы в этой схватке проиграл сразу. Но волк точно знает, что делает. Он заставляет Хосока перемещаться всё быстрее, и тот устаёт, выбиваясь из сил. Знает, если замедлится — умрёт. И в тот момент, когда он ошибается, оступившись, и Чонгук собирается для прыжка, который оборвёт его жизнь, перед Хосоком внезапно появляется тоже перекинувшийся Чимин. Хосок видит его вмиг распустившиеся девять хвостов, белоснежная, призрачная шерсть которых светится в свете Луны. И едва успевает закричать в отчаянии, уже представляя, как вот-вот увидит смерть своего младшего брата, за которого готов сам отдать жизнь, но Чимин делает шаг вперёд, навстречу Чонгуку, глядя в неоновое свечение его глаз своими, золотыми. И только это незначительное движение заставляет волка полностью остановиться. Они стоят друг напротив друга, морда к морде. Словно извечное противостояние белого и чёрного, Инь и Янь, свет и тьма. Их шерсть блестит и развивается от лёгкого прохладного ветра, а мгновение будто замирает. История повторяется. И в глазах друг друга они видят лишь боль, чувствуют её едкий запах. Чонгук тяжело дышит, приподняв переднюю лапу, на которую уже не может опираться — яд серебра и аконита стремительно расползается по тканям, как раскалённая лава, заставляя его задыхаться и надрывно скулить. Чимин не колеблется. Делает ещё шаг навстречу и тут же обращается обратно. Волк позволяет ему приблизиться вплотную. Последний зрительный контакт, как проверка, как договор, как просьба или даже мольба, и Чонгук опускает голову, прижимая уши и принимая позу подчинения. Большего Чимину и не нужно: он хватается за торчащую из густой шерсти рукоять и, приложив усилия, максимально быстро, но аккуратно тянет её на себя. Чонгук срывается на лающий скулёж, но терпит, понимая, что ему хотят помочь. И даже когда окровавленный кинжал уже оказывается в руке Чимина, стоящего так близко, что волку ничего не стоит чуть повернуть свою громадную голову и перекусить его пополам, он этого не делает. — Чимин-а! — восклицает Хосок, вернувшись в человеческую форму. Он глазам своим не верит. Нет, он уже это видел. Когда-то давно. Так давно, что всё это кажется пригрезившимся сном. Но для Чимина это не сон. Это его жизнь. — Это же… — Он не договаривает, боясь произнести имя вслух. — Это Чон Чонгук, — говорит Чимин не своим, ломким и низким голосом. Смотрит на волка, больше не делающего попыток добраться до Хосока. Он лишь защищался, потому что Хосок атаковал его первым и останавливаться, пока не убьёт его, не собирался. — И он под моей защитой. — Ты с ума сошёл! — Хосок не рискует приближаться, хоть Чонгук и выглядит обманчиво вменяемым. Хосоку кажется, что всё, что сейчас происходит, — нереально. Этого быть не может. Неужели… Чимин вспоминает, что уже слышал это от брата, когда первому рассказал ему, что влюбился в волка. Что тот ответил взаимностью на его чувства и они хотят быть вместе. И Хосок прекрасно понимал всю серьёзность ситуации: лисы влюбляются часто, но любят всего раз, и это на всю жизнь. И Чимин правда сумасшедший. А потому он верит, что Чонгук не просто волк. Он тот самый волк, которого он однажды потерял и которого ждал столько бесконечных зим. Но на этот раз он больше не допустит той роковой ошибки. Не позволит Чонгуку погибнуть. Не потеряет его, не отпустит. Никогда… Не думая, Чимин тянет к волчьей морде свою руку. Он может лишиться её в любой момент. Видит, как Чонгук напрягается, смыкая челюсти, но ещё секунда и ладонь лиса беспрепятственно ложится на широкий волчий лоб. Шерсть под пальцами именно такая, какой Чимин её запомнил: гладкая, тёплая, словно мягкий шёлк. Он зарывается в её густоту пальцами, двигаясь против роста, давя подушечками на горячую кожу. Он будто точно знает, как заставить Чонгука прикрыть глаза и расслабиться, наслаждаясь этой лаской; забыть на мгновения о боли, которая всё ещё пульсирует в повреждённых, медленно регенерирующих тканях. А его собственное сердце бьётся в агонии, но той, что приносит отнюдь не страдания. — Мы едем домой, — спокойно сообщает Чимин. Хосок нанёс Чонгуку серьёзную рану, она не скоро затянется. Здесь