My curse

Чимин уезжает на несколько дней. Чонгук провожает его практически до самого лифта и незаметно для Юнги, ждущего, когда откроются двери, касается горячими пальцами запястья Чимина, даря ему быструю и мимолётную ласку. Получает в ответ лёгкую улыбку и после убирает руки в карманы штанов, пряча сжавшиеся кулаки. Внутри мерзко скребутся кошки. Отпускать Чимина не хочется. Особенно после последних двух дней, которые они провели наедине и в объятиях друг друга, спрятавшись в маленьком и уютном домике у горячих источников. — Будь хорошим мальчиком и веди себя хорошо, пока меня нет, — напутствует Чимин, будто для Юнги старается поддерживать театральную постановку, в которой они всё ещё кровные враги и совершенно точно друг с другом не трахаются. — Хороший мальчик получит свою награду? — криво ухмыляется Чонгук, ни на что не намекая, конечно же, и очень стараясь не раздевать Чимина откровенным взглядом. Незачем Юнги нервировать, тот и так излишне напряжённый. Вряд ли, конечно же, тот слышал стоны Чимина, разносившиеся, казалось, по всему лесу, или нашёл другие следы их долгих и страстных преступлений. Многочисленных. И разнообразных. Чонгук неожиданно оказывается не готов к воздержанию, которого придерживался всю свою жизнь с момента полового созревания. — Обязательно получишь, — отвечает Чимин привычной лукавой улыбкой, и Юнги с кислой миной нажимает на кнопку первого этажа. Чонгук неотрывно смотрит в золотые глаза, пока те не скрываются от него за закрывшимися дверями кабины. Чонгук резко выдыхает и опускает голову, закрывая глаза и уже не контролируя столь блестяще выражение своего лица. Хочется выйти на балкон и начать выть от сводящего с ума одиночества. Не зная, чем себя занять, он идёт обследовать пентхаус. Больше всего его интересует комната Чимина, в которой он вчера уже успел побывать и проверить роскошную хозяйскую кровать, как и самого лиса, на прочность. Но возможности изучить место, в котором Старший проводит большую часть своего времени, совместив спальню с кабинетом и библиотекой, у него не было: Юнги внезапно пришёл под вечер, и Чимин, не став даже ужинать, сразу собрался, потому что дело было безотлагательным и срочным. Чонгука в подробности, конечно же, никто не посвятил. Стараясь не смотреть на идеально застеленную прислугой кровать, чтобы не бередить душу воспоминаниями об этом дне, Чонгук рассматривает вещи, но ничего не трогает. Он уважает чужие личные границы и тайны. Ему просто любопытно, отражают ли предметы вокруг суть их хозяина — ту его сторону, которую Чонгуку позволено было увидеть лишь недавно. И всё-таки кое-что Чонгук из спальни Чимина ворует: его рубашку, которую тот кинул в стирку перед отъездом и которую прислуга не заметила, видимо, стараясь избегать смотреть на перепачканное постельное бельё, которое меняла. На рубашке ещё сохранился волнующий запах Чимина, и Чонгуку совсем не стыдно, завалившись на кушетку в своей комнате, зарыться лицом в прохладную, белоснежную ткань, такую приятную на ощупь. Он расслабляется, сложив руки на животе, и вслушивается в доносящиеся с улицы звуки. Не может, конечно же, различить работу двигателя машины Чимина, но почему-то ему кажется, он слышит, как она выезжает с подземной парковки и стремительно набирает скорость сразу после КПП. В столь поздний час на дорогах почти никого нет. До соседнего города Чимину ехать не больше двух часов, но останется он там на несколько дней, пока не решит все вопросы с местным главой соседнего клана. Он обещал всё уладить максимально быстро. Чонгуку показалось, Чимин так же сильно не хотел уезжать, как и Чонгук его отпускать. Они могли бы провести это время вдвоём, виртуозно прячась от вездесущего Юнги. Но в итоге проведут порознь, и на Чонгука уже накатывает звериная тоска. Не зная, чем ещё себя занять, он тупо ложится спать. Утро вечера мудренее. Может вовсе уйти в состояние анабиоза, чтобы эти бесконечные дни пролетели, как одно мгновение, но боится пропустить возвращение Чимина. Будь он собакой, встретил бы его радостным лаем и бешеным вилянием хвоста. Но он волк, поэтому сразу полезет лизать ему рот и обтираться всем телом, чтобы оставить свой запах. Чонгук терпит всю ночь и весь последующий день, уже считая часы до возвращения Чимина домой. На дворе глубокая ночь, когда Чонгук, всегда спящий очень чутко, просыпается от ощущения чужого присутствия: в тишине он не слышит шагов, но различает шорох одежды. Лисы научились подавлять и скрывать свой запах, чтобы не выдавать свою природу волкам, и Чонгук ничего не чует. Но сердце уже начинает радостно трепетать, когда мелькает шальная мысль, что Чимин вернулся раньше времени. Он