My curse

Чимину тревожно от того, что Чонгук слишком медленно восстанавливается. Его личный лекарь не особо помог: дал лишь особый рецепт из трав для того, чтобы из них сделать отвар и прикладывать смоченные в нём компрессы к ране Чонгука. Единственное, чем это помогло, — сама рана затянулась немного быстрее и осложнений удалось избежать. Но с последствиями отравления аконитом никто не в силах помочь. Волчий организм должен самостоятельно побороть яд, распространившийся по кровеносной системе. Его было не так много, доза, к счастью, получилась не смертельной, а потому Чонгуку нужно лишь время. Но Чимина это не устраивает. Ему слишком тяжело смотреть на ослабленного волка, для которого любая нагрузка сейчас кажется непосильной. А потому Чимин решает, искренне надеясь, что это хоть немного, но поможет, отвезти Чонгука к их целительным источникам, к тонизирующему эффекту которых лисы прибегают не одно столетие. Чимин уже всё решил и дал соответствующие распоряжения. Чонгук впервые не хочет ехать на природу, вяло упрямится и характерно сопротивляется, но его никто не спрашивает. Чимин убеждён, что свежий воздух, близость гор, лесная тишина и горячая вода пойдут волку на пользу. Чонгук же на это лишь хмыкает и болезненно морщит нос, понимая, что не отвертится. Спорить с Чимином бесполезно — проще пустить себе серебряную пулю в лоб. Иногда становится интересно, как за столько столетий ещё никто не свернул лису его изящную, тонкую шею? Бесит же страшно. Но выбора у Чонгука немного, а если точнее, его нет. Потому он, тяжело вздыхая, молча садится в машину. С ними, как обычно, едет Юнги, который совмещает две должности: не только Генерала, руководящего боевыми единицами, отрядами и охраной, но и личного телохранителя и водителя Старшего. За столько времени, проведённом в лисьей обители, Чонгук привык к его индифферентной морде и даже иногда испытывает уважение к его выдающейся военной выдержке. Сам Чонгук всё ещё огрызается, когда Чимин пытается давить слишком сильно и руководить им, поэтому они в очередной раз грызутся перед поездкой. Но Чонгук сдаётся первым. Быть может, Чимин прав. Горячие источники — не такая плохая затея, а обстановку сменить хочется до ломоты в костях: слишком давят на Чонгука стеклянные стены пентхауса, а отсутствие возможности свободно обращаться делает только хуже, заставляя справляться с отравлением в человеческой форме, что долго и особенно мучительно. Юнги привозит их в небольшой домик в горах, где никого, кроме них, нет, даже прислуги, и, к удивлению Чонгука, уезжает. — Судя по твоей морде, можно подумать, ты в него влюбился, — подтрунивает Чимин, давя смешок. — Неподалёку есть ещё один дом, мы его проезжали, — говорит Чимин, а Чонгук ловит себя на том, что даже не заметил этого, сосредоточенно рассматривая отражение Чимина в окне, конечно же, делая вид, что изучает незнакомые пейзажи и окрестности. Эта фигня началась с ним с той самой ночи, когда Чимин танцевал свой танец, а дальше всё как в тумане. Чонгук помнит, что происходило, но предпочитает об этом не вспоминать. Он всё ещё не знает, как ко всему этому относиться. Особенно к тому, что Чимин после стал вести себя совсем иначе, проявляя внимание, участие и заботу. И пугает это отчего-то больше, чем если бы он продолжал Чонгука изводить, унижать и проверять его устойчивость к откровенным провокациям и терпение. И вот опять Чимин словно невзначай ведёт рукой по его спине, пропуская Чонгука первым в открытую дверь, и от этого прикосновения даже через слои одежды у Чонгука мурашки по всей коже. Ещё ничего не происходит, но он уже точно знает, что ничем хорошим эта поездка не закончится. Надо было притвориться смертельно раненым и умирающим. Вряд ли Чимин бы силой поволок его по полу, чтобы отвезти, куда ему вздумалось. — Юнги обычно всегда там живёт, когда мы приезжаем сюда, на источники. Я не люблю компанию, — добавляет ясности Старший, удерживая руку всё ещё близко к Чонгуку, но уже не касаясь. Но и этого достаточно: Чонгук каждым нервным окончанием вдоль позвоночника ощущает тепло чужой ладони. И почему-то невольно хочется податься чуть назад, чтобы вновь ощутить это давление. Но он в который раз останавливает себя в самый последний момент. — Тогда почему я здесь? — логичный вопрос, на который у Чимина есть ответ, но Чонгук его не услышит. Ещё не готов. И самое страшное в этом всём для Чимина, а будет ли он вообще когда-нибудь готов услышать и принять правду?.. — Утопить тебя хочу, — сарказничает Чимин, скрывая за лисьей улыбкой свои тревоги. — Тогда зря отпустил своего пажа, тебе может потребоваться его помощь, — подыгрывая, на полном серьёзе отвечает Чонгук, оглядывая отделанное деревом помещение в традиционном корейском стиле. — Но ты можешь попытаться. Чонгук машинально трогает ошейник на шее, который вернулся на неё ещё в ночь ранения — Чимину пришлось надеть его на Чонгука перед встречей с Юнги, который без него даже раненого волка точно не посадил бы в одну машину со Старшим. У Юнги к Чонгуку почти суеверное недоверие, но им приходится мириться с существованием друг друга, потому что они оба связаны с Чимином. И самое странное для Чонгука то, что он больше не чувствует себя его пленником, даже с ограничивающим его суть и свободу ошейником на шее. Он не ждёт разрешения раздеться. Раз его привезли топить, он может с чистой совестью снять с себя всю лишнюю одежду, оставшись только в свободного кроя штанах, которые ему даже начали нравиться. Оборачивается на Чимина, собираясь спросить, что дальше, и снова видит на себе этот его взгляд, который беспокоил его ещё со встречи у руин. У Чимина такое лицо, будто он под наркотиком, от которого у него зрачки предельно расширены, и он словно еле сдерживается от того, чтобы на Чонгука наброситься и сожрать. Чонгука это заставляет вновь напрячься, но внешне он никак этого не показывает. Хоть он ослаблен от яда, уверен, что ему хватит сил отбиться от Чимина, если тот что-нибудь выкинет. Не станет же он его правда топить после всех усилий и затрат, которые приложил для его выздоровления? Но больше поворачиваться спиной к Чимину Чонгук не рискует — от греха подальше. — Свяжешь меня? — предлагает Чонгук, и у Чимина очаровательно округляются глаза. Что он там себе придумал и представил? — Чтобы топить было проще, — спокойно поясняет Чонгук, если Чимин не понял, что это шутка. Чимин шутку оценил, но не очень. От возникших картинок в голове по телу прошла горячая волна мурашек, и прозрачные волоски на загривке встали дыбом. — Если я тебя свяжу, то ты сам будешь умолять утопить тебя… — неоднозначно бросает Чимин и быстрым шагом обходит Чонгука, ускользая вглубь домика. А Чонгуку кажется, что за всё это время он впервые заметил на лице белокожего лиса румянец. Чимин что, смутился? Да быть не