My curse

Чонгук помнит этот путь, который проделал, казалось, в прошлой жизни, когда пришёл сюда, его встретил Юнги на КПП и проводил в покои Старшего. Сейчас на Чонгуке нет наручников, только ошейник, но идти ему сложнее. Каждый шаг ставит под сомнение всё — всё, что он знал; всё, что он сделал; всё, чего он хотел. Его мучают теперь не только мигрень и хроническая боль в груди, но и сомнения. Правильно ли он поступает, соглашаясь, даже если выбора у него нет? Правильно ли уходить вот так, не попрощавшись, будто их с Чимином больше ничего не связывает? Старший словно вышвыривает его вон за ненадобностью, получив от Чонгука всё, что хотел, но убедить себя в этом не получается. Теперь Чонгук знает, какой Чимин настоящий; знает, что он тоже чувствует; что он живой, тёплый, может сопереживать и любить, жаль только, что не его. Но Чимин не аморальное, жестокое чудовище, ведомое только своими животными инстинктами, жадностью, жаждой власти и обладания. И то, что он отпускает Чонгука на свободу, всё ещё не укладывается у самого Чонгука в голове. — Почему ты его не отговорил? — мрачно спрашивает он у чёрного затылка впереди. Они вышли на улицу из небоскрёба и идут к выезду с территории, где Чонгука уже ждёт машина. — Он мой главнокомандующий, — отвечает сдержанно Юнги, подавляя любые эмоции, которые могут случайно проскользнуть в его сухом голосе. — Его решения не обсуждаются. — Ты знаешь, как он рискует, — рычит Чонгук ему в спину, но Генерал даже не оборачивается. — Он держал меня в плену несколько месяцев, мой отец это так просто ему с рук не спустит, даже если я ему скажу, что сдался сам — он не захочет в это верить. Во всём будете виноваты вы и Чимин. И он захочет расплаты. Юнги останавливается у машины и наконец поворачивается к Чонгуку лицом. Они долго смотрят друг на друга, не отводя взгляда, словно ведут немой диалог. Им не нужны слова, чтобы понять друг друга. — Почему ты так беспокоишься о нём? — задаёт Юнги вопрос, который не должен. И Чонгук не обязан на него отвечать, но отвечает: — Потому что он мне не безразличен. Бездна! — Чонгук хватается за волосы, дёргая пряди, и его резкий жест заставляет охрану на КПП судорожно вцепиться в своё оружие. Они видят на нём ошейник, но это не убеждает их в том, что волк не представляет никакой опасности сейчас. — Вы все тут ебанутые. Зачем это делать сейчас? — А что в ином случае? Ты хотел тут прожить до конца своих дней? — криво ухмыляется Юнги. — Я рассчитывал на полвека, максимум, век, — мрачно отвечает Чонгук. — Мой отец не бессмертен, рано или поздно ему придётся уйти. — Когда ты сменишь его, думаешь, у тебя получится поддерживать мир? — по мнению Юнги, кто и ебанутый, а то и слишком самонадеянный, так это Чонгук. Прожил всего-то ничего, каких-то лет пятьдесят-шестьдесят, а думает, будто сможет изменить этот мир? Сломать тысячелетний уклад? — По крайней мере, я не буду разжигать войну, — морщится Чонгук. — И да, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы контролировать ситуацию, насколько это возможно с моей стороны. И я сильно рассчитывал на то, что твой главнокомандующий мне в этом поможет. — Считай, именно это он сейчас и делает, — спокойно говорит Юнги и открывает заднюю дверцу машины. После чего делает шаг к Чонгуку, который напряженно застывает под его прямым взглядом, и медленно заводит обе руки ему за шею. Щёлкает замок, и серебряная цепь оказывается у Юнги в руках. Чонгук морщится от дикого запаха страха, который ветер доносит со стороны КПП. Юнги бы на охрану поставить менее впечатлительных. — Постарайся всё не просрать, — даёт ему последнее напутствие Юнги. Чонгук не отвечает любезностью на любезность и бросает последний взгляд на стоящий в отдалении небоскрёб, вскинув голову, чтобы увидеть самый его верх, где располагается пентхаус. — Если мы встретимся снова, — внезапно говорит Чонгук, вновь посмотрев на Юнги, — давай пожмём друг другу руки, а не вцепимся в глотки. Он протягивает ему свою ладонь. Юнги глядит на неё долго, не двигаясь, после чего усмехается и отвечает крепким рукопожатием. — Ты реально сумасшедший, — говорит он, — но начинаешь мне нравиться. — Присмотри за ним, — просит Чонгук, не успев остановить себя, и невольно крепче сжимает чужие пальцы. Ему ничего не стоит их переломить, но он этого никогда не сделает. Ни Юнги, ни Чимин, ни другие лисы — не они его враги. Враг ждёт его дома. Юнги только молча кивает, и они расстаются. Чонгук садится в машину, Юнги захлопывает дверцу и даёт знак охране, чтобы те опустили ограничители. Чонгук смотрит назад, через заднее стекло, на одиноко стоящего Генерала, провожающего его взглядом; на фонари благоустроенной территории и всё стремительнее удаляющийся жилой комплекс, в который он уже никогда не вернётся. Дорога до дома проходит словно в одно мгновение: Чонгук настолько глубоко уходит в свои мысли, что теряет ощущение пространства и времени. И только когда машина останавливается, он понимает, что они приехали. — Я первый, — говорит Чонгук своему молчаливому спутнику-лису, лицо которого постоянно мелькало среди личной охраны Чимина, но он так и не запомнил его имени. Чонгук выходит из машины. Охрана с КПП, стоящего на въезде на частную территорию, огороженную высоким забором под напряжением и теряющуюся в диком лесу, выходит ему навстречу с оружием наготове. Но едва только видят его, как сразу опускают винтовки и застывают на мгновение, не веря своим глазам. Они уже отчаялись увидеть своего Принца живым и невредимым, а теперь он стоит здесь, прямо перед ними, словно второе пришествие, а они даже не знают, что