поворачивается на кушетке, открывая глаза, и видит холодный отблеск металла — за секунду до того, как клинок вонзается ему в грудь, легко прорезая мягкие ткани. Но угол выбран неверный, и вместо сердца остриё упирается в кость, не сумев её пробить. Эта роковая ошибка будет стоить кому-то жизни. На Чонгуке ошейник, который не даёт ему перекинуться и растерзать нападающего. Но даже в этой ипостаси ему ничего не стоит стремительно схватить чужую руку и раскрошить все кости в пальцах, стискивающих рукоять кинжала. Он слышит высокий лисий визг и яростно рычит в ответ. Лезвие не отравлено — и это вторая фатальная ошибка. Чонгук не видит лица за чёрной маской, только горящие оранжевые глаза. Уворачивается от длинных когтей, которыми его пытаются полоснуть по лицу, ослепив, и вынужденно выпускает чужую руку. Лис стремительно отскакивает, но не сбегает. Выхватывает второй клинок и наносит первый удар — по уже пустой кушетке, с которой Чонгук перекатывается, как только ему удаётся выдернуть кинжал из груди. Он может использовать и его, но всё же надёжнее когти, которые он выпускает на всю длину. Не будь оружие в руках противника серебряным, он бы переломил его, как зубочистку — оно бы не смогло даже поранить его кожу. Но, конечно же, лисы используют только серебряную отливку. Странно, что послали дилетанта, который не смог его, спящего, прикончить с первого раза, вонзив серебряный клинок в сердце. Рана глубокая и не затягивается. У Чонгука есть всего пара минут, как его начнёт вырубать от большой кровопотери. Если не сможет прикончить лиса первым, тот закончит начатое. Поэтому Чонгук не колеблется, кидаясь прямо на направленный на него клинок. Уходит вниз и в сторону, подныривая под дугу замаха, и бьёт когтями по бедренной артерии. Слышит дикий визг, но боль заставляет противника сражаться ещё более яростно, уже не на жизнь, а на смерть. Чонгук намеренно пропускает удар, позволяя лезвию попасть в плечо, и использует этот момент, чтобы перехватить чужую руку. Тонкие лисьи кости хрустят, ломаясь, под его пальцами, и он дёргает лиса к себе. Вонзается клыками в его шею, скрытую под высоким воротом, и разрывает чёрную ткань одежды вместе с плотью, вырывая кусок. Хлынувшая под напором артериальная кровь окатывает его всего, и чужое тело стремительно слабеет и обмякает в его железной хватке. Хочется свернуть этому ублюдочному лису шею, но сил на это уже не хватает. Чонгук выпускает лиса, который замертво падает к его ногам. Весь мир меркнет и кружится. В следующее мгновение Чонгук уже лежит, но даже не понимает этого. В голове белый шум. Он пробует привстать, но его ведёт и руки предательски подламываются, снова роняя его на залитый кровью, скользкий пол. Он слышит чьи-то быстрые шаги, хлопок двери, яркий свет загорается, который в мгновение режет по глазам, и Чонгук видит размытый силуэт, даже не понимая, кто это. Если дружок этой твари, то рассвет Чонгук уже не встретит: у него больше не осталось сил бороться за свою жизнь, он пытается заткнуть рану хотя бы рукой, но это не помогает остановить кровопотерю. Проклятое серебро. Проклятые лисы. Последнее, на что его хватает, — это предупреждающе зарычать, оскалив окровавленные клыки. Он не сдаётся до последнего, но в итоге всё равно проигрывает. Он знает, что это конец. И сожалеет только об одном: что позволил Чимину уехать. Он бы хотел увидеть его вновь. Он бы хотел никогда больше с ним не расставаться. Чонгук медленно, но неумолимо погружается во тьму. Его сознание гаснет, как и неоновое свечение глаз, которые закрываются под тяжестью век. Из темноты он выныривает так внезапно, что не ощущает своего тела. Пугается, на мгновения зависнув где-то вне физической оболочки, но простреливающая боль в груди и плече сразу даёт ему понять, что он жив. И в моменте пожалеть об этом. Чонгук стонет — во рту всё пересохло до привкуса крови, когда он пробует пошевелить опухшим языком и разомкнуть обмётанные губы. Его мучает жажда, такая дикая, что хочется вонзиться в чью угодно шею, лишь бы утолить её. Но вместо крови он ощущает тёплую влагу, не воды, отвара, и жадно пьёт, едва не захлёбываясь, вцепившись в руку, держащую кружку. Решившему помочь ему везёт: у Чонгука нет никакой физической силы, чтобы причинить вред и случайно сломать кости. Он сейчас едва ли не слабее обычного человека. Напившись, он падает обратно на подушки. Пробует разомкнуть тяжелые веки. С пятой попытки у него получается, щурясь от режущего электрического света, сфокусировать взгляд на склонённом над ним лице. Век бы он его ещё не видел. — Ты, — хрипит Чонгук, сразу же узнав лиса, который в первую и последнюю их встречу ранил его