может. О чём он там подумал, старый извращенец? А о чём, чёрт побери, думает сейчас Чонгук?! Чимина не видно и не слышно около получаса. Чонгук, перестав бесцельно и от скуки бродить по пустым комнатам, садится на небольшой диван в гостиной и ждёт, сам не зная чего. Куда Чимин пропал так надолго? Прихорашивается? Или вовсе свалил, оставив его тут одного, в ошейнике и не до конца восстановившегося? Надоело возиться с ним? Чонгуку самому надоело, если честно, пребывать в том состоянии, в котором он вынужденно находится уже почти неделю. Если бы была возможность обратиться, регенерация бы ускорилась. Но Чонгук совсем не уверен, что у него хватит смелости и наглости самому попросить Чимина снять этот дурацкий ошейник. Он и так сильно злоупотребляет чужим гостеприимством, и чисто формально они по-прежнему враги друг другу. Но по факту уже давно нет. Их отношения теперь… неопределённые. Чонгук больше не просто стратегически важный военнопленный. Но кто он для Старшего, Чонгук понять не может. Он не чувствует себя домашним питомцем, которого Чимин не по собственному желанию завёл, но всё равно вынужден о нём заботиться. И хоть они продолжают пикироваться, потому что им банально нравятся эти едкие, остроумные перепалки, их отношение друг к другу сильно изменилось. И Чонгука пугают эти перемены. Он не слышит шагов за спиной и выныривает из своих тревожных дум, когда ему в голову прилетает банное полотенце, закрыв собой обзор. — Пошли, всё готово, — слышит он командный голос Чимина и как тот выходит из домика на задний двор, толкнув откатную дверь. Чонгук срывает с головы полотенце и успевает заметить лишь лисий силуэт, скользнувший за порог. Ему показалось, или Старший уже раздет?.. Чонгук встаёт с дивана, следуя за лисом в оставленную приглашающе открытой дверь. Выходит на открытую веранду и в десятке метров видит уже не через окно небольшой водоём, напоминающий озерцо. От разницы температур над водной гладью стелется тонкая, белёсая полоска пара. И это единственное, что Чонгук успевает заметить и оценить, потому что его взгляд, как примагниченный, находит Чимина и останавливается на нём. Изящным движением Чимин сбрасывает с плеч полупрозрачную накидку, и Чонгук скользит глазами по узору лунных татуировок вдоль позвоночника. Увы, они больше не светятся, как в ту ночь. Но желание пройтись по их контуру подушечками пальцев, чтобы почувствовать, как нежная кожа расходится мурашками, такое же нестерпимо сильное. Чёртовы лисьи чары. Ниже ямочек Венеры Чонгук смотреть себе запрещает: если начнёт рассматривать голую задницу и ноги, то уже стопроцентно с сексуальным подтекстом. — Чего застыл? Иди сюда, — опускаясь в водоём, говорит Чимин. Он занимает выступ-ступеньку, уходя в воду по грудь. — Если не поможет, то хоть расслабит, — проводит ладонями по поверхности и откидывает голову назад, закрывая глаза. Чонгук двигается, но на автопилоте. Голова тяжелая и пустая. Он растерянно останавливается у воды. Чимин на него не смотрит, наслаждаясь водными процедурами. Он такой непривычно расслабленный и мягкий. А ещё вызывающе, абсолютно голый. И забыть об этом очень тяжело, хоть сквозь дымку пара и толщу воды не видно ровным счётом ничего. Но Чонгуку хватает и вида беззащитно открытой шеи, с тонкой голубой пульсирующей жилкой, на которой замирает его жадный взгляд. Чонгук тяжело сглатывает. Хочет впиться в эту шею, но не как волк — клыками. А по-человечески — губами, поцеловать, попробовать на вкус, почувствовать ответную дрожь в чужом теле, прикусить и услышать резкий, шумный выдох. Или даже стон. Чонгук трясёт головой, ненавидя себя за эти мысли, и поспешно раздевается донага, пока не передумал лезть в эту лисью лужу. Он спускается по ступенькам, морщась от того, что вода действительно горячая, и не бодрит, как ему бы хотелось, а, наоборот, ещё больше вводит в состояние транса и слабости. Чонгук садится подальше от Чимина, практически напротив него, заняв уступ повыше, чтобы не опускаться в воду целиком — она доходит до середины его живота, но ему и этого достаточно. И так дышать нечем. Он весь горит, но вовсе не из-за воды. Чимин лениво, почти сонно приоткрывает свои золотистые глаза, чтобы посмотреть на него. Чонгук сразу же отводит взгляд в сторону, перестав на лиса откровенно пялиться, и делает вид, что изучает растущую вдоль водоёма флору. Он протягивает руку к глянцевым листьям цветущей каллы и трогает их, стараясь сосредоточиться на этом ощущении, а не на расползающемся по телу тепле, мягко смывающем остатки его самоконтроля. И последнее, что он ещё в состоянии чётко отслеживать, — это своё желание снова посмотреть на Чимина и увидеть его таким, как сейчас, скрупулёзно запомнить в мельчайших деталях, жадно впитав в себя этот образ, чтобы… Чтобы потом, очевидно, окончательно перестать спать по ночам. Чонгук и так уже неделю не спит. И он мог бы сказать, что его мучают боли и последствия отравления аконитом, но, увы, нет. Не спит он, потому что всю ночь слушает, что делает Чимин за приоткрытой дверью, пытаясь уловить его дыхание и запах. Совсем пропащий. — Симпатично, — говорит Чонгук, оценив дизайн этого места, которое выглядит одновременно и дико, и ухожено. Он спускается ниже ровно на одну ступеньку, чтобы откинуться назад на локти. Но ему мешает дурацкий ошейник, впиваясь в изгиб шеи. Рана зажила, но внутри из-за разъевшего их яда ткани болезненно реагируют на давление. Чонгук пробует поднять ошейник выше, но тот всё равно под тяжестью сползает вниз и давит, когда он откидывает голову и поднимает плечи. Через полминуты безрезультатной, раздражающей борьбы приходится смириться с тем, что лечь не выйдет, и раздражённый Чонгук снова садится ровно. Проклятье, даже не расслабишься. Едва он успевает подавить тяжелый вздох, как сначала слышит мягкий всплеск воды, а потом, не успев себя остановить, поднимает глаза на Чимина, который уверенно двигается в его сторону, перебираясь по уступам. Он всё ближе, и надо бы слинять, но Чонгук не двигается с места. Просто не может, попав в плен завораживающе мерцающего лисьего взгляда. У него не получается проконтролировать и реакцию своего тела: Чимин видит и чувствует, как Чонгук крупно вздрагивает, когда его ладонь ложится на плечо волка, ища точку опоры. И Чонгук слишком шокирован этим внезапным физическим контактом, чтобы поверить в реальность того, что происходит в следующий момент. Не колеблясь, но двигаясь всё так же завораживающе плавно, лис перекидывает ногу через его бёдра и садится сверху, придвигаясь и устраиваясь удобнее. Чонгук глядит на него снизу вверх, широко распахнув глаза. Он ещё не паникует, но очень близок к этому. И если бы Чимин не взялся обеими руками за его ошейник, он бы уже точно в грубой и резкой манере столкнул его в воду со своих колен и вылетел из источника