делать. — Он со мной, — говорит Чонгук спокойно, когда следом из машины выходит водитель. Видимо, ему есть, что сказать, и Чонгук сам хочет услышать, что Чимин захотел передать его отцу — не через него, а через своего посла. — Чонгук-ши… — охранники тут же преклоняют колени и покорно опускают головы, наконец придя в себя. Чонгук морщится. Как же хорошо было у лис, которые не бросались ему в ноги, как волки. Он уже отвык от этого. Выдрессированные Вожаком, они даже не знают, что можно вести себя как-то по-другому. — Доложите моему отцу, — говорит он и оборачивается на лиса. — Дальше пойдём пешком. Посол теряется, но соглашается. Он держится ближе к Чонгуку, перед которым все тут же расступаются, и автоматические ворота для них открываются, пропуская их на территорию. Им предстоит пройти несколько километров по лесной дороге, прежде чем они дойдут до поселения. Но Чонгуку жизненно необходимо прогуляться, подышать свежим воздухом, успокоиться, привести голову в порядок и собраться с мыслями. Он едва обращает внимание на своего спутника, который почти бесшумно следует за ним, не задавая никаких вопросов. Вероятно, он первая за всю историю лиса, которая переступила порог волчьего логова и остаётся жива рекордное количество времени. На полпути их уже встречают: волки бегут им навстречу, клином, как на боевом построении, и перекидываются в движении, когда остаётся пара метров. Чонгук принимает весь удар на себя: Намджун кидается на него и заключает в свои медвежьи, а не волчьи объятия, стискивая так сильно, что Чонгук отвечает невольным рыком. Но он крепкий и выдерживает столько, сколько требуется, прежде чем у Намджуна получается справиться с захлестнувшими его эмоциями и ослабить хватку. — Бессмертные Прадеды, ты живой, — выдыхает он, обхватывая лицо Чонгука своими огромными ладонями. Волки обступают их, беря в кольцо, и Чонгук слышит, как бешено бьётся сердце лиса за его спиной. Тот отчаянно пытается скрыть и не показать свой страх. — Как ты?! Они ничего тебе не сделали? — он тут же начинает осматривать Чонгука с головы до ног, он чувствует его ослабленность, но раны уже затянулись и не кровоточат, скрытые под одеждой. — Я в порядке, Джун, — мягко говорит Чонгук. — Я вернулся, но не один. Старший прислал своего посла и просит аудиенции у моего отца. Он дома? — Да… да, дома, — в некоторой растерянности отвечает Намджун, окинув быстрым взглядом честно пытающегося не трястись и сохранять лицо лиса. Тот держится лучше, чем от него можно было ждать. — Тогда пойдём сразу к нему, — просит Чонгук. Хочет закончить со всем этим поскорее. Намджун не смотрит на своих волков, даже не даёт им никакого взгляда: они общаются телепатически, чётко понимая, что от каждого требуется. Намджун закидывает тяжелую руку на плечи Чонгука, хоть так идти неудобно, но на самом деле Чонгук не сильно торопится в отчий дом. Он не скучал. По своим братьям — да. По этому месту и по отцу — нет. Чем старше Чонгук становился, тем очевиднее становилась и разница между ним и отцом. Он никогда по сути и не был ему отцом, всегда только его Вожаком, приказов которого Чонгук никогда не смел ослушаться. Они не могут найти общий язык, они не понимают друг друга, словно говорят на разных языках, принадлежа к разным видам. Отец и не пытался никогда его понять, только подмять под себя и подчинить, а Чонгук, сколько ни пробует понять своего отца, попросту не может. У него не укладывается в голове, как можно быть настолько необоснованно жестоким и категорично консервативным во всём, что касается не только выживания их вида, но и отношений с теми, кто находится во внутреннем кругу. Смерть мамы от рук лисов ещё больше усугубила ситуацию и обострила ненависть отца, который готов использовать какие угодно методы, чтобы заставить лисов ответить за это. Он не оставил своему сыну выбора. Если бы Чонгук не решился пожертвовать собой, весь его мир бы рухнул: отец безжалостно уничтожил бы всё и не успокоился, пока последний лис не лишился жизни — и неважно, что при этом могли пострадать тысячи беззащитных людей. Война между волками и лисами могла перейти в катастрофические масштабы и уже перерасти в войну с людьми, которые оказались бы насильно в неё втянуты. Отец будто забыл про Средние века и чего им всем стоило их пережить. Они столько веков старались максимально уйти в тень, чтобы люди о них забыли и думали, что они лишь мифические существа, плоды чьей-то обострённой фантазии; они думали о своём будущем и о своей безопасности, а отец всё это захотел перечеркнуть только потому, что не смог смириться со своей утратой и хотел найти виновного и наказать его. Не понимая, что виноват только он один. Своими действиями, своей кровавой политикой, своим отношением — он сделал всё, чтобы прийти к плачевному итогу. Мама просто оказалась крайней. Убили её лисы, но виноват в её смерти только отец. И Чонгук думает об этом каждый раз, когда смотрит на него и видит эти ледяные голубые глаза напротив. Чонгук оставляет позади остальных и выходит вперёд. Каждый шаг даётся ему с огромным трудом, и он тяжело опускается на одно колено, через силу заставляя себя склонить голову. Отец невнимательно проводит рукой по его волосам и этим ограничивается. Чонгук сразу встаёт, становясь с отцом в один рост, невольно расправляя плечи и приподнимая голову. Он выглядит напряженным и непримиримым, сколько ни старается это подавить и изобразить покорность. — Ты цел? — спрашивает отец безучастно, бегло его осмотрев на предмет видимых повреждений. — Да, — отвечает Чонгук. — Тебя отпустили? — отец переводит скальпирующий живьём