нет никаких лекарств, которые могут облегчить его страдания и способствовать регенерации. — Вели Юнги приготовить машину, пусть ждёт нас у северных ворот. — Что мне сказать остальным? — угрюмо спрашивает Хосок. Главы кланов не обрадуются, когда их Старший, не прощаясь, покинет празднество. А если узнают, по какой причине… Им ни в коем случае нельзя знать о том, что здесь произошло. — Что я занят обрядом и подношениями Вечным. Хосок кивает. Всё ещё с тревогой смотрит на Чимина и Чонгука, не зная, может ли оставить их вдвоём. Если что случится, Юнги ему потом хвосты повыдирает и башку открутит. Хосок понятия не имеет, что видел, когда пришёл сюда: вряд ли этот волк собирался Чимина убить, если принять в расчёт то, что происходило дальше. Но не хочется рисковать жизнью и здоровьем брата, уповая на то, что эта зверюга себя всё-таки контролирует и никому вреда причинять не хочет. Но рука бесстрашного и всё-таки слегка безумного младшего продолжает лежать на волчьей голове, поглаживая, и это второй на памяти Хосока волк, который не только терпит близость лиса, но и, кажется, наслаждается ей. Хосок, несколько раз с тревогой обернувшись, быстро уходит. Чимин и Чонгук снова остаются наедине. У Чимина по губам невольно расходится мягкая, прежде не виданная Чонгуком улыбка. Но мимолётная слабость быстро рассеивается, а на её место возвращается сосредоточенность. — Ты должен обратиться обратно, — шепчет Чимин, приблизившись к волчьему уху. Ощущает щекой мягкую шерсть и на долю секунды прикрывает глаза. — Тебя не должны увидеть в этом облике. Особенно Юнги, — поясняет, хотя вряд ли Чонгуку это нужно объяснять. Генерал, узнай, что Чимин снял с Принца ошейник, покарает их обоих. Обращаться категорически не хочется, потому что болевой порог в истинной форме намного выше и в целом в ней быть проще: не нужно ничего контролировать, можно просто быть. Но Чонгук, пересилив себя и всё усиливающуюся слабость, с огромным трудом заставляет себя видоизмениться. Это занимает у него куда больше времени, чем вместо обычных пары секунд, и вместе с судорожным выдохом с его иссиня-белых губ срывается надрывный стон, который не выходит сдержать. Он прижимает руку к кровоточащей ране в изгибе шеи — Хосок метил в артерию, но промахнулся всего чуть-чуть, задев только сухожилия и мышцы. Но легче от этого осознания не становится. Чонгук роняет голову вниз, его всего трясет, но он знает, что с этим справится. Он переживал и худшие состояния. В предпоследний раз из него извлекли семь пуль — и даже шрамов не осталось. Так что это пустяк. Хоть, сука, и болезненный. Он вздрагивает, когда чувствует прикосновение к своей раскалённой, воспалённой коже — рука Чимина кажется ледяной, и Чонгук шипит, пока не чувствует облегчения, будто к нему приложили лёд. Жжение и покалывание перерастает в онемение, и у него наконец получается дышать не через раз. С трудом Чонгук поднимает воспалённый взгляд на Чимина. Тот всё ещё непривычно, но так правильно близко. Наверное, он не должен этого делать, но всё равно делает — наклоняется, подаваясь ближе, и утыкается лбом в его плечо, снова закрывая глаза, которые не хватает сил держать открытыми. Ждёт, что станет легче, но точно не в ближайшие пару часов. Хосок смазывает всё своё оружие аконитом, а из-за ускоренного метаболизма он разнёсся по кровотоку Чонгука намного быстрее, чем если бы он был обычным волком. Что ж, за всё в этой жизни приходится платить, и за свою силу в том числе. — Прости… — шепчет Чимин. Ему приходится отстраниться — нельзя терять время. Если кто-то Чонгука в таком виде увидит, быть беде. Он быстро находит в траве ошейник и в этот раз извиняется уже мысленно, надевая его вновь на покорного волка, который держит голову опущенной, словно уже сдался, и сфокусирован лишь на том, чтобы вертикально стоять на ногах, пока его шатает и трясёт. Чимин накидывает на него мантию, чтобы скрыть его наготу, и обнимает за талию, помогая идти. Настолько быстро, насколько получается, Чимин доводит Чонгука до северных ворот и останавливается у уже припаркованной Юнги машины. Помогает вялому и дезориентированному