пулей. Но Чонгук не может пошевелить даже пальцем — только смотреть в глаза лису, не отпускающему его взгляда. Чонгука охватывает странное волнение, которое он не испытывал никогда раньше. Он чувствует прикосновения чужих нежных пальцев к коже, пока Чимин на ощупь, заведя руки ему за голову, расстёгивает хитроумный замок на ошейнике. И когда Чонгук слышит знакомый щелчок, он совсем перестаёт дышать. Чимин слишком, неправильно близко. И его аромат, тонкий и светлый, как шлейф лунного света, становится намного ярче и насыщеннее, возможно, из-за горячей воды, сделавшей его тело практически такой же температуры, как обычно у Чонгука. Не отводя взгляда от лица Чимина, Чонгук только слышит звон тяжелого металла, когда лис кладёт цепь на камни позади, а потом его руки возвращаются на плечи волка. Чуть сдавливают окаменевшие в напряжении мышцы, словно проверяя, а потом отпускают и мягко соскальзывают вниз, на грудь. Этот момент Чонгук тоже проконтролировать не успевает. Он судорожно вцепляется жесткими пальцами в бока Чимина, словно хочет его остановить, но не знает как и делает себе только хуже. Он ни разу не прикасался к Чимину вот так. Никогда не чувствовал под своими ладонями шелковистость его безупречной обнажённой кожи и возбуждающую податливость его упругой плоти. И вместо отчаянного желания оттолкнуть сумасшедшего лиса прочь приходит ещё более острая потребность притянуть его ближе, чтобы почувствовать больше, почувствовать его всего. Но Чонгук снова не двигается, выдавая себя лишь тем, что его дыхание учащается и ноздри заметно раздуваются, пока он с силой стискивает челюсти, приказывая себе оставаться неподвижным и не делать глупостей. Хорошо бы Чимин тоже решил, что с него хватит экспериментов и сам слез с него. Только вот Чонгук совсем не уверен, что у него получится разжать руки и отпустить его. Чимина прошибают мурашки от таких чужих и одновременно родных рук. Кажется, будто они в разы горячее той воды, в которой они оба с Чонгуком находятся. И ему совсем не хочется останавливаться, даже когда он сталкивается с немой паникой на лице напротив. Чимина разрывает на части от чувств внутри, которые борются друг с другом: ему страшно всё испортить, перейдя черту слишком рано, но ещё ему страшно упустить этот второй и, пожалуй, единственный шанс в своей жизни. А потому он ведёт ладонями по раскалённой волчьей коже, гладит её, ласкает, и Чонгук ему это позволяет, мелко задрожав, когда чужие ладони задевают чувствительные соски. Мягкие руки спускаются постепенно ниже, изучая, исследуя. Чимин проходится пальцем по чужому пупку и ощущает очередное сокращение твёрдых, как сталь, мышц. Ресницы Чонгука дрожат, но взгляд он упрямо не отводит. Чимина не отталкивает, но и на его ласки никак не отвечает и не реагирует, будто ждёт, когда тому надоест над ним в очередной раз издеваться. А у Чимина голову ведёт, как от качественного алкоголя на пустой желудок. После гибели любимого он очень долго приходил в себя, отказался от привычной жизни, тяжело перестраивался, когда сменялись эпохи, а технологический прогресс не стоял на месте. Но когда боль утраты со временем притупилась, затаившись где-то в недрах его души и сознания, он всё же смог вернуть себя к «жизни». Отношений, естественно, у него не было, только изредка случались однодневные, мимолётные развлечения как с лисами, так и с людьми. Но никто не мог заменить ему его. Хотя Чимин никогда и не искал этого в других — заведомо проигрышная стратегия. Но сейчас всё совсем иначе. И Чимин попросту не может поступить по-другому, даже отчётливо понимая, что Чонгук не может быть полностью им, не имея его опыта, характера и памяти. Но они могут начать всё сначала. Чимин уверен, что смогут. Нужно только сделать первый шаг. Он медленно склоняется к застывшему лицу Чонгука, соскальзывая одной рукой ещё ниже. Носом ведёт вдоль острой линии челюсти, замечая, как ходят под кожей желваки, когда Чонгук, терпя, стискивает зубы. Они уже превратились в клыки? Чимин едва-едва касается губами подбородка, не рискуя оставить поцелуй. Всё ещё не уверен, что его прикосновения Чонгуку нравятся или хотя бы не противны. Но самому Чимину они жизненно необходимы: он начал и уже не может остановиться. Ему хочется трогать волка всюду. И почему-то он уверен, что Чонгук не станет его обижать. Он это чувствует. Не такой сильный, но всё же достаточно однозначный запах чужого возбуждения — давно позабытый, но Чимин бы никогда его не перепутал. Он хочет убедиться наверняка. Ощущает бёдрами, как напрягаются под ним мышцы Чонгука, и держать себя в руках всё сложнее, а потому он делает фатальную ошибку, за которую сам бы себе оторвал руки. Но он уже словно в дурмане: его тело полностью во власти охвативших его чувств. Он опускает свою ладонь непозволительно низко, касаясь пальцами уже полутвёрдого и пульсирующего волчьего члена. Это ведь достаточное доказательство, что их желание взаимно, верно? Совершенно бездействовавший до этого момента Чонгук реагирует мгновенно и резко, уже не думая о том, что своими действиями может испортить отношения с Чимином, которые, хочет он это признавать или нет, стали доверительнее и ближе. Он поднимает его рывком, потому что тот не весит для него ровным счётом ничего, и скидывает его в воду со своих колен решительно и безжалостно. Он и так позволил ему зайти слишком далеко. И он не маленький щенок и не дурачок, чтобы не понимать, что Чимин от него хочет и ради чего это всё делается. Чимину требуется время, чтобы вынырнуть, встать на каменистое дно и вернуть утерянный баланс, а Чонгуку этой заминки хватает, чтобы резко подняться. Он выбирается из воды стремительно, будто она вмиг обратилась в лаву и секунды промеделения будут стоить ему жизни. Он почти бегом направляется в дом и скрывается внутри, ни разу не обернувшись — спасается от Чимина, как от дикого огня, который испепелит его живьём. И боится он не вконец лишившегося последних тормозов лиса, а своей реакции на его близость. Это так неожиданно, неправильно, унизительно и смущающе, что Чонгук мечется по гостиной, не зная, куда себя деть. Пробует успокоиться, но у него ничего не получается, потому что тело не хочет подчиняться его воле. И когда он видит Чимина в дверях, мокрого и голого, с тревогой на лице, последовавшего за ним почти сразу, то мгновенно скалит клыки, предупреждая: не подходи, не приближайся, даже не думай попробовать сделать это снова. И если до этого излишне самоуверенный Чимин думал, что Чонгук его не тронет ни при каких обстоятельствах, то теперь ему приходится действовать на свой страх и риск. Он и так почти всё испортил, слишком поторопившись, так глупо пойдя на поводу у своих желаний и потребностей. — Чонгук-а… Чего ты испугался? — спрашивает встревоженно Чимин, ступая ближе очень осторожно. Он не