отравленным клинком. Надо было его кончить, когда была возможность, и плевать, что пришлось бы драться с Чимином. Чимин… Где он? — Не волнуйся, — слышит он, — ты в безопасности. А где он сам? Кажется, всё ещё в пентхаусе. Только это не его комната. И лежит он на кровати, а не кушетке. Грудь и плечо перебинтованы. Он видит балдахин, шкафы вдоль стен и панорамное окно во всю стену, выходящее на открытый балкон. Покои Старшего. — Иди к чёрту, — сипит Чонгук. Он в безопасности? Он не может быть в безопасности в самом сердце лисьего логова. И то, что с ним случилось, — прямое тому доказательство. Он был слишком беспечен и расслаблен, думал о прекрасных глазах Чимина и его сексуальном теле, а не о том, что он в самом центре вражеского стана, и глаз смыкать нельзя ни на секунду. Сам виноват. Он снова стонет, пытаясь привстать, но дикая боль не даёт. Как же этот ублюдочный лис был близко: ещё полсантиметра левее, и Чонгук бы лежал уже не здесь, а в морге. — Давай я помогу, — лис пробует его поддержать, но слышит в ответ угрожающий рык. — Ты вонзил мне в шею отравленный клинок, — рычит, не оставляя попыток приподняться. — Я думал, ты хочешь убить Чимин-и! — возмущённо восклицает Хосок. Его действия были оправданы, и сейчас он действительно не желает ничего плохого, а потому колеблется пару секунд: не хочется остаться без пальцев. И всё же рискует и берёт Чонгука под мышки, подтягивая его выше на подушках, пока тот не принимает полугоризонтальное положение. Чонгук морщится, держа руку поверх повязки, и в итоге выдавливает из себя еле слышно: — Спасибо… Чонгук не может с Хосоком поспорить. Окажись он на его месте, уверен, что подумал бы так же. Особенно если добавить сюда взаимную «любовь» между двумя видами и тысячелетнюю войну. Только дурак бы подумал иначе… Лис неловко мнётся у изголовья кровати. Нельзя сказать, что он испытывает вину за свой прошлый поступок, но и повода для радости или гордости это тоже не вызывает. Для него всё это немного иначе, нежели для обычного лиса. Он единственный, кто знает тайну Чимина, поклявшись не раскрывать её до самого конца. — Я Хосок, — тяжело вздохнув, наконец представляется он. Пришло им время познакомиться, раз уж, очевидно, им предстоит так или иначе породниться… Чонгук мрачно глядит на него исподлобья. Вряд ли ему нужно представляться. — Я брат Чимина, — зачем-то уточняет лис, будто это априори делает его достойным доверия волка. Чонгук фыркает. Брат Чимина. Хорошо, что он его тогда всё-таки не убил. — Где он? — Он… эм… немного занят, — мямлит Хосок, отведя взгляд. Не хочет говорить, чем именно. Чонгук всё равно потом узнает: поинтересуется у самого Чимина. — Что с другим твоим незадачливым собратом? — продолжает задавать неудобные вопросы Чонгук. Учитывая, что первый раз ему досталось именно от Хосока, он имеет право получить от него хотя бы информацию. Тогда они будут квиты. Чонгук не испытывает к Хосоку злости или ненависти: у Хосока не было времени, чтобы разобраться в ситуации, он думал, его брату угрожает смертельная опасность; что Чонгук собирается вот-вот откусить ему голову, и действовал на опережение. Чонгук на его месте поступил бы так же. — К несчастью для него, он выжил, — тихо произносит Хосок. — Но будет мёртв к утру… Если повезёт, конечно. Он ведёт рукой по шее. Выглядит отчего-то расстроенным. Так переживает, что его сородич страдает? Или причина в другом? — Его пытают? — догадывается Чонгук. И даже догадывается, кто. Если не Чимин организовал на него покушение, свалив и обеспечив себе тем самым алиби, то он точно захочет выяснить, кто посмел в его отсутствие напасть на пленного. Если бы этот наёмник преуспел, сейчас бы лисья обитель уже полыхала, залитая кровью от подземной парковки до пентхауса. В случае смерти Чонгука, его отец, если придётся, сотрёт этот город с лица земли вместе с людьми, но перебьёт всех лисов до последнего щенка, не пощадив никого. И самое ужасное, что у него есть для этого все силы и ресурсы. И это он не знает, что Чимин бы ему даже не воспротивился, а, наоборот, сам бы вышел навстречу, позволив себя убить, если бы не сдох от разрыва сердца раньше, потеряв свою единственную любовь дважды. Чонгук всё равно идиот. Спасая жизни одних, он поставил под угрозу жизни других, вообще ни в чём не повинных. Хорошо, что дуракам везёт. И уже второй лис не может его кончить. — Да, — отводит снова взгляд Хосок, отвечая на вопрос. Чонгук больше ничего не спрашивает. Пробует снять повязку, чтобы увидеть, насколько всё плохо: по его ощущениям у него дыра насквозь и просвечивает позвоночник. Но когда ему удаётся срезать когтями скрывающие кожу слои бинта, он видит только