Чонгуку усесться на задние сиденья, а сам бросает на Генерала острый и предупреждающий взгляд, открыто говорящий о том, что любые вопросы будут не к месту. Юнги беспрекословно слушается, немного сморщив нос, и усаживается на водительское сиденье, ожидая, что Чимин сядет рядом, на пассажирское. Но тот и не думал: он садится назад, к Чонгуку, а после велит ехать домой, в пентхаус. Дорога не близкая, а витиеватый путь из леса сопровождается кочками и буграми под колёсами, отчего Чонгук шипит и морщится каждый раз, когда его потряхивает или подкидывает. Он полулежит на сидениях, облокотившись головой об обитую кожей оконную раму в машине. Чимин смотрит на него встревоженно. Чёртов Хосок и его привычка смазывать всё оружие аконитом. Чимин непроизвольно тянется ладонью ко взмокшему лбу Чонгука, аккуратно, еле касаясь убирает прилипшие тёмные пряди с лица. Хочет прикоснуться ещё, иначе, сильнее, но одёргивает себя, вспоминая, что они не одни. Юнги периодически косится в зеркало заднего вида, проверяя, что там сзади происходит. Да, Чимин запретил задавать вопросы, но это не мешает им роиться в его голове и дёргать за нервные окончания. Он крепче сжимает оплётку руля, почти до хруста, и наконец выезжает из лесной чащи, выруливая на асфальтированную трассу и уверенно набирая скорость. Около часа в дороге, после чего внедорожник подъезжает к жилому комплексу, останавливаясь у гигантских кованых ворот на КПП. Юнги открывает окно, совсем немного, лишь для того, чтобы сверкнуть зеленью глаз из-за чёрного тонированного стекла. Охрана, не колеблясь, тут же открывает ворота, пропуская машину на территорию. — Эй, мы приехали, Чонгук-а, — словно будит Чимин Чонгука, впервые обращаясь к нему по имени. Тот вяло приоткрывает глаза, оборачивается, смотрит будто сквозь пелену на блестящее золото глаз напротив. На мгновение кажется, что ему мерещится это, этот образ. Но сознание быстро возвращается, отдаваясь режущей болью в районе шеи, а прохладные руки снова касаются его раскалённой кожи. Чимин притягивает его за плечо к себе ближе, усаживая ровно. Вытягивает из-за своего широкого пояса тонкую, едва не прозрачную шифоновую ленту, а после наматывает её вокруг шеи Чонгука. — Никто не должен видеть, что ты ранен, — проговаривает, сосредоточенно завязывая концы, находясь снова так близко, что голову Чонгука ведёт уже от его запаха, а не от аконита, отравляющего кровь изнутри. Задняя дверь машины открывается, и Чимин забирает из рук Юнги плед, который велел принести, когда они остановились у входа в пентхаус, прямо у фонтанов. Он накрывает им Чонгука, а после помогает выйти из машины. Охрана оглядывается, всматривается в две чуть сгорбленные фигуры, отчего Чимин поправляет плотную ткань на плечах Чонгука, подтягивая выше и скрывая оголённую кожу и кровавые потёки. Хорошо, что у лис в самом деле не такое развитое обоняние, и на таком расстоянии и свежем воздухе никто не почует ни запаха аконита, ни крови. Чимин сам доводит Чонгука до его комнаты, укладывает того на постель и приказывает незамедлительно вызвать лекаря, его личного. Обычный тут не поможет. Да и по правде, Чимин понимает, что никто не поможет, но сделать хоть что-то хочет. Хотя бы немного облегчить процесс заживления. — Прикажи прислуге приготовить свежее мясо и принести его сюда, — наказывает Чимин Юнги. Одно Старший знает наверняка — Чонгуку необходимо поесть, чтобы регенерация пошла быстрее. Ему не хочется оставлять волка, но он вынужден. Он не уверен, хочет ли тот видеть его. Возможно, ему по-прежнему неприятно, и он всего лишь терпит Чиминово присутствие. Ведь он совсем не понимает, кем является на самом деле для Старшего. А Чимину отныне придётся набраться терпения и не испортить всё то, что ещё даже не началось, но так внезапно ему открылось. — Не уходи, — звучит внезапная просьба, которую Чонгук с трудом выдавливает из себя, еле ворочая опухшим и высохшим языком. Но ему хватает сил, чтобы поднять руку и успеть поймать Чимина за запястье. Снова это касание — ещё более обжигающее, чем в прошлый раз. У Чонгука сильный жар, и кажется, что он в бреду, поэтому не