уверен, что у него сейчас найдутся слова, чтобы объясниться с Чонгуком: на такое требуется время, которым Чимин пренебрёг, поддавшись своим чувствам. Поэтому он попробует заново установить контакт, прощупывая почву. — Не подходи ко мне, — уже открыто угрожает Чонгук, если невербальных сигналов Чимин не понимает. Чонгук отступает к стене, не позволяя сократить расстояние между ними. Ему хочется сбежать. Куда-нибудь подальше от этого места, и никогда сюда не возвращаться. И технически он может — на нём даже нет ошейника, который мог бы его остановить. Но Чонгук не может уйти. Иначе зачем было всё это начинать? Он должен пойти до самого конца, каким бы он ни был, даже если изначально он переоценил свои силы. Он думал, что самое страшное — это сдаться в плен лисам. Но сейчас он понимает, что самое страшное ещё впереди — это окончательно попасть в плен этих золотых глаз напротив, лишившись остатков силы воли и самоуважения. Но Чимин его будто не слышит. Он игнорирует предупреждающий утробный рык и уже неоновое свечение волчьих глаз и подходит всё ближе, стараясь делать это максимально мягко, двигаясь не по прямой, чтобы не оказывать давления. Ему очень нужно сократить между ними дистанцию, несмотря на то что это может обернуться для него смертельным исходом. Он словно мотылёк, который бездумно порхает над открытым пламенем, завороженный ярким светом и согревающим теплом, не понимая, что они — его погибель. Но Чимин будто не принадлежит сам себе. Здравый смысл и инстинкт самосохранения вопят во всю, но Чимин их не слышит. Он уже совсем близко и до сих пор жив, а значит, он не ошибся в своих ощущениях. Чонгук не сделает ему больно. Хотел бы — уже давно бы перекусил шею. Ещё тогда, в воде, когда Чимин, избавившись от ошейника, гарантирующего его безопасность, беззастенчиво совращал его, бесцеремонно усевшись к нему на колени. В тот момент Чимин был максимально уязвим. И даже сейчас он стоит уже буквально вплотную к волку, смотрит тому в глаза и пытается всеми своими действиями, взглядами и состоянием показать, что ничего плохого он не хотел и не хочет. Чонгук ему нужен. До надрывных криков души. А потому Чимин окончательно лишается своего рассудка и подносит раскрытую ладонь к щеке угрожающе клокочущего Чонгука, челюсти которого спазмически сжаты. Сейчас лис действует иначе, менее напористо и не так властно. Догадка скребётся где-то на подкорке, но он не уверен. Чонгук должен ему помочь, разрешить пойти дальше, ответив на терзающий Чимина вопрос. — Ты девственник? — спрашивает без тени стеснения или насмешки, ему важно знать. Лисьи глаза в полумраке отливают янтарём, губы пухлые и покрасневшие, а в тоне сплошная серьёзность и… обеспокоенность? Чимин знает о том, что волки выбирают себе пару один раз и на всю жизнь. Так было и раньше, но кто знает, может, сейчас, с течением времени, эти волчьи устои также подверглись изменениям, сделав волков чуть свободнее и дав возможность насладиться всеми прелестями плотских утех прежде, чем они встретят свою истинную пару и навеки останутся верны ей. И хорошо бы, если бы это было так. Но а если нет, то Чимину придётся действительно взять себя в руки и не натворить того, чего он себе никогда не простит. — Зачем ты это делаешь? — голос Чонгука звучит глухо, будто надломленно. От него дрожь по телу, и рука Чимина так и замирает у чужого лица, не коснувшись его. Будто эта ласка может не просто причинить Чонгуку боль, а уничтожить его окончательно — Чимин видит в его взгляде тупую обречённость, как перед лицом неминуемой гибели. Чонгук мог объяснить себе всё, что происходило до этого. Но объяснения тому, как вёл себя Старший минутой ранее, у него нет. Это какая-то игра? Новый способ проверить его на прочность? Или захотелось его унизить и сломать окончательно, заставив возбудиться, а потом высмеять и пристыдить за то, что у него, волка, встал на лиса? Что-то случилось в то полнолуние, когда Чимин танцевал свой чарующий танец, а Чонгук не мог отвести от него глаз. Когда они встретились вновь у тех развалин, Чимин начал вести себя совсем странно. Чонгука должно это было насторожить уже тогда, но разве не он сам наслаждался его заботой и вниманием всё время, что тот выхаживал его после ранения? Стал бы лис делать это, если бы Чонгук был ему безразличен и нужен лишь для того, чтобы держать его отца, Вожака, на коротком поводке? Но разве возможно, чтобы Чимин действительно его, Чонгука, волка, хотел? И изменил своё к нему отношение не из злого умысла? «Никогда не верь и не доверяй лисице» — твердили ему с самого детства. Лисы лгуны, трикстеры, коварные обольстители, беспринципные убийцы, аморальные, бессердечные, изворотливые, опасные, скользкие твари — ни один волк в здравом уме не захочет иметь с ними никакого дела. Какое доверие может быть к неподвластным смерти существам, которые меняют лица, как маски? У которых даже пол не определишь — лисы сами выбирают, что им больше подходит по ситуации. Словно сама их природа, их глубинная суть построена на иллюзии и обмане. «Лучшая лиса — мёртвая лиса». Чонгук помнит всё, что ему говорили. Помнит, что лисы убили его мать. И они же убили Ханыля — и ещё сотни тех, кого они потеряли во время этой бесконечной войны. Но Чонгук принял решение её остановить. Он сам перешёл на другую сторону баррикад. Он прожил с лисами уже рекордных три месяца. И смог составить своё непредвзятое мнение о них, об их быте, мышлении и образе жизни. Хочется признавать это или нет, но как среди волков, так и среди лис есть и хорошие, и плохие. Да, волки и лисы разные, и им порой очень сложно понять друг друга. Да, они враждуют испокон веков и растят своих детей в ненависти к своим врагам. Но если Чонгук решил, что в нём достаточно сил, храбрости, выдержки и терпения, чтобы стать первой палкой, которая замкнёт эти кровавые жернова, он не имеет права поджать хвост и сбежать, сказав себе: «я попытался, я сделал всё, что мог; всё, что было в моих силах, но я не справился, пусть попробует кто-то другой». Уж лучше смерть, чем позорный проигрыш. Тогда чего он так боится, если всё уже решено? Длинные ресницы Чонгука дрожат, прежде чем опускаются вниз, скрывая потухшую льдистую радужку. Раньше, чем Чимин успевает сформулировать ответ, почему он так ведёт себя; почему ему так нестерпимо хочется стать к Чонгуку ещё ближе, Чонгук наклоняет голову, позволяя чужим, вновь ставшим холодными пальцам коснуться своей горячей щеки и тонкого шрама на ней. Прижимается ближе, усиливая этот контакт, и закрывает глаза, окончательно отпуская контроль над собой и ситуацией. Он ведь уже пробовал бороться, сопротивляться, отрицать. Неважно, из каких побуждений действует Старший. Для Чонгука очевидно одно — он испытывает слабость и трепет к этому неземному существу перед собой. И ему придётся принять