взгляд с сына на стоящего среди стаи Намджуна лиса, который уже мысленно прощается с жизнью. — Лисы хотят сохранить перемирие, поэтому я здесь, — объясняет Чонгук. Почему-то всё ещё глупо надеется, что с отцом можно договориться. — Его не будет, — слышит он ответ, который ждал. Но ничего не успевает ни сказать, ни сделать, потому что Намджун реагирует раньше на невербальный сигнал от Вожака, и голова с плеч посла слетает раньше, чем он успевает понять, что произошло. Намджун удерживает её за волосы, и в тишине обезглавленное тело глухо падает на пол, заливая кровью старинный паркет. Внутри Чонгука поднимается волна жаркого, бесконтрольного гнева. Не будь он в таком нестабильном состоянии из-за своих переживаний, связанных с Чимином, он бы смог подавить обращение, но ему неожиданно этого не хочется. Но его атаку пресекает Намджун, среагировав молниеносно и кинувшись между ним и Вожаком. Чонгук останавливает себя сам. Делает шаг назад, избегая соблазна сцепиться с Намджуном и добраться до отца любой ценой, даже если придётся жестоко покалечить своего друга. Отца же хочется растерзать на куски. — Иди к себе, — холодно велит отец и брезгливо морщится, глядя на обезглавленное тело. — И приберите здесь. Он уходит вглубь дома. Чонгук не делает попытки последовать за ним. Но обратно тоже не перекидывается, не хочет. Он так давно не был собой, что хочет насладиться каждой возможностью. Ему бы сейчас в лес — бежать, куда глаза глядят, до тех пор, пока лапы несут; уйти далеко и не возвращаться, хорошо бы никогда. Но вместо этого Чонгук следует за вновь перекинувшимся Намджуном в свою комнату, располагающуюся в северном крыле и занимающую оба этажа. С момента его ухода здесь ничего не изменилось. Но у него нет ощущения, что он вернулся домой. Его дом — лес, а из него он никогда и не уходил. — Не злись, — тихо говорит Намджун, проходя следом. Он остаётся у двери, смотря, как Принц ходит туда-сюда, меряя просторное помещение шагами, и раздраженно порыкивает. Шерсть вдоль хребта всё ещё враждебно вздыблена. — Ты же знаешь, почему он не может по-другому… «Она была и моей матерью!» — рявкает Чонгук, бросив яростный взгляд на Намджуна, который быстро отводит взгляд, чтобы не бросать вызов прямым зрительным контактом. Чонгук сейчас слишком нестабилен, не стоит давать ему поводов. — «Я могу иначе, а он не может?! Ему нет оправдания, он безумец, и ты это знаешь лучше, чем кто-либо другой». Он слышит в ответ тяжелый вздох. Намджун ведёт рукой по шее. — Ты знаешь, я не одобряю того, что ты сделал, — проговаривает он медленно. — Но я понимаю, почему ты на это пошёл. Но сейчас ты ничего сделать не можешь. Пожалуйста, подумай о себе, ты не можешь спасти всех, но можешь спасти нас, если потерпишь ещё немного. Когда-нибудь всё изменится, но не сейчас. «О чём ты? Что значит не сейчас?» — тут же напрягается Чонгук, застыв и вперившись горящим взглядом в Намджуна. — «Говори», — требует он, видя, что друг колеблется. Намджун знает, что пожалеет об этом, но отвечает: — От нашего инсайдера пришла информация, что в рядах лисов начинается движение, мы полагаем, готовится диверсия или даже переворот. Пока лисы будут сражаться друг с другом, это наша возможность малой кровью расправиться с ними. Внутри Чонгука всё холодеет, дыхание останавливается. Он знал, что у решения Чимина будут последствия. Но он совсем не ждал, что всё случится так быстро. Он буквально чувствует, как драгоценное время утекает между его пальцев, а он даже не может ухватиться за него, чтобы замедлить, отсрочить неизбежное. Он думал и отчаянно надеялся, что расставание с Чимином и большое расстояние между ними облегчит его состояние. Что какие бы Чимин ни наложил на него чары, они развеются или хотя бы ослабнут. Но вместо этого внутри из-за вынужденной разлуки всё ещё больше болит и ноет, будто снова воспалилась рана в груди. Но она практически полностью зажила. Дело не в ней. Дело всё ещё в Чимине. И в том, что Чонгук к нему испытывает. Теперь он понимает, что это не лисья магия, не чьё-то внешнее воздействие — он чувствует изменения на внутреннем, глубинном уровне, куда никогда раньше не отваживался заглядывать. Он не знает, что с ним не так, но он не может Чимина оставить. Он ему нужен. А ему нужен Чонгук. И сейчас сильнее, чем когда-либо. «Когда выступаем?» — отстранённо. Намджун ничего не должен понять. — На рассвете. Чонгук собранно кивает: «Оставь меня, мне нужно побыть одному и всё обдумать. А вы готовьтесь» — Я надеюсь, ты не станешь снова делать глупости, — говорит тихо Намджун перед тем, как уйти. Но самую большую глупость Чонгук совершил, не когда сдался в плен лисам, а когда покинул Чимина, дезориентированный своими переживаниями. Теперь, на холодную и трезвую голову, он может иначе взглянуть на ситуацию. Ещё час назад он не хотел видеть Чимина никогда больше в своей жизни, а теперь умирает от желания увидеть его вновь. И сходит с ума от дикого страха, что он может не успеть. Едва за Намджуном закрывается дверь, как Чонгук вылетает в прыжке через распахнутое окно. Бежит вдоль дома, огибая все известные камеры: будет лучше, если о его побеге узнают как можно позже и никто не попытается его перехватить. Чонгук не хочет убивать своих собратьев. Но знает, что сделает это, если они встанут у него на пути; если они окажутся между ним и Чимином. Он с разбега залетает на нужное дерево, вонзая когти в хрупкую древесину, и взбирается по наклонному стволу почти до самой кроны, чтобы в нужной точке оттолкнуться и перемахнуть через пятиметровый забор с колючей проволокой под напряжением, способный