воспалённый шов: кто-то его заштопал, заложив заживляющую мазь в рану. Вторая, на плече, затянулась сама. Чонгук уверен, его латал Чимин. Он бы никому больше не доверил это, даже своему лекарю. В прошлый раз он его даже на порог не пустил. — Хорошо, что ты жив, — говорит Хосок, тоже осматривая рану на груди. Выглядит неплохо. На волках всё заживает, в самом деле как на собаках. И если бы Чонгук ещё не был ослаблен после отравления аконитом — спасибо Хосоку, — он бы и сам восстановился. Но ему приятна мысль, что Чимин о нём снова позаботился. — Думаю, ты был бы рад, если бы я всё-таки сдох, — усмехается Чонгук. Говорит с лисом прямо. Он вообще со всеми всегда честен и прямолинеен, за что многие его не любят. Но это их проблемы. Главное, что Чимину он нравится. И пикироваться друг с другом, уже беззлобно, на грани флирта, им обоим нравится даже больше, чем принижать и подкалывать. — Я был бы рад, если бы ты никогда не появлялся в его жизни, — отвечает честностью на честность Хосок, привалившись плечом к опорному столбу балдахина. — Но раз всё так случилось… Он не переживёт, если снова тебя потеряет. Дважды — это слишком жестоко. Я не хочу снова видеть его страдания. — О ком ты? — хмурится Чонгук. — О Чимине, — вздыхает Хосок. — Нет, что значит снова меня потеряет? — ещё больше напрягается Чонгук. — Ты был не так удачлив, как и все до тебя и после тебя, чтобы меня кто-то потерял. — Забудь, — выдыхает Хосок, который уже жалеет, что сказал об этом, и не хочет вдаваться в детали. Они не успели обсудить это с Чимином: Хосок намеревался расспросить его, поговорить нормально при их встрече, но Чимин сорвался, как бешеный, назад, в столицу, ничего толком не объяснив, отчего у старшего брата не осталось вариантов, как поехать вслед за ним. Их разговор нельзя было отложить на потом: не тот случай, непростая тема. И сейчас Хосок убеждается в этом окончательно. Но Чонгук уже завёлся и выпытает из него всё, даже если придётся применить силу: — Объяснись, Хосок. Когда Чимин меня терял? — Чонгук, кажется, совсем ничего не понимает. Звучит как бред, но странное и необъяснимое чувство внутри, смесь тревоги, страха и тоски, заставляет думать иначе. — О святые Вечные! — стонет Хосок, проклиная свой длинный язык. Ему потом от Чимина точно прилетит. — Ты реально прямо как он. Такой же… невыносимый. — Кто он?! — Чонгук уже почти рычит. Этот лис его на терпение испытывает?! Всё-таки возраст даёт о себе знать. Если Хосок брат Чимина, значит, он тоже прожил столько веков, что не сосчитать. Внешне, как и брат, сохранился неплохо, а вот о мозгах такого не скажешь. — Я сам никогда в такое не верил, пока тебя не увидел, — бурчит Хосок и ёжится от побежавших мурашек, тут же начав тереть себя за плечи. — Бесовщина какая-то. Но твои глаза, и эти родинки, и это белое пятно на груди… Чонгук холодеет. Он уже это слышал. В ту ночь, у руин, когда Чимин нашёл его. Он говорил в точности те же самые странные вещи. Это не может быть совпадением. — Во что не верил? — Чонгук начинает медленно злиться, что этот чёртов лис изводит его, не может сказать всё прямо, приходится едва не клешнями вытягивать. Ещё чуть-чуть и Чонгук точно озвереет и применит когти, вонзив их в чужое горло — может, это заставит Хосока говорить? — В реинкарнацию, — отвечает Хосок и не сводит глаз с Чонгука, который в один момент словно покрывается белой корочкой инея, холодея и застывая. Конечно, услышать такое, тем более о себе… Лис и не ждал другой реакции: было бы странно, если бы волк воспринял это куда проще и как само собой разумеющееся. Чонгук медленно моргает, а после всё же произносит, еле шевеля губами: — Я реинкарнация кого? — деревянным голосом спрашивает, даже если уже догадался. Пазлы складываются один за другим. И как только он услышит ответ, всё встанет на свои места, у всего найдётся объяснение: у поведения Чимина, его поступков, его слов, его слёз… Но эта неумолимая правда уничтожит Чонгука, сломав окончательно. Внутри всё замирает от могильного холода — он будто смотрит не в янтарные глаза Хосока, а в лицо своей безжалостной смерти, уже занёсшей косу для последнего удара. — Одного волка, который жил очень давно и также давно погиб, — тихо отвечает Хосок. — Он оставил на сердце Чимин-и раны, которые не заживают до сих пор. И твоё появление огорчает меня в той же степени, в какой и радует… Не знаю, хотел бы я, чтобы ты снова вернулся к нему, или нет. Не представляю, через что ему снова приходится проходить. Чонгуку кажется, он не здесь. Он вновь не ощущает собственного тела, запертый в вакууме своей черепной коробки, готовой вот-вот разлететься вдребезги от растущего внутри неё давления: хаотичные мысли роятся и множатся, и впервые за свои полвека Чонгук узнаёт, что такое головная боль и тошнота. Хосок даже среагировать не успевает, как Чонгук падает на край кровати и его выворачивает пеной и желчью. — Не трогай, — рычит на него Чонгук, когда лис бросается было, чтобы ему помочь. — Не трогай меня. Убирайся. — Но… — Пошёл вон! — рявкает Чонгук, сверкнув неоновыми глазами. Ошейника на нём нет, видимо, Чимин снял, когда его лечил, и это заставляет Хосока отступить. Он понимает, что Чонгук себя сейчас не контролирует. И хотя он ослаблен, встретиться с ним в иной форме в замкнутом пространстве комнаты совершенно не хочется. Раненый зверь — самый опасный. Первый удар не смог поразить сердце Чонгука, но второй, нанесённый словами, а не серебрянным клинком, смог. — Я позову Чимина, — поспешно говорит Хосок и уходит, двигаясь спиной назад, не сводя глаз с Чонгука, готовый в любой момент отразить его атаку, если потребуется. Но Чонгук и не думает нападать. Он просто старается дышать, но не может: грудь сдавило адским спазмом — не продохнуть. И он пытается убедить себя, что это из-за раны, но жжёт не там, а в глазах. Чонгук и не знал никогда, что плакать так больно. Он даже не знал, что умеет это делать. Когда дверь снова открывается и на пороге появляется уже Чимин, а не его брат, Чонгука в комнате нет. Дверь на балкон открыта. Чимина вдруг прошибает паника, он бегает глазами по комнате в надежде зацепиться взглядом за что-то, что говорило бы о присутствии Чонгука. Но кроме окровавленных бинтов на кровати, ничего. Неужели Чонгук сбежал? Он слаб. Да и кто в здравом уме полезет через балкон небоскрёба? Даже несмотря на то что Чонгук волк и способен регенерировать, от падения с такой высоты погибнет любой. Ладони холодеют, а сердце замедляется с каждым Чиминовым шагом ближе к открытой балконной двери. Но глаза выхватывают знакомый силуэт, находящийся у стеклянного ограждения. Чонгук стоит, сложив руки на перилах и сгорбившись. Ветер треплет его длинные, волнистые волосы, бросая их ему в лицо, и его неподвижный взгляд прикован к крошечным машинам, мелькающим внизу. Он слышит, что кто-то вошёл. Знает, что это Чимин: его запах осел в лёгких, кажется, навсегда. Зря лис пришёл. Чимин ступает уже уверенно, стремительно приближаясь к Чонгуку. Он тянет руки, чтобы обнять его со спины, почувствовать тепло любимой кожи и такой родной аромат, но его останавливают в полушаге: — Не подходи ко мне, — резко чеканит Чонгук. Яростно-ледяной тон его голоса для Чимина словно хлёсткая пощёчина. Он резко останавливается, застывает и смотрит Чонгуку в спину. Хмурит брови и не понимает причину столь резкой перемены. — В чём дело? — встревоженно спрашивает Чимин, а сердце вдруг болезненно ноет. Оно будто понимает всё раньше, чем сам Чимин. — Когда ты собирался мне сказать? — мрачно спрашивает Чонгук, только повернув голову и глядя на Чимина из-за плеча, холодно и отстранённо — они словно вернулись на несколько месяцев назад, когда Чонгук только попал сюда и глядел на Чимина волком, пытаясь растерзать его одним только взглядом. — Что сказать?.. — голос звучит тихо, бесцветно. — Правду, Чимин, — рычит Чонгук в ответ и снова отворачивается, подставляя лицо ветру. Его тошнит. Но рвать уже нечем. — Обо мне. О тебе. О том, почему ты… — он даже не может договорить, обличив в слова свои болезненные мысли, но всё равно выдавливает их из себя: — Почему ты использовал меня. Кто я для тебя? Замена? Того волка, за которого ты меня принимаешь? — он будто говорит не с Чимином, больше не поворачивая к нему головы. Не хочет видеть его лицо, не хочет видеть эти чёртовы золотые глаза, запавшие в сердце и душу. Не может… Это не вопрос — это прицельный выстрел в голову. Точный, быстрый, отнимающий возможность дышать. У Чимина в один миг будто земля из-под ног уходит, раскачиваясь. Откуда Чонгук знает? Неужели Хосок всё же рассказал? Не так Чимин планировал этот разговор. Но пути назад нет. Карты брошены… — Он был моей первой и единственной любовью, — с горечью в голосе наконец произносит Старший. Юлить и врать нет смысла. Этот разговор рано или поздно случился бы, Чимину всё равно бы пришлось рассказать Чонгуку всё как есть. Но Чимин надеялся, что это он будет тем, от кого Чонгук услышит правду; что он сможет правильно это преподнести, объяснить, даже несмотря на то что такое тяжело поддаётся какому-либо объяснению. В это просто надо верить. Хотя Чимин и сам не верил, пока Чонгук не предстал перед ним таким, каков есть. Это не может быть простым совпадением. — Я знаю, что это звучит абсурдно. Сперва я тоже думал, что это просто моё разыгравшееся воображение, подпитанное