этот факт, нравится ему это или нет. Наверное, он смог бы удерживать Чимина на расстоянии угрозами или даже силой, но рано или поздно тот всё равно добился бы своего. Потому что они оба этого хотят, хотят друг друга, не думая о последствиях. Волк и лис… Не нужно знать предысторию, чтобы точно предсказать конец. Он будет трагичный при любом раскладе. Но Чонгук на него согласен. Согласен сдаться и позволить Чимину овладеть уже не только своими мыслями, но и телом, которое так откровенно и однозначно отзывается на его прикосновения. Ему страшно, но терять больше нечего — он сам перечеркнул своё будущее, когда сдался в плен. Он отдал свою жизнь в маленькие и нежные руки этого девятихвостого лиса. А это значит, что Чимин имеет полное право делать с ним всё, что захочет. И Чонгук ему подчинится. Потому что он уже всё решил. И назад пути нет, а что впереди… Будь что будет. — Я не сделаю тебе больно… — Чимин льнёт ближе, почти прислоняясь всем телом. Кожей чувствует, как Чонгук дрожит и напрягается. Его реакция даёт ответ на Чиминов вопрос, а потому он вкладывает всю нежность, на какую способен, в свои касания. Укладывает вторую ладонь на лицо Чонгука, приподнимает его, чтобы тот поднял взгляд и посмотрел на него. Чимин утопает во вновь вспыхнувшем неоновом свечении глаз напротив. Медленно приближается и замирает у самых губ, слегка приоткрытых, ловя чужое взволнованное дыхание. Даёт Чонгуку время привыкнуть к ситуации и подготовиться к тому, что будет происходить дальше. Чонгук не отталкивает, не сопротивляется, не отворачивается. Наоборот. Смотрит уже совсем иначе, словно с мольбой: «зайди дальше, переступи наконец эту черту, пока я совсем не потерял рассудок». И Чимину большего не надо. Он прислоняется своими губами к чужим. Нежно, мягко и очень осторожно. А внутри душа воет от переполняющих чувств. Совсем не так, как когда-то. Совсем не те губы, другие, но сводящие с ума ещё больше, чем прежде. Дурманящие, словно опиум. И Чимину приходится себя контролировать, чтобы не сорваться и не растерзать их в кровь. Снова не спугнуть Чонгука своим напором. Колени едва не подкашиваются, но внезапно на талии оказывается чужая рука. Сильная и горячая. Чонгук поддерживает Чимина, чтобы тот не рухнул и… не отстранялся. Касание неуверенное, робкое, но такое неимоверно приятное. В уголках золотистых глаз, которые Чимин невольно прикрыл в поцелуе, собираются крошечные кристаллики влаги. Будет совсем не удивительно, если он разревётся от счастья. Чонгук пока не слишком понимает, что нужно делать; он так сосредоточен на поцелуе, что перестаёт тотально контролировать своё тело и даже не замечает того момента, как его руки сами собой, сначала одна, потом другая, ложатся на тонкую талию Чимина и интуитивно притягивают его ближе. И только безумно приятное ощущение чужой тёплой и мягкой кожи, касающейся его, напоминает Чонгуку о том, как лис сейчас интимно близко. Он смотрит на него, не закрывая глаз, и видит слёзы. Замирает, заставляя и Чимина невольно остановиться. Но когда тот отстраняется, чтобы понять, сделал ли он что-то не так или Чонгук передумал продолжать, Чонгук поднимает руку и ловит большим пальцем прозрачную каплю, не дав ей соскользнуть вниз по щеке. Он напряженно хмурится и спрашивает: — Почему ты плачешь? Этот вопрос терзает его с той самой ночи, как он впервые увидел слёзы Чимина. Возможно, Старший в самом деле гениальный, прирожденный актёр, который может изобразить любую эмоцию. Но его слёзы были неподдельными: Чонгук знает, потому что пробовал их на вкус, точно определив их состав. Сейчас ему не нужно это повторять: он уже запомнил запах этой эмоции, когда впервые почуял её от Чимина. Что-то похожее на безумную смесь радости, волнения, тоски и отчаяния — нельзя представить, как это можно испытывать одновременно. И почему-то Чонгук снова явился причиной этих слёз. И он хочет знать почему. И это очередной вопрос, на который Чимин не может дать ответа. Сейчас так точно. Он закусывает губу, но улыбается. Выходит немного грустно. Но сказать, что это буквально слёзы счастья, он не может. Этому тоже потребуется объяснение, а потому он старается утолить чужой интерес мягко: — Мне просто хорошо. Очень и очень хорошо, — шепчет быстро. И это действительно так. Чимин знает, что врать бессмысленно: Чонгуку ничего не стоит распознать ложь, даже от такого коварного, тысячелетнего лиса, как Чимин. Но, по правде, он и не смог бы ему солгать. Только не Чонгуку. Перед ним Чимин слаб, уязвим и податлив, и поделать с этим он ничего не может. И не хочет. Он снова припадает к губам напротив в надежде, что вопросы отпадут сами собой. Целует чуть более несдержанно. Прислоняется ближе и вплетает пальцы в смоляно-чёрные волосы. Привстаёт на цыпочки, когда Чонгук неумело, как-то скованно отвечает на поцелуй и вновь обвивает руками талию Чимина, сжимая в объятиях и притягивая ещё ближе. Кислорода становится мало, дышать тяжелее, а по телу разливается будто раскалённая лава, собираясь в самом низу живота, заставляя Чимина едва не стонать в чужие губы. Он чувствует, как Чонгук тоже снова возбуждается, и это действует на Чимина, как спусковой механизм. Он разрывает поцелуй, сперва смотрит на чужое лицо, запыхавшись, будто ища там ответы, разрешение. А после отстраняется и укладывает ладонь на горячую грудь, на родимое пятно, под которым так гулко бьётся сильное сердце — Доверься мне, хорошо? — смотрит волку прямо в глаза. Волосы Чимина влажные, а губы припухшие, покрасневшие, зацелованные. Чонгук будто и не слышит того, что они произносят, но не может от них отвести глаз. Чимин нетерпеливо ждёт ответа. Чонгук же может только тяжело сглотнуть и кивнуть: голосом, как и своим телом, он уже не владеет. Он понимает, на что соглашается, и хотя часть его истерично и яростно протестует, другая замирает в тихом трепете предвкушения чего-то очень желанного и, он нисколько не сомневается, приятного. Уже просто видеть Чимина так близко, ощущать его запах, целовать эти сумасшедшие пухлые губы, прикасаться к обнажённой, бархатной коже дарит безумное удовольствие. И Чонгук хочет ещё. Он хочет Чимина, хочет всё, что тот готов ему дать. Получив нужный ему ответ, Чимин опускает руку ниже, считая подушечками пальцев выступающий рельеф пресса. Ведёт вниз, к самому паху, вслушиваясь в участившееся дыхание и ощущая подрагивание мышц. Чимину всё труднее удерживать самообладание, но он должен. Обязан сделать всё правильно. Права на ошибку у него нет — второй раз ему в руки волк может и не даться. Чимин очень аккуратно касается пальцами возбуждённого члена Чонгука, размазывая большим пальцем выделившуюся каплю естественной смазки по головке. Очень нежно, словно боится ранить, но жадно впитывает и контролирует едва не каждый чужой неподконтрольный вздох. Пытается