испепелить даже волка, не то что лису. Чонгук проделывает этот трюк с деревом не в первый раз, мягко приземляясь на лапы по другую сторону ограды. Он выбегает на дорогу уже далеко от КПП, предпочитая развить скорость на открытом пространстве, чем терять время в густом подлеске, пробиваясь через заросли и буреломы. Обратный путь до лисьей обители занимает у него меньше времени, чем когда он уезжал отсюда на машине. Он слышит звуки выстрелов ещё за несколько кварталов и лавирует по ночным улицам между машинами и пешеходами на той скорости, когда они не способны его увидеть. Он тратит на это много сил и вынужденно замедляется, когда почти у цели. Пытается издалека оценить, насколько всё плохо, и пустующий пункт КПП без охраны подтверждает его худшие опасения. Чонгук не перекидывается, потому что так быстрее и безопаснее: в истинной ипостаси ему куда проще увернуться от шальной пули. Лисы взяли штурмом главную башню, самые ожесточенные бои шли здесь, внизу, в фойе, и Чонгук едва ли может сосчитать тела, мимо которых и по которым бежит к пожарной лестнице: в башне отключено электричество, даже аварийное, лифты не работают. Он жалеет, что у него нет крыльев, чтобы быстро взлететь на самый верх, где он, не сомневаясь, найдёт Чимина, живого или уже мёртвого. Чонгук прыгает с пролёта на пролёт, минуя ступени, максимально сокращая время своего перемещения и оставляя глубокие следы от когтей в бетоне, дрифтуя на крутых поворотах. Внезапно на одном из этажей — он уже сбился со счёта на каком — открывается дверь, и он видит лиса, двигающегося спиной вперёд, отстреливающегося от нападающих. Он запомнил его, как одного из людей Юнги, и в другой ситуации, возможно, даже помог бы, но сейчас на счету каждая секунда. Он сбивает его с ног, замедляясь, чтобы не вышибить из лиса весь дух и не лишить его шанса спастись, и бежит дальше, не думая о его участи — его волнует только Чимин. Как только он убедится, что тот в порядке, предложит свою помощь Юнги. Им всё равно придётся как-то пробиваться, чтобы увести Чимина отсюда до того, как появятся Намджун и его волки. Что ж, Намджун, как всегда, был прав: им не придётся сильно напрягаться, потому что лисы настроены как никогда решительно перестрелять друг друга. Последний этаж, и Чонгук выбивает с разбегу бронированную дверь, снося её с петель вместе с частью более хрупкой бетонной стены, на которую приходится основной удар. Он проскальзывает по полу, по инерции врезаясь в противоположную стену, и привлекает к себе внимание занявших фойе бойцов. Они стреляют в него, но не попадают: Чонгук перемещается, перепрыгивая между стенами, потолком и полом быстрее, чем по заданной траектории летят пули. Он сразу убивает двоих, кто оказывается к нему ближе, и ему приходится вступить в драку, как и лисам, которые перекидываются, побросав дальнобойное оружие, уже не имеющее никакого преимущества: они скорее перестреляют друг друга, чем смогут смертельно ранить Чонгука. Ему уже приходилось вступать в неравный бой одному против десятка лисов, но тогда они не находились в замкнутом пространстве. Для Чонгука это проигрышный вариант, и он понимал это с самого начала. И когда первый раз чужие острые, как бритвы, зубы вцепляются ему в лапу, перекусывая сухожилия, он теряет своё последнее преимущество в маневренности. Его внутренние ресурсы практически на нуле: он потратил все силы организма на то, чтобы прибежать сюда так быстро, как он только мог. И сразу за первым укусом следует уже второй: лис напрыгивает на него сверху, целясь в голову, но он уворачивается, и в итоге лисьи зубы впиваются ему в шею. Скинуть лисицу не получается, даже когда Чонгук ударяется об стену, вышибая крошку из бетона, покрывшегося трещинами и осыпавшегося от силы столкновения. Раздаются новые выстрелы — со стороны лестничного пролёта. Чонгук ждёт огненной боли от пуль, которые неминуемо попадут в него, но вместо этого ощущает, как разжимается лисья пасть. Он сразу избавляется от подстреленного лиса, уходит от атаки другого и успевает увидеть Юнги, раненого, но уверенно держащего в руках автомат. — Иди к нему! — рявкает ему Юнги и стреляет по своим же собратьям, отвлекая их и беря удар на себя. У Чонгука нет времени на размышления: он использует эту возможность, пока Юнги его прикрывает, и врывается внутрь пентхауса, пробуя в этом диком хаосе из звуков и запахов отыскать Чимина. У него никак не выходит сосредоточиться и вычленить нужный ему запах: кровь заполонила собой практически всё, каждую щель. Но чем дальше он идёт по кровавому ковру, обходя неподвижные тела, тем увереннее к нему пробивается еле уловимый, такой нужный ему аромат. Но вместе с ним он чувствует и чужую боль. И это срывает его на бег — он бежит в гостиную. Взгляд снова не находит Чимина, но нарывается на другого лиса, раненого, но настойчиво несущегося на Чонгука. И сейчас Чонгуку хватает всего одного рывка, чтобы перехватить и перекусить тому шею, легко отделив голову от тела щелчком челюстей. Он отбрасывает бездыханное тело, как куклу, в сторону и направляется туда, куда ведёт его обоняние. У него плохое предчувствие. Чимин не сдался без боя, но тишина в гостиной говорит о том, что он всё-таки сдался. Он находит его полулежащим на полу, привалившимся спиной к дивану сзади. Чимин тяжело дышит, хрипит и глухо кашляет. Он ранен. Сильно. Почти смертельно. На его белоснежной шее красуются рваные раны от когтей, на лице брызги крови, губы также в крови, но не его, чужой, слава Богу. Из плеча слабым напором сочится багровая струйка, стекающая по тёмному рукаву рубашки вниз, до самой кисти, в