отдаёт себе отчёта в своих словах и действиях. И отчасти это так и есть. Его самоконтроль ослаблен. Его подсознание теперь руководит его телом и разумом. И оно точно знает, что делает. — Мин-а… — хрипло, тихо выдыхает Чонгук. Ему всё сложнее удерживать сжатыми пальцы, которые дрожат и отказывают, но он упрямо не отпускает чужой руки, выскальзывающей из его. Чимина простреливает насквозь, когда он слышит это имя. Потому что последний раз другие губы, совсем другого волка шептали его ему на ухо вместе со словами любви. Чонгук ни разу не слышал, чтобы кто-то хоть раз называл Чимина так. Почему он это сделал?.. На него смотрят те же голубые глаза. И Чимин больше не может отделаться от этого ощущения, убедить себя, что он сам себе всё выдумал. А если это правда? Если это вправду происходит с ним? И то, на что он никогда не смел надеяться, никогда не думал, что оно может случиться, случилось? Неважно как. Важно то, что ему подарен второй шанс. И он будет идиотом, если им не воспользуется. Чимина дважды просить не надо: он перехватывает слабые пальцы на своём запястье, а потом заботливо укладывает руку Чонгука ему на грудь. Обходит кровать и садится рядом, придвигаясь чуть ближе и облокачиваясь спиной на мягкое изголовье. — Ложись, — тихо, но уверенно произносит Чимин, похлопывая ладонью по своим бёдрам. И Чонгук, ведомый каким-то необъяснимым внутренним желанием, поддаётся и притягивается к Чимину, укладывая голову тому на ноги. И отчего-то это всё кажется ему таким знакомым и правильным. Спокойствие волнами накатывает, стоит Чимину коснуться его волос. Рана на шее болит и ноет, но уже не кровоточит. Старший сидит и запускает в густую, иссиня-чёрную копну волос пальцы, пропуская между ними прохладные, шелковистые пряди. Гладит, словно успокаивая ребёнка. А сам смотрит куда-то перед собой, всё ещё не веря в то, что это всё действительно происходит. На его коленях лежит и хрипло дышит тот, кто на протяжении многих столетий приходил к нему только во снах. Тот, о ком Чимину было даже страшно мечтать, ведь боль от утраты разрасталась с новой силой, стоило Чимину погрязнуть в воспоминаниях. И сейчас они настигли его вновь, заставив вспомнить, как когда-то, много веков назад, он утопал в мягкой зелёной траве, опираясь спиной о массивный ствол дерева в том самом лесу, где этой ночью нашёл Чонгука; у того самого алтаря, их алтаря, и гладил густую, чёрную шерсть волка, мирно спящего на его коленях. Волка, которого называл своей бессмертной любовью. То место было для них особенным, тайным и сокровенным — местом, где они прятались от посторонних глаз и наслаждались временем, проведённым наедине друг с другом. И этот заброшенный уже на тот момент храм стал тем местом, которое запомнило и впитало в себя его последний вздох: кто-то прознал о запретной любви враждующих видов, и волки, выследив возлюбленного Чимина, настигли его у алтаря. Ему безжалостно разодрали и в конце перегрызли глотку, оставив умирать. Чимина тогда сорвал на бег истошный, переворачивающий всё внутри рык, перешедший в предсмертный вой, а потом скулёж. Но он не успел. И силы его ему не помогли: было слишком поздно. Их сакральное место запомнило всё: и надрывные крики, и слёзы, которые Чимин проливал не один век, принося к алтарю цветы. Его любимые цветы… И теперь Старший боится лишиться его снова, потому что иначе он попросту уже не переживёт этого. Сердце не выдержит, разорвётся от боли на части буквально. А если нет, то Чимин лично придёт в логово волков и позволит себя убить. — Не плачь, — бормочет Чонгук, уже на грани вязкого сна и зыбкой реальности. — Мне не нравится, когда ты плачешь. Он не может видеть слёз Чимина, лежа с закрытыми глазами, и вряд ли может слышать, как солёные капли текут по его щекам. Возможно, он чувствует их запах, ещё помня их вкус. Его сознание всё быстрее погружается во тьму, будто он попал в водоворот, утягивающий его всё глубже, на самое дно. Но ему не страшно: он знает, что тот, на чьих коленях он лежит и кто продолжает ласкать его, присмотрит за ним, пока он слаб и уязвим. Чонгук знает, что может Чимину доверить свою жизнь.