понять, как Чонгуку нравится. Уже сильнее обхватывает, скользя ладонью по стволу вверх-вниз. И Чимину совсем сносит крышу, когда Чонгук откидывает резко голову назад, ударяясь затылком о стену, и чуть шипит, но судя по тому, как сжимаются его руки на Чиминовой талии, — ему нравится. А самого Чимина уносит окончательно. Он привстаёт на цыпочки, чтобы оказаться с Чонгуком на одном уровне, а после отпускает его член, но лишь для того, чтобы попытаться обхватить сразу два: свой и Чонгука. Но Чимину немного не хватает обхвата ладони, чтобы ласкать их обоих одной рукой. Он мешкает с полсекунды, а после находит руку Чонгука и опускает её вместо своей. — Ты ведь делал это с собой? — вопрос риторический, потому что Чимин уверен, что да. Естественно делал: Чонгук уже давно прожил и успешно пережил свой пубертатный период. Чимин помогает ему, направляя и придерживая, задавая темп. Стискивает челюсти едва не до зубовного скрежета — ему чертовски приятно. И будь его воля, кончил бы прямо сейчас. Чонгук тоже на грани: слишком много ощущений и впечатлений для первого раза. Он упирается лопатками в стену, ища более надежную точку опоры, потому что ноги уже почти не держат, и инстинктивно тянет Чимина второй рукой ближе к себе, ещё теснее, потому что хочет чувствовать его всего, смотреть на него, жадно пожирая голодным взглядом, и отчаянно желать снова впиться в эти сочные губы. Но он сосредоточен на том, чтобы сделать им обоим максимально приятно, и не отвлекается, чтобы не сбиваться с ритма. Каждый раз их члены трутся друг о друга, плотно соприкасаясь чувствительными головками в сжимающем их горячем кулаке, и у Чонгука уже все мысли о том, чтобы наконец кончить. Чимин знает, что рискует. Даже больше, чем раньше. В его жизни был только один волк, который позволял ему это, и Чонгук не он. Но Чимин их сейчас почти не отличает: он видит те же голубые, светящиеся глаза, чувствует знакомый, родной запах. И подаётся ближе, как в полузабытьи, не отдавая себе отчёта в своих действиях. И только когда под его губами оказывается чуть солоноватая, горячая, восхитительно нежная и упругая кожа, осознание прошибает его, как выстрел из пистолета: резко, громко, неожиданно. До его смерти остаются считанные секунды: потому что ни один волк не позволит не своей паре касаться своей шеи, самого сокровенного и незащищенного места. Повезёт, если Чонгук просто оттолкнёт его прочь, а не откусит сразу его дурную башку. Но вместо рыка Чимин слышит тихий, почти жалобный стон, прямо над ухом, которое опаляет чужое загнанное дыхание, и Чонгук рефлекторно наклоняет голову, открываясь, подставляясь, разрешая. На Чимина обрушивается лавина мурашек и зашкаливающих ощущений. Уже не сдерживаясь, он впивается в шею Чонгука губами, сосёт нежную складку кожи, лижет, почти кусает, с ума сходит от всё усиливающегося запаха чужого желания и того, как крупно дрожит под ним сильное, твёрдое тело, прижатое им к стене. Так знакомо, будто не минули века. Чонгук впивается пальцами в его бедро почти до боли, оставляя красные следы, едва сдерживаясь от того, чтобы выпустить когти, и с глухим стоном кончает, продолжая двигать рукой, не останавливаясь, пока оргазм не стихает. Но он настолько возбуждён, что его член даже не спадает, и Чимин, продолжающий горячо целовать его в шею, не даёт ему возможности даже передохнуть. Чонгук ощущается таким послушным и податливым, каждая его реакция искренняя и естественная и для Чимина теперь полностью предсказуемая. Для него это не первый их раз, он знает чужое тело так же хорошо, как своё собственное, и даже если разумнее было бы ограничиться только этим петтингом, он не может. Не может остановиться, особенно когда так возбуждён, и точно знает, чего хочет и как ему от Чонгука это получить. Чимин с трудом отрывается от чужой такой вкусной и уже истерзанной его губами кожи. Тяжело дышит и смотрит так, словно готов сожрать Чонгука целиком. Но всё совсем наоборот. Сейчас он хочет быть съеденным. Он отступает на шаг назад, глядя на то, как всё ещё пульсирует чужой вертикально стоящий член, такой большой и красивый, как и весь Чонгук, и будто вновь теряет связь с реальностью. Изумительное зрелище — возбуждённый, запыхавшийся волк, так и оставшийся у стены, выглядит как воплощение всех Чиминовых запретных желаний. И хочется ещё, больше. Ощутить Чонгука в себе и жадно проглатывать чужие стоны, сцеловывая их с губ, пока оргазм снова накрывает с головой, закладывая уши. Чимин не готов закончить всё прямо сейчас, даже если здравый смысл шепчет, что это было бы правильно. Это первый опыт для Чонгука, а Чимина глушит от осознания того, что, как и тогда, когда-то немыслимо давно, этот первый раз подарен ему. И плевать, что Чимин буквально взял его сейчас сам, вынудил. Чонгук не оттолкнул, не отказал. Позволил, а значит, хотел. — Ты как? — зачем-то спрашивает Чимин, мягко цепляясь пальцами за чужое запястье. Он ещё не настолько обезумел, чтобы брать Чонгука насильно, если тот не готов идти дальше. У Чонгука тотальная пустота в голове, и тем не менее ему удаётся сформулировать совершенно чёткий и осознанный ответ: — Хочу ещё, — выдыхает он хрипло. Хочет сказать «хочу тебя», но почему-то не решается, закусывая нижнюю губу, надеясь, что проницательный Чимин и так догадается, что он совершенно не против продолжить и даже готов попробовать для себя что-то новое, чем бы оно ни было. Он очень чётко понимает, что позволит Чимину сделать с собой всё, что бы тот сейчас ни захотел. И почему-то уверен, ему это понравится. Чимин многообещающе улыбается и тянет Чонгука на себя, пятится назад, в сторону дивана, обложенного мягкими подушками. Упирается бедром в подлокотник и подтягивает Чонгука ближе. Аккуратно разворачивает и давит на грудь, толкая в мягкость подушек. Чонгуку неудобно, он быстро разбрасывает их в стороны, а после возвращает горящий взгляд на Чимина, глядя завороженно, очарованно. В неоновом блеске пылает желание, интерес и немного тревоги. Скорее от предвкушения неизвестного, чем от опасения. Сейчас ему уже плевать, даже если лис накинется на него и возьмёт. Глаза Чимина открыто говорят о чём-то, чего Чонгук ещё не понял, но что отзывается странным ощущением внутри. Чимин приближается, а Чонгук сглатывает вязкость во рту. Лис медленно нависает сверху, опершись обеими ладонями о спинку дивана по обе стороны от головы Чонгука, окончательно отрезая пути к отступлению. — Ты должен мне помочь, — шепчет, оставляя невесомый поцелуй на губах, а после перекидывает ногу через бёдра Чонгука и становится сверху, опираясь на колени. Чонгук теряется, не понимая, о какой помощи идёт речь: он ждёт каких-то более прямых указаний, согласный исполнить любой каприз. С трудом отрывает взгляд от гипнотизирующих его глаз Чимина, выражение лица которого отчего-то заводит его