которой крепко зажат пистолет. Похоже, что Чимин сначала отстреливался, а когда захотел перекинуться, его ранили в плечо, дезориентировав. Он сидит в человеческом облике, но за его спиной по полу мягко стелются девять белоснежных пушистых хвостов, орошённых кровавыми брызгами. Внимание Чимина рассеянное от боли и кровопотери, притуплённое. Он не видит, но, кажется, всё же слышит, что к нему кто-то приближается. И то, что он ничего не делает, говорит о том, что он готов наконец встретиться со своей смертью. У него не осталось ни сил, ни смысла на дальнейшее сопротивление. Чонгук ступает осторожно. Он не боится, что Чимин в него выстрелит. Он боится, что тот потратит последние силы на бессмысленные действия. Было бы проще, если бы он смог обратиться и заговорить с ним, но это не вариант, когда в любой момент могут нагрянуть незваные гости. Чимин в одиночку перебил большую их часть, и те лисы в фойе, видимо, ждали подкрепления, на всякий случай закрыв дверь на лестничный пролёт, чтобы Старший точно не сбежал. Будь Чимин волком, Чонгук бы смог заговорить с ним телепатически, но и этого он сделать не может, хоть и произносит про себя: «всё хорошо, это я, я рядом», надеясь, что Чимин, пускай в таком плохом состоянии, сможет почувствовать его энергетику и невербальный посыл. Он в самом деле не стреляет, позволяя Чонгуку приблизиться вплотную, и тот тычется горячим носом в его щёку, вслушиваясь в пугающе рваное дыхание. — Это ты… — хрипло и обессиленно произносит Чимин, еле шевеля окровавленными губами. Рана на шее расходится пронзающей болью по всему телу, стоит ему заговорить. Хочется улыбнуться, но и на это нет сил совсем. — Надеюсь, ты не предсмертный мираж — это слишком жестоко, — сглатывает, морщится. Взгляд совсем потухший, отчего Чонгуку хочется не скулить, а завыть в голос. — Но я рад, что это будешь ты… Чонгук воспринимает его слова, как бред от кровопотери. Чимин убеждается, что это не мираж, когда слышит тихий, почти беззвучный скулёж, а почти сухой и такой же горячий язык проходится по его холодной коже, стирая чужую кровь. Чимину кажется, что он уже умер, и это всё происходит с ним не взаправду. Но стойкий, сейчас ещё более сильный дикий, лесной запах Чонгука пробивается к оставшимся крупицам сознания и пускает по телу немыслимой силы сигнал, сравнимый с электрическим импульсом. Чонгук здесь. Правда настоящий. Он вернулся. — Это правда ты, — выпустив пистолет, Чимин касается свободной, не раненной рукой волчьей головы, пропуская шелковистую шерсть сквозь пальцы. — Зачем ты вернулся? Тебя могут убить, — сипит. — Ты должен уйти. Твою смерть я не переживу, — по щекам неумолимо бегут слёзы, смешиваясь с каплями крови в уродливые розоватые разводы. — Уходи! — уже громче, насколько хватает сил, настойчиво просит Чимин, отталкивая ладонью гигантскую голову волка от себя. Чонгук протестующе ворчит в ответ. Он знает, что причинит Чимину боль, но тот сильный, он сможет это выдержать. Не обращая внимания на жалкие попытки от себя отмахнуться, он на пробу проводит языком по ранам на шее. Лис шипит и стонет, вцеплясь здоровой рукой в его шерсть, и Чонгук, ненавидя себя, всё равно продолжает. Конечно, волчья слюна не сможет полностью восстановить ткани, но, по крайней мере, ускорит этот процесс. Кровь в самом деле перестаёт сочиться. И Чимину становится легче дышать, когда она уже не заливает изнутри задетую трахею, булькая на каждом выдохе. Чонгук бегло оглядывается, пытаясь понять, сколько у них ещё времени. Перестрелка в фойе продолжается, но раз сюда никто не ворвался, Юнги пока справляется. Только не ясно, насколько его хватит. Из них троих, включая Чимина, Чонгук единственный, кто ещё может сражаться в полную силу. Он подставляет свою огромную голову, подталкивая носом Чимина под локоть, чтобы тот использовал его, как опору, и поднялся на ноги. Он бы хотел посадить его верхом и на себе вынести из здания, но знает, что не сможет избежать стычек и драк. Лучше так не рисковать. «Ну же, вставай, прошу, давай» — с тупым отчаянием умоляет он, но у Чимина совсем нет сил. Он правда пытается ухватиться за гладкую шерсть, но тело его подводит, дрожа от слабости. Он не сможет идти сам, а Чонгук не может его здесь оставить. Что делать? — Прости меня, — осиливает Чимин и после глухо кашляет, и рана на шее вновь начинает кровоточить. — Ты правда другой… Прости, что я был ослеплён прошлым и слишком поздно понял, что люблю уже совсем другого волка. Ты заслуживаешь другой жизни, другой судьбы. Я — твоя погибель, — голос сильно дрожит, а губы заливает солёной влагой с лёгким металлическим привкусом. — Поэтому уходи, немедленно! — снова толкает Чонгука, но тот, словно скала, недвижим. — Пожалуйста… — совсем уже жалко просит Чимин. Он правда не готов увидеть снова, как Чонгук умирает. На этот раз умереть должен он, и этот чёртов порочный круг наконец разорвётся. Чимин готов к смерти, но он не хочет, чтобы Чонгук это видел, если только не желает стать его палачом. Но вместо этого Чонгук снова зализывает его раны, и Чимин впервые видит, как волк плачет. Крупные капли срываются с мохнатых щёк и падают на его руки. Даже зная, что это, вероятно, бесполезно и только пустая трата времени, Чонгук всё равно не сдаётся. Последние выстрелы звучат близко, уже почти на пороге: Юнги теснят, и он вынужденно отступает. Ему нужна помощь, но если Чонгук сейчас уйдёт, он боится, что Чимин умрёт раньше, чем он сможет за ним вернуться. Он согревает его теплом своего тела, продолжает зализывать его раны, и пускай Чимин не волк, а совсем другой вид, ему всё же удаётся установить