болью, которая преследует меня уже столько веков, что страшно произнести вслух. Но чем дольше ты находился рядом, тем больше я убеждался в обратном. А тогда, в ту ночь, когда я нашёл тебя там, у алтаря… — Чимин торопится сказать всё, пока Чонгук слушает, хоть и демонстративно стоя к нему спиной, но умолкает на мгновение, сглатывая подступивший к горлу ком. Сейчас ему страшно поднять на Чонгука глаза, он словно чувствует свою вину перед ним… за всё. Он будто правда использовал его. Хоть это и неправда. — У того самого алтаря, у которого мы с ним и встретились случайно; у того самого алтаря, который стал нашим особым местом… — Снова пауза, тяжелый глубокий вздох, будто бы собирается с силами. — И у того, что стал в итоге его могилой… — Чимин подавляет слёзы. Эта кошмарная картина свежа в памяти, словно была только вчера. Он интуитивно смотрит на свои ладони, как в тот день, когда они были испачканы по локоть в крови. В его крови… Чимин встряхивает головой, смахивая болезненные воспоминания. Поднимает глаза на Чонгука, который по-прежнему стоит к нему спиной, у ограждения, сменив позу и теперь упираясь напряженными ладонями в перила. Всё также смотрит куда-то вниз, не поднимая головы и не оборачиваясь. У Чимина мелькает шальная мысль, что тот всё-таки думает сброситься. И он делает осторожный шаг к волку ближе, но прикасаться не рискует. Только вдыхает этот родной запах, который сейчас почему-то немного другой, и чувствует тепло чужого тела, к которому хочется прикоснуться до жжения в пальцах, обнять и никогда-никогда больше не отпускать. Какое-то время Чонгук напряженно молчит. Пока Чимина не было, он успел всё обдумать. И всё для себя решить. И слова Чимина, искренние и настоящие, не изменили его решения. Они и не смогли бы в любом случае. Потому что: — Я не он, — глухо произносит Чонгук и наконец поворачивается к Чимину лицом. Тот испытывает облегчение от того, что бросаться с крыши волк не будет. Но облегчение длится недолго, потому что Чонгук продолжает хладнокровно резать его по живому: — Я никогда им не был и никогда им не стану. Даже если мы с ним действительно как-то связаны, даже если я кажусь тебе похожим… Я не тот, кто тебе нужен, — с горечью произносит он. — Ты обманываешь сам себя, Чимин. И обманул меня… Я думал, что что-то значу для тебя, но теперь понимаю, что все твои забота, нежность и тепло — это всё предназначалось не мне. Я не хочу это больше продолжать. Давай остановимся на этом. Он видит, что его слова причиняют Чимину боль: тот и не пытается скрыть её. Им обоим больно. Но лучше так, чем в итоге они нанесут друг другу в самом деле смертельные раны. Чонгук спокойно смотрит в золотые глаза напротив — он всё ещё что-то чувствует, но боль притупляет всё. Он не знает, когда сможет оправиться и вернуться к прежнему себе… Он и не заметил, когда так сильно привязался к этому вероломному лису… Отец был прав. Ни одной лисице нельзя верить. Даже если злого или корыстного умысла у Чимина не было; даже если он просто поддался своим воспоминаниям и эмоциям, в глазах Чонгука его это не оправдывает. Ведь Чимин с самого начала ему лгал. Обманом соблазнил и получил от него, что ему было нужно. А что получил Чонгук? Только дыру в сердце. Чимин долго смотрит Чонгуку в глаза, прекрасно всё понимая. Он не вправе оправдываться, знает: оправдания этому нет. Чимин был готов и к такому варианту исхода этого разговора, но это не меняет того, как больно чужие слова режут по сердцу. Чувства терзают его изнутри на пару с острым, холодным взглядом Чонгука, словно отблеск металла в темноте. Его личный палач со сверкающим мечом, занесённым над его тонкой шеей. И он принимает свою участь с тяжелым вздохом, за которым скрывается немой, рвущий горло крик его внутренней истерики. — Прости меня… — слишком тихо, обречённо, но искренне, достаточно для того, чтобы Чонгук услышал. И не надо быть волком, чтобы распознать в этих двух словах, сказанных с удушающим отчаянием в глазах, истину. Чимин уже принял решение, которое может стоить ему в итоге его жизни. Но по правде, он уже умер. Дважды… А потому будет только рад, если кто-то всё же решится оборвать его тысячелетние страдания. Он слишком устал. И единственное, чего бы ему хотелось в этой ситуации, — чтобы этим «кто-то» оказался Чонгук. Как бы эгоистично это ни звучало, но он бы с улыбкой на губах отдал ему свой последний вздох так же, как Чонгук отдал ему себя — уже во второй раз. Но он не помнит первого, и это меняет между ними всё. Чонгуку больно слышать слова извинения от Чимина. Он может поставить себя на его место и понять, почему он так поступил, но принять этого не может. Чимин