даже больше, чем его тело и запах, и ведёт им вниз, по его шее к ключицам, по груди, по которой он широко проводит раскрытой ладонью, задевая тёмные горошины твёрдых сосков, и опускается к животу. Лис гибко выгибается ему навстречу, усиливая этот контакт, и Чонгук тут же вскидывает глаза на его лицо, чтобы увидеть реакцию. Быстро облизывается и начинает ласкать Чимина уже обеими руками, мягко, но с нажимом проходясь по его коже, трогая его всюду, уверенно и не стесняясь, видя, как лису это нравится. Словно издеваясь, хотя у Чонгука этого и в мыслях не было, он уверенно обхватывает чужой член и, заглядывая в глаза, сипло спрашивает: — Что я должен сделать? У Чимина мурашки пробегают по телу от жара чужих ладоней, но это сейчас совсем не то, чего бы ему хотелось. Но руки Чонгука со своего члена он не убирает, только берётся своей за его другую, подносит к губам, а после облизывает два пальца, средний и указательный, толкая их себе в рот. Чуть посасывает, смачивая обильно слюной после. Выпускает изо рта, не сводя глаз с такого напряженного лица напротив. Словно Чонгук боится что-то пропустить. Чимин ведёт чужую ладонь ниже, заводя себе за спину. — Коснись меня. Там… — говорит тихо, почти утробно. Разводит ноги чуть шире, чтобы Чонгуку было удобнее. Чонгук не успел отойти от того, с каким выражением лица Чимин сосал и облизывал его пальцы, как ему выпадет ещё более трудное испытание: не перевозбудиться настолько, чтобы не кончить раньше времени. Но он совершенно не колеблется, услышав эту просьбу: резко подаётся навстречу, несдержанно впиваясь в желанные губы, и одновременно проводит горячими пальцами между ягодиц Чимина вдоль копчика. Гладит и трёт сжатое колечко мышц, смазывая слюной, и прикусывает нижнюю губу Чимина, слыша его стон, когда без уже ненужных указаний в него проскальзывает один палец. Сначала только на одну фалангу, осторожно и плавно, проверяя, убеждаясь, что так можно и это именно то, что Чимин от него хочет и что ему нужно, а потом уже толкаясь на всю длину, насколько позволяет положение кисти. От низкого, животного рыка Чонгука, никак не вяжущегося с его человеческой личиной, у Чимина всё вибрирует и сжимается внутри. Чонгук хватает его второй рукой за встрепанный, влажный затылок, не давая отстраниться, и проходится языком между полных губ, раскрывающихся ему навстречу в момент выдоха. Рык переходит во что-то похожее на урчание, и, действуя неосознанно, полагаясь только на свои чувства и инстинкты, Чонгук уже жадно вылизывает рот Чимина, весь дрожа, когда ощущает ответные движения чужого языка. Не спрашивает разрешения и больше не ждёт, выскользнув из Чимина и войдя в него уже двумя пальцами. Они проскальзывают легко благодаря появившемуся секрету, и от этого чуть терпкого, возбуждающего запаха Чонгука ведёт и плавит. Он сам уже стонет в рот Чимина, не выпуская его, и пробует разводить пальцы, надавливая костяшками на гладкие, тугие стенки. С трудом верит в то, что это всё с ним сейчас взаправду происходит, как и в то, что Чимин сам предложил себя, но уже ни о чём другом думать не может, как окажется внутри, там, где так жарко, влажно и восхитительно. Он не уверен, будет ли ему позволено войти, а потому ещё настойчивее ласкает Чимина, словно пытается его уговорить сдаться и отдаться. У Чимина же едва не звёзды сверкают перед глазами. Он несдержанно ёрзает и буквально насаживается сам на чужие пальцы. Чувствует, как обильнее течёт. Он давно уже готов принять в себя больше, чем пальцы. Они потрясающие, длинные, твёрдые и подвижные, но их уже катастрофически недостаточно. — Я хочу тебя, — рычит в чужие губы, словно в бреду. Сжимает чужое предплечье, чтобы Чонгук убрал пальцы. Бёдрами ощущает влажную, горячую головку члена Чонгука. Заводит руку между их телами и аккуратно направляет его член себе между ягодиц. Ёрзает по нему, размазывая свой секрет, сжимая ладонью напряжённые мышцы Чонгука у основания шеи. И совершенно неожиданно от волка звучит вопрос: — Тебе не будет больно? — пробивается сквозь пелену возбуждения некое подобие на трезвость. Чонгук не хочет причинять Чимину боль. Хочется наоборот. Интуитивно хочется сделать максимально приятно, так, как Чимину нравится. Чонгук уверен в своих ощущениях: Чимин ещё слишком узкий, ему точно будет неприятно. Хочется надеяться, что лис понимает, что сейчас делает. И сразу лезет неприятное осознание: Чимин прожил сотни лет, у него было много партнёров. Внутри мерзко скребёт эгоистичное желание быть лучше, чем все, кто был у него до. — Войди в меня уже, — шепчет Чимин ему в губы, а после целует их, облизывая и посасывая нижнюю. Глухо постанывает, почти скулит от нетерпения. И Чонгук срывается, потому что ни разу не железный, кто бы там что ни говорил про его выдержку и самообладание — вся его суть рушится ко всем чертям, чем глубже он погружается в глубину глаз Чимина и в его тело. Приходится преодолевать сопротивление не готовых принять его мышц, и Чонгук крепко удерживает Чимина обеими руками за талию, стараясь всё сделать максимально нежно и бережно, не позволяя лису насадиться сразу: он будто его намерения считывает раньше, чем они успевают сформироваться в мысли и перейти в действия. Как зачарованный, Чонгук смотрит в мерцающие золотые глаза напротив, пока те не закрываются и Чимин не запрокидывает голову назад. От его протяжного стона у Чонгука моментально волоски встают дыбом по всему телу. Он тут же разжимает пальцы — раньше, чем появившиеся когти вонзились бы в кожу. И Чимин пользуется этим, опускаясь сразу и до конца, вырывая из Чонгука короткий стон, больше похожий на стон боли, чем удовольствия. Чонгуку всё ещё до конца не верится, что он внутри — и там так жарко и тесно, что хочется толкнуться ещё, глубже, сильнее. Но он впивается когтями в обивку дивана, безжалостно её портя, и не двигается, только загнанно дышит, будто Чимин своими плавными покачиваниями бёдер прокручивает у него в животе отравленный аконитом кинжал, а не ёрзает на его готовом взорваться члене. Проходит всего полминуты, а Чонгук снова жить без губ Чимина не может. Кладёт руку сзади на его шею и тянет к себе, чтобы поцеловать. Приходится тормозить себя, не давая лису пораниться об острые клыки или самому его случайно не ранить, и Чимин слышит, как с треском рвётся кожаная обивка, когда вторая рука Чонгука сжимается в кулак. Но с ним волк порабощающе нежен и аккуратен, целует его всё более уверенно и упоительно, учась моментально, на ходу. Чимин только показал ему пару приёмов и сам пожалел об этом, потому что Чонгук теперь так невыносимо сладко и приятно трахает его не только своим членом, но и языком. Он следует своим природным программам, а животным стыд неведом. Чимин кладёт руки на широкие плечи волка, находя точку опоры. Пальцы соскальзывают с горячей кожи, и он