с ним энергетический контакт. Чонгук не думает сейчас о том, что, создавая эту связь, навсегда связывает их друг с другом, как истинную пару; что он тратит остатки так необходимой ему силы, но ему неважно, что будет потом. Ему нужно спасти Чимина — любой ценой. Чимин чувствует что-то странное. Сначала онемение, которое молниеносно распространяется вниз от макушки до пят, даря долгожданный отдых от боли. А потом стремительная волна жара поднимается снизу вверх, разгоняя остатки его крови, буквально заставляя её кипеть. Он бы закричал, если бы мог, но голоса нет. Насильственно запущенная регенерация не приносит ничего, кроме ещё более невыносимой боли, но она проходит. А ощущение тепла остаётся. Чимин чувствует, как в его груди бьются два сердца: сначала по очереди, а потом в унисон, пульсируя всё сильнее с каждым толчком. Чимин знает, что Чонгук только что сделал. Это безумство — создавать истинную связь не со своей парой, не со своим видом. Но они оба живы, а это значит… Чонгук его выбрал. Сделал Чимина своей парой. Его собственное сердце начинает биться увереннее, раны на теле ещё кровоточат, но боли он будто бы больше не чувствует. Ведь то, что расцветает с новой силой внутри, те чувства, что бушуют в нём рядом с его волком, перебивают всё, даже жгучую, нестерпимую боль от когтей и пули. Подобного он не испытывал никогда, даже тогда, немыслимое количество столетий назад — никто из них по разным причинам не решился зайти так далеко, связав друг друга истинными узами. А Чонгук это сделал. И осознание произошедшего придаёт сил, порождая в Чимине желание жить. Старший обхватывает здоровой рукой волка за шею настолько крепко, насколько может. Опирается на него и встаёт на ватные ноги. Он всё ещё слаб, колени невольно подгибаются под тяжестью тела, но волчья шея не даёт рухнуть обратно. Он смотрит в неоновые горящие глаза, которые неотрывно на него смотрят, и всё ещё не верит в то, что Чонгук только что натворил. Но Чонгук ни о чём не жалеет. Ему плевать, что род на нём теперь прервётся; что он лишится авторитета у своих братьев, которые никогда не смогут смириться с тем, что он связан с их врагом; что начнутся волнения, что снова польётся кровь. Чонгук к этому готов. Он справится с чем угодно, если Чимин будет рядом. Он трётся о него щекой, ластясь, и помогает двигаться к выходу. Чимин подбирает по дороге другой пистолет, потому что в его — пустой магазин, не рискует брать винтовку: он пока может стрелять только одной рукой. Если им повезёт, через пару минут передышки он сможет даже обратиться. Жизненная энергия Чонгука наполняет его с каждым вдохом, ослабляя самого Чонгука. Чонгук это чувствует, а потому заранее прогнозирует свои действия. У него больше нет права на ошибку. Лис всё ещё слишком нестабилен. Если Чонгука серьёзно ранят, он не сможет поддерживать его гомеостаз и ускорять регенеративные процессы. — Идут ещё, — хрипит запыхавшийся Юнги, когда они выходят в фойе. Прихрамывая, держась рукой за повреждённое плечо, Генерал ходит среди тел, собирая оружие и боеприпасы. Не думает прорываться — им бы отстреляться и продержаться столько, сколько они смогут, пока Хосок не приведёт подмогу. — По лестнице вы не спуститесь. Значит, остаётся только один вариант — шахта лифта. Чонгук мягко подталкивает Чимина к стене, ждёт, пока тот сможет стоять самостоятельно, прислонившись к ней, и подходит к закрытым дверям лифта. Размыкает их, используя сначала когти, а потом силу, надавив плечом, делая проход шире, и смотрит вниз, в проём шахты, проверяя, как далеко находится кабина. Она остановилась десятком этажей ниже, когда обесточили башню. Он сможет спрыгнуть на неё, но придётся как-то пробираться через неё. Выходить на этаж не вариант: они всё ещё слишком высоко, чтобы он мог выпрыгнуть в окно без серьёзных последствий. Этаж пятнадцатый… вероятно, такой прыжок он бы пережил. По крайней мере даже если бы переломался, Чимин бы смог уцелеть — волчье тело смягчило бы его удар о землю. На все размышления и выработку стратегии у Чонгука уходят доли секунд. Он знает, у лифта есть механические аварийные тормоза. Это значит, что когда кабина начнёт падать, она застопорится, не доходя до дна шахты. Хорошо, если это окажется пятнадцатый этаж или ниже. Им придётся рискнуть, потому что оставаться здесь и уповать на помощь — стопроцентное самоубийство. Чонгук быстро перекидывается. Ему нужно переговорить с Чимином и Юнги, а сделать это в волчьем обличье он не может. — Мы уйдём через шахту, на первых этажах уже никого нет, — быстро говорит он. — С минуты на минуту нагрянут волки, всем нужно убираться отсюда. Юнги всё больше хмурится, пока он говорит. — Есть безопасное место, куда мы можем пойти? — задаёт Чонгук главный вопрос. — Да, убежище, Чимин знает, где оно, — отвечает Юнги, с беспокойством смотря на своего Старшего. Но, как ни странно, с каждой секундой Чимину словно становится лучше. Он дышит уже куда ровнее и почти прямо стоит на ногах, прикрывая рукой рану на шее. Но взгляд у него до сих пор затуманен. — Я не смогу вас проводить, я должен остаться и помочь своим. — Мы справимся, — заверяет его Чонгук и подходит к Чимину, положив горячую ладонь на его шею с другой стороны, вынуждая поднять голову и посмотреть на себя. — Ты должен мне довериться. Я вытащу тебя отсюда, но держись за меня и не отпускай, ты понял? Не дожидаясь ответа, Чонгук обращается и ложится к ногам Чимина. Тот не понимает, что от него хотят, но Юнги соображает быстрее и берёт его под локоть, помогая забраться на волка сверху. Отдаёт Чимину ещё один заряженный пистолет на