попросту не дал ему выбора. Если бы он с самого начала рассказал ему правду, какой бы болезненной она ни была, возможно, они бы смогли иначе выстроить свои отношения, основанные на доверии, понимании и принятии. А сейчас Чонгук чувствует себя лишь использованным, обманутым и преданным. Он ведь верил этим глазам, и этим рукам, и этим губам… Он осознанно впустил Чимина в свою жизнь и своё сердце, потому что думал, это взаимно. Но правда такова, что Чимин никогда ничего к нему не испытывал: он лишь хотел вновь испытать то, чего когда-то давно лишился; вернуть того, кого уже очень давно потерял. Чонгуку его правда жаль. Поэтому он ничего не говорит, только смотрит. Ему хочется поскорее выбраться из этой комнаты и уйти из этой ситуации. — Спасибо тебе… за всё, — выдыхает он и, обойдя Чимина, уходит с балкона через открытые двери, двигаясь медленно из-за слабости в теле. Он покидает чужую спальню, ни разу не обернувшись, и закрывает за собой дверь, оставляя за ней всё, что было для него ценно и имело витальную необходимость. Но больше нет. Щелчок замка в давящей тишине ставит последнюю точку в их истории.

***

Чонгука уже давно нет, а Чимин так и остаётся стоять на балконе. Не двигается с места. Он даже обернуться не смог на волка, потому что просто не вынес бы смотреть, как тот уходит. Чимин понимает, что уходит Чонгук не просто из его спальни, а из его жизни. На этот раз окончательно и бесповоротно. По собственному желанию. И Чимин абсолютно ничего не может с этим сделать. Чонгук действительно был его пленником, но только в самом начале, пока Чимин не осознал, кем он по сути является; не узнал его ближе, не испытал то, что случилось с ним лишь однажды, с другим волком. И Чонгук правда другой. Но любит его Чимин не меньше. И сейчас, когда Чонгук хочет уйти, Чимин его отпустит, даже если это будет стоить ему и не только его клану, но и всему виду жизни. Чимин готов к этой смерти очень давно. И за всем этим он не сразу замечает, что на балконе, кроме него, появляется кто-то ещё. Это точно не Чонгук. Ему здесь делать нечего, если только он не решился собственноручно Чимина таки убить, как тот его и просил в самом начале, выместив на нём свои злость, обиду и разочарование. Но это не он. Чимин понимает это сразу, как чувствует знакомый и в буквальном смысле родной запах. Хосок молчит. Не решается говорить, потому что понимает, что это он всё испортил. Он не должен был ничего Чонгуку говорить, потому что это его не касалось. Чонгук обо всём должен был узнать от Чимина, когда тот решил бы, что время пришло. И открылся ему полностью, обнажив свои сердце и душу. И Хосок чувствует себя вновь виноватым. Как и в тот раз, в лесу у алтаря, когда сам чуть не отнял у Чимина его любовь, нашедшую его в своей новой жизни. Но заговорить с братом так и не может — нет подходящих слов и вряд ли когда-нибудь найдутся. Он хорошо помнит, каким безутешным был Чимин тогда, сотни лет назад. Сейчас радует только одно — Чонгук всё-таки жив. Но в итоге Хосока опережает сам Чимин, начав говорить первым, нарушая напряженную тишину: — Я хочу отпустить его, — спокойно произносит, глядя куда-то в мерцающее звёздное небо. — Что?.. — замирает на месте Хосок, не ожидавший услышать именно это. — Ты с ума сошёл? Чимин-а, ты понимаешь, что это может значить для тебя, для нас всех? — ожидаемо вспыхивает брат и подходит ближе, пытаясь заглянуть Чимину в глаза. — Это будет правильно… — не меняя тона, отвечает Чимин. — Да ради всех Вечных, Чимин! — Хосок не верит, что Старший готов рискнуть и потерять всё, лишь бы подарить свободу какому-то волку, который сам — сам! — захотел сдаться в плен. Что за решение, в корне противоречащее их принципам и безопасности их вида?! Вожак точно не спустит им с рук то, что они столько времени держали его сына в плену и тем самым манипулировали им, давя на единственное слабое место. Такое не забывается и не прощается. — Я ведь действительно обманул его. Навязал ему эти отношения, не в силах сдержать собственных эмоций и чувств. Чонгук-и и правда не он, он другой — он лучше, — горько улыбается Чимин. — А я был слишком слеп, чтобы разглядеть это раньше. Он вспоминает, как впервые увидел его здесь, в своём доме, стоящего перед ним на коленях, со скованными наручниками руками. Такого дикого, неукротимого, красивого, безумно прекрасного в своём осознанном порыве любой ценой закончить эту войну. Не каждый решился бы на такое. Чимин бы, наверное, так не смог… Поступок Чонгука, каким бы безумным он ни был, заслуживает уважения и восхищения. Впервые за много веков Чимин хочет поступить так же. — Ты несёшь бред! Приди в себя, — ожидаемо возмущается Хосок. Ладно