сжимает их сильнее. Приподнимается выше, позволяя члену почти целиком выскользнуть, и опускается до упора, до будоражащего кровь характерного шлепка. Диван, который Чонгук рвёт, ему не жаль, как и паркет, на котором остаются глубокие царапины от когтей на пальцах его ног. Чимину так потрясающе хорошо, что он уже вообще ни о чём не думает. Двигается, как во сне, и безотчётно и несдержанно стонет в жадный рот, крадущий последнее дыхание. Чимин срывается на ускоренный темп. Хочет найти тот угол, когда чужой член идеально попадает по простате, но для этого приходится отклоняться сильно назад, а ему хочется вплавиться в чужое тело, слившись с ним воедино. Но ощущения и без этого сумасшедше приятные, в уголках глаз скапливаются очередные капельки слёз. Всё его нутро пылает и трепещет, а сердце заходится в бешеном танце, отбиваясь пульсом в горле. Ему необходимо почувствовать Чонгука ближе, теснее. Он скользит ладонями по его плечам вниз, а после настойчиво берёт обе руки Чонгука в свои — с шеей Чимина он расстаётся с куда большей неохотой, чем с обивкой дивана. — Обними меня, — прерывисто, между толчками выдыхает Чимин ему в зацелованные губы. Ему нужно ощутить эти руки на себе, даже если они повредят кожу, больно впиваясь в неё когтями. Пусть так, но ему страшно необходимо это ощущение, что он «нужен»; что он не просто трахает Чонгука, потому что ему так хочется, а тот всего лишь не сопротивляется. Чонгук колеблется, он боится сделать больно. Парой месяцев ранее он, вероятно, не упустил бы возможности пустить этому бесячему лису кровь, но сейчас… Пальцы горят от желания ощутить бархатную, упругую кожу под подушечками. И Чонгук раскрывает ладони, прежде чем опустить их на чужие, уже влажные от пота бёдра. Медленно, с ощутимым давлением, ведёт ими выше, к тонкой талии. Старается сдерживаться и ни в коем случае не сжать пальцы, но с очередным пошлым шлепком, когда Чимин властно, едва не рыкая на Чонгука, насаживается на его член до упора, выдержка Чонгуку изменяет. Он обеими руками обхватывает Чимина за талию, резко прижимая к себе. И всё же упускает момент, когда острые когти задевают кожу. Но Чимин едва ли обращает на это внимание: его держат так крепко, властно, несдержанно, он растворяется в жаре чужих объятий, кусает губы и вплетает пальцы в тёмные волосы. Чимин не думал, не верил, что когда-нибудь сможет ощутить это всё вновь. Что будет снова почти что распадаться на молекулы в чьих-то любящих руках. Это всё либо драгоценнейший подарок судьбы, либо самое страшное проклятие. Чонгук вдыхает. И впервые чувствует запах крови Чимина. Он резко проходится по чувствительным рецепторам в носу, отдаёт стальным привкусом на кончике языка, и глаза Чонгука вспыхивают ещё ярче неоновым сиянием. У Чимина успевает мелькнуть безумная мысль, что или ему сейчас в порыве страсти переломят позвоночник, или что волк обернётся прямо так. Но он не предполагает третий вариант. Его очень быстро хватают и опрокидывают на диван, меняясь местами, будто он кукла, которая ничего не весит и не решает. Чонгук перемещается молниеносно, используя свою силу, и Чимин только моргает, а тот уже между его ног. Разводит их в стороны, замедляется, только чтобы посмотреть вниз и увидеть всё, чем ему так хочется полюбоваться, и берёт Чимина под коленями, приподнимая его таз. Чимин податливо прогибается, даже не думая сопротивляться, и свободно принимает Чонгука в себя снова, когда тот входит в него одним слитным, мощным движением, до упора. Чонгук рычит, обнажая клыки, и ускоряется с каждым новым толчком, возвращаясь к потерянному темпу. В этой позе его член проскальзывает прямо по простате, и Чимина выгибает дугой. Он громко стонет, почти срывая голос, и слышит, как Чонгук глухо и хрипло вторит ему. Чонгук впивается пальцами в чужие бёдра, царапая, но вовремя останавливает себя, сумев это заметить. Отпускает ноги Чимина, которые тут же обхватывают его за талию, крепко сжимая, и упирается руками в сиденье дивана, раздирая когтями несчастную обивку дальше. Волк двигается восхитительно, так, как нужно. Чимин хватается за его широкую, мощную спину, обнимая, но пальцы соскальзывают по влажной коже, и он впивается в неё ногтями, царапая, слыша ответный утробный рык. Лёгкая, приятная боль ещё больше Чонгука распаляет — он вколачивается в Чимина безудержно, уже совсем не думая о том, что может сделать больно, лишаясь рассудка в погоне за своими зашкаливающими ощущениями. Но Чимину не больно. Его последние крупицы разума смывает мощной волной оргазма, до темноты в глазах и звона в ушах. Он даже не понимает, что Чонгук срывается следом почти сразу, заканчивая рваными, глубокими фрикциями, изливаясь внутрь, не сделав и попытки выйти — напротив, вогнав свой член на всю длину, насколько возможно, как велят ему его инстинкты. Чонгук подгибает руки, опускаясь на локти, прислоняясь к Чимину своим ещё более раскалившимся телом. Обхватывает большими ладонями его лицо и прижимается к истерзанным губам своими — нет сил даже поцеловать, но прикасаться, трогать, ласкать всё ещё хочется нестерпимо. Они оба дышат тяжело, ловя ртами дыхание друг друга. Чимин обессиленно опускает ноги, всё ещё чувствуя Чонгука в себе. Он охотно отвечает на чужие ласки, прикрыв глаза и улыбаясь в лёгкий поцелуй. И кажется, что лучшего он и не испытывал. Даже тогда. Сейчас всё совсем иначе, а чувства будто сильнее и ярче. На языке крутятся слова, которые неумолимо рвутся наружу, но он не может позволить себе сказать их. Не сейчас. Но единственное, что всё же срывается с пульсирующих, распухших, зацелованных губ, а Чимин не в состоянии прикусить собственный язык: — Как же долго я тебя ждал, — сипло, едва слышно, укладывая ладонь на раскрасневшуюся щёку Чонгука. Мягко оглаживает большим пальцем красивый контур его губ и смотрит так нежно, так… любяще. Чонгук воспринимает это признание по-своему. Не уточняет, как именно долго и почему именно его. Ему кажется, что Чимин имеет в виду то, что Чонгук не просто так стал одним из его партнёров — в нем есть то, что Чимин искал; что было ему нужно, а Чонгук только рад ему это дать. И вместо слов он Чимина целует, так нежно и трогательно, закрыв глаза, словно это не просто поцелуй — через него Чонгук хочет сказать то, что пока не отваживается произнести вслух. Но уже принял правду о природе своих чувств к лису под собой. И она не вызывает у него отторжения. На самом деле не вызывает ничего, кроме немного стеснительной и дурной улыбки, которую Чимин чувствует на своих губах. Обнимает своего волка так крепко, как только может, и понимает, что уже не выпустит его, не отпустит от себя, ни за что не потеряет, никому и никогда не позволит снова забрать его у него. Если надо, Чимин сожжёт этот мир дотла, но сохранит Чонгука и их любовь. Это ведь любовь, правда?