случай, если им всё-таки придётся отстреливаться. — Ты отвечаешь за него жизнью, — говорит он Чонгуку, но тот и без Юнги прекрасно об этом осведомлён. Генерал просто не знает, что теперь их жизни связаны буквально. Он не поверит, даже если Чимин ему скажет. Чонгук подходит к открытой шахте и смотрит вниз, оценивая траекторию прыжка. Ждёт, когда Чимин крепче его обнимет, и спрыгивает без колебаний — не самый экстремальный прыжок в неизвестность, которые он много раз делал за свою недолгую для волка, но насыщенную жизнь. Чонгук использует выступы платформ этажей, перепрыгивая с одной стены на другую, пока не приземляется на крышу кабины. Бросает быстрый взгляд через плечо на Чимина, проверяя его состояние. Тот ему кивает, показывая, что готов, и Чонгук использует и когти, и зубы, чтобы оборвать тяговый трос — грызёт и рвёт его, один за другим повреждая металлические нити. Кабина под ними неустойчиво раскачивается, теряя опору. И когда трос лопается от критических повреждений, кабина начинает неконтролируемый спуск вниз по направляющим, стремительно набирая скорость. Аварийные тормоза срабатывают почти сразу, летят искры от трущегося друг о друга металла, и в какой-то момент лифт всё-таки останавливается. Чонгук не может оценить, какой это этаж, но, посмотрев наверх, понимает, что больше половины пути преодолеть удалось. Их шансы выжить повышаются. Он смотрит на Чимина, лежащего на нём. Тот тяжело дышит, запыхавшись, но он в самом деле Чонгуку доверяет, поэтому, когда его подталкивают мордой, осторожно перебирается с его спины на крышу лифтовой кабины. Чонгук встаёт на задние лапы, дотягиваясь до порога этажа, и размыкает двери. Выпрыгивает первым, чтобы убедиться, что там никого нет, и не успевает вернуться за Чимином, как тот выбирается сам. Он подхватывает его лапой, помогая, и Чимин выдыхает: — Спасибо, Гукки… От этого ласкового обращения, которое Чимин себе позволял мурчать исключительно после бурного секса, у Чонгука бегут мурашки по коже и вздыбливается шерсть — когда Чимин зовёт его так ласково, это словно придаёт ему сил бороться до победного конца. Он толкает лиса обратно к себе на спину и рысит к стеклянной стене фасада. И в тот момент, когда он, остановившись, оценивает высоту, Чимин понимает, что тот собирается сделать. — Нет, даже не думай! Ты с ума сошёл! — у Чимина серьёзная кровопотеря, но он соображает и представляет, чем чреват для Чонгука прыжок с такой высоты. Но Чонгук не считает это самоубийством: самоубийством будет пытаться пробиться на этажи ниже, где они могут нос к носу встретиться не с вооруженными лисами, а с пришедшими на зачистку волками. Чонгук не сможет Чимина защитить. Волки не станут убивать его, зная, кто он, но выведут его из строя и без жалости прикончат ослабленного Старшего на месте. Вот это Чонгук точно не переживёт — умрёт от разрыва сердца, едва увидит смерть Чимина, даже раньше, чем сдохнет от волчьей тоски, лишившись своей истинной пары. Чонгук твёрдо смотрит Чимину в глаза, напоминая: «ты обещал мне довериться». Он знает, что делает. Он уже это делал. Только один раз, правда, и ему тогда повезло. И повезёт ещё раз, если он сможет разбежаться достаточно и спрыгнуть так, чтобы попасть в фонтан на центральной площади — он не такой глубокий, как хотелось бы, но прыгать в воду всё равно приятнее, чем на асфальт. — Не смей, Чонгук! — пытается вразумить волка Чимин, крепко схватив того за шерсть на загривке. — Ты не погибнешь на моих глазах, — говорит уже чуть тише, потому что Чонгук и так его прекрасно слышит. У самого Чимина от одной только мысли об таком исходе холод бежит по позвоночнику. И дело не в том, что Чимин не доверяет волку: он всего лишь страшно боится его потерять. Он не может этого допустить, но настойчивость и непоколебимость Чонгука не оставляет Чимину выбора. Чимин обессиленно выдыхает, прижимаясь ещё ближе, а после рыкает тому в ухо: — Я сам тебя задушу, когда мы выберемся. В ответ он слышит смешок — в обличье зверя он звучит ещё более смешливо, чем когда Чонгук человек, но Чимин без труда может представить его мимику. Сколько раз Чонгук нагло ухмылялся ему в лицо, а потом строил невинные оленьи глазки? Чимин не сдерживается и пинает его пятками под рёбра, пришпоривая, как коня. Чонгук фыркает и бежит через весь коридор к противоположной стене, беря максимальное расстояние для разгона. Чимин вцепляется в него мёртвой хваткой и дрожит не только от перенапряжения. Он никогда ничего не боялся, но сейчас ему хочется зажмуриться, лишь бы не видеть, что произойдёт дальше. Взрывая когтями напольное покрытие, Чонгук берёт разгон с места. Он закрывает глаза за секунду до того, как пробивает головой стеклянную стену, и толкается задними лапами для финального рывка. Стеклянные осколки летят вместе с ними вниз: падение длится не больше пяти секунд, и через мгновение, как Чонгук ощущает воду под лапами, следует жесткий удар о дно, которое он прошибает собой. Он слышит, как ломаются не только плитка и бетонное дно, продавленное в подложку, но и его собственные кости. В тот раз тоже было адски больно, но тогда он сделал это с молоду и с дуру на спор, а сейчас стоял вопрос жизни и смерти. Ему приходится перекинуться, чтобы заставить кости быстрее встать на место и срастись, пройдя через болезненную трансформацию, и после неё он на пару секунд теряет сознание. Чувствует сильный рывок наверх, и Чимин вытягивает их обоих на поверхность, удерживая Чонгука здоровой рукой поперёк груди. Вода стремительно утекает, обнажая брешь в дне фонтана. Он не такой глубокий, но ни у Чонгука, ни у Чимина пока нет сил, чтобы дотянуться до бортика и выбраться. — Ты… — У Старшего нет слов. Чонгук и в прошлой жизни был совсем на голову отбитым, но в этой он побил все мыслимые и немыслимые рекорды. — Совсем умом тронулся! — по лицу струится вода, стекая на губы, которую Чимин яростно сдувает, возмущаясь безрассудным поступком Чонгука. Хотя чего он ждал от волка, который добровольно сдался ему в плен?! — Это ты виноват, — хрипит Чонгук, благодарный Чимину за то, что тот его поддерживает, пока он сам ещё не может контролировать своё тело, частично парализованный из-за травмы позвоночника. Но говорить ему это не мешает. — Я потерял голову из-за тебя. Чимину нечего на это ответить. Отчасти Чонгук прав. Они оба сумасшедшие, когда дело касается друг друга. Воды в фонтане почти не остаётся, как и времени. Чимин через боль обхватывает Чонгука уже обеими руками, крепко сцепив челюсти: вторая рука ещё слабая, но благодаря Чонгуку хотя бы уже не кровоточит. Ему нужно дотащить его до бортика, чтобы они могли наконец выбраться из этого грёбаного фонтана. Чонгуку нужно ещё немного времени, чтобы кости встали на свои места. Он заглушает в чужой шее свой рык от пронизывающей его боли, когда бедренные кости срастаются, принимая правильное положение. То же самое происходит и с рёбрами, а после и с позвонками, возвращая чувствительность в конечности, что позволяет Чонгуку встать на ноги, облегчив Чимину задачу. Тот всё же умудрился их обоих вытащить на поверхность, и теперь уже они оба, медленно, но уверенно пробираются к части здания, где находится выход к подземному паркингу. Только Чимин из них двоих знает, куда именно нужно идти, а потому Чонгук держится у Чимина за спиной, контролируя обстановку. Старший внезапно тормозит и резким движением утягивает Чонгука на себя, прислоняя их обоих к стене за углом. Чонгук не сразу понимает, в чём дело, но острый слух улавливает посторонние звуки где-то в глубине паркинга: парочка лисов осматривают территорию. Сейчас совсем не до этого, но Чимин, будто заворожённый, не может оторвать глаз от губ напротив, и если бы не дерьмовая ситуация, в которой они сейчас оба находятся, растерзал бы их в кровь своими собственными. Старший будет долго благодарить Чонгука за спасение и не только — главное не утратить сейчас бдительность и дожить до этого чудесного момента. Когда опасность быть обнаруженными минует, Чимин нехотя всё же отрывает глаза от Чонгука и вынуждено отстраняет его, взяв за руку и утянув куда-то вглубь паркинга. Они крадутся через несколько рядов машин в кромешной темноте, которая им обоим не помеха. Добираются до бронированной двери в конце, замаскированной в тон стен, с кодовым замком и продвинутой системой распознавания отпечатка ладони. У этого убежища есть аварийная система подачи тока, подключённая к внутреннему генератору, который включается автоматически после отключения основного источника питания. Как для подобных случаев. И доступ к этому месту есть только у Чимина и Юнги, а потому можно быть уверенными, что посторонние сюда не попадут. Даже если кто-то вздумает брать двери штурмом или попытается расстрелять замок, сработает аварийный режим, и двери замкнутся дополнительным механизмом изнутри, полностью её заблокировав с обеих сторон — ни выйти, ни зайти. Стены дополнительно армированы — даже очень сильные волки пробить их не смогут, быстро обнаружив под бетоном тридцатисантиметровый слой сплошного металла. — Не боишься пускать своего главного врага в святая святых? — слышит Чимин позади насмешливый голос Чонгука. Они ждут, когда дверь отъедет в сторону, образовав достаточной ширины проход, чтобы зайти внутрь. — Ты сейчас про тело — храм души моей — или про бункер? — бросает через плечо естественно кокетливый взгляд Чимин, получив в ответ кривую усмешку. Они проскальзывают друг за другом в дверной проём. Старший сразу же активирует закрытие двери, не дожидаясь полного открытия — лучше спрятаться здесь как можно быстрее, чтобы никому не попасться на глаза. Чимин в Юнги, Хосоке и тех, кто ему предан, уверен. Как только повстанцы поймут, что упустили Старшего, резня закончится. Чимин также уверен, что Юнги уже эвакуирует всех из жилого комплекса, отдав соответствующие приказы. К тому моменту, как сюда придут волки, им останется довольствоваться только трупами в главном здании. Хорошо, если они решат, что лисы удачно перебили друг друга сами и ничего подчищать за ними не нужно. Хуже, если они начнут выслеживать тех, кому удалось сбежать и скрыться. Но все тревожные мысли Чимина оставляют в одно мгновение, как он, не успев даже отвернуться от панели управления дверью, чувствует на своей талии большие, горячие и крепкие руки, которые настойчиво тянут его назад, пока Чимин не прижимается мокрой спиной к уже совершенно сухому и — он как-то успел об этом позабыть — абсолютно голому Чонгуку. Волк утыкается носом за ухом Чимина, жадно вдыхая его запах, обхватывая уже обеими руками поперёк живота, чтобы ещё плотнее прижать к себе. Он чувствует себя здесь в безопасности, позволяет себе остановиться в этом моменте и больше никуда не бежать. Ему пока ещё раз за разом приходится убеждать себя, что Чимин теперь с ним, он живой, настоящий; что он теперь его и Чонгук имеет полное право властно обнимать его, зарываться носом в его волосы и целовать в шею. Его губы нежно скользят по ещё воспалённой и чувствительной коже на месте раны, и Чимин дрожит в его руках. Ему не больно, но кожи будто и нет, и каждое лёгкое касание Чонгука как по обнаженным нервам — до искр по всему телу. — Я так рад, что с тобой всё в порядке, — бормочет