их вид, ладно война и острая проблема выживания, но чувств Чимина это не отменяет. И почему-то за состояние брата он переживает больше, чем за то, что Вожак их всех разом кончит. После всего, что было, неужели Чимин готов так легко сдаться? Готов Чонгука отпустить — во всех смыслах?! — Больший бред, чем с этой реинкарнацией, но чёрт с ней, я уже сам в неё верю. И он, и ты, вы можете бежать от своей судьбы, но ваша связь всё равно не даст вам расстаться, ты это знаешь. А Чонгук… ему просто нужно время, чтобы это осознать и принять, — бубнит Хосок, а Чимин внезапно смеётся. Его искусственный смех звучит жутко. Лучше бы он плакал. — У него было достаточно времени, — резко говорит он, и его голос ломается. — Но, кажется, он не смог вновь меня полюбить, — оборачивается на брата, а у Хосока сердце сжимается от этих искрящихся болью глаз, золото которых будто потухло. — В этой жизни… — добавляет следом. — Он получил шанс прожить ещё одну жизнь, без меня, и я не смогу, я не хочу стать тем, кто её вновь отнимет. — Да что ты несёшь?! — Хосок не выдерживает, порывисто хватает Чимина за плечи и как следует встряхивает. — Ты прекрасно знаешь, что его убили свои же, — почти рычит от злости. Ему не нравится, что Чимин продолжает винить в этом себя. Столько веков прошло, а он по-прежнему живёт с этим ложным грузом вины. — Я отпущу его — это и будет предложением для перемирия. Наследный принц волков вернулся живой и здоровый — что это, если не открытое предложение мира? — настаивает на своём Чимин, упорно игнорируя все доводы брата. Он свою вину знает, и даже если это не он лишил его жизни, то это не отменяет того, что убили его возлюбленного за табуированную любовь и запретную связь с Чимином, главным врагом. Чонгук смелый, храбрый, бесстрашный, готовый бросить вызов всему миру, лишь бы добиться перемирия, положить конец этой войне, но Чимин не готов, чтобы он отдавал за него жизнь или лишился её точно так же — просто потому, что связался не с тем. Чимин знает, как волки поступают в таких случаях — минули века, но в их законах ничего не изменилось. За связь с лисой есть только одно наказание — смерть. Волки этого не допустят, не простят. И хорошо, если никто ничего и не узнает. — Лисы это воспримут иначе, — уже спокойнее говорит Хосок. — Тебя посчитают слабым, ты знаешь, чем это грозит, — с досадой. Морщится, а потом тяжело вздыхает, почему-то думая, что все слова бесполезны. Чимин, очевидно, уже принял решение, которое не изменит. — Мне плевать, — без доли сомнений отвечает Чимин. — Пусть лучше так, зато он будет жить… — Ты точно сошёл с ума! — Ты так часто мне это говоришь, — улыбается Чимин и кладёт руку брату на плечо. — Может быть, я в самом деле сумасшедший. Но я не хочу, чтобы Чонгук-и сошёл с ума вместе со мной. Он не заслуживает этого. Он жив — и для меня это главное. Хосок всё ещё не хочет верить, что брат на такое пойдёт. Им обоим очевидно, чем этот поступок может обернуться. Даже если случится чудо и волки, вынужденные месяцами сидеть тихо и лишний раз не рыпаться, чтобы ни один волос не упал с головы их Принца, и примут это предложение, стиснув зубы, то лисы совершенно точно нет. Хосок очень надеется, что Чимин отдаёт себе в этом отчёт и осознаёт, что делает. Что он готов к любым последствиям, которые, к сожалению, не заставят себя долго ждать. — Когда ты планируешь это сделать? — Я уже отдал распоряжение Юнги, — отвечает Чимин и невольно поворачивает голову назад, опуская взгляд вниз, словно с этой сумасшедшей высоты увидит то, что происходит сейчас внизу, у входа в здание. — Один из людей Юнги отвезёт Чонгука домой и передаст Вожаку моё предложение и его сына в качестве жеста доброй воли. — А дальше что? — с давящей тревогой в глазах и в сердце спрашивает Хосок. — Ждать… Чимин отпускает плечо брата, рисуя напоследок на губах мягкую улыбку, которую Хосок видит настолько редко, что сейчас ему кажется, будто тот с ним прощается. Чимин огибает его и останавливается на пороге у входа в комнату. — Чего ждать? — глухо спрашивает Хосок, глядя на ночные огни никогда не спящего мегаполиса. Чимин молчит с полсекунды, смотрит через плечо на брата, который всё также стоит к нему спиной, а после, хмыкнув, отвечает: — Моей смерти, чего же ещё. Хосок не оборачивается, но слышит, что Чимин широко улыбается, произнося эти слова. Глухие удаляющиеся шаги и после слабый хлопок двери, вместе с которым в груди будто что-то обрывается. Шутка хороша, но Хосок не оценил. И почему-то кажется, что Чимин вовсе не шутил. У этой истории заведомо печальный финал. Сколько бы раз она ни повторялась. А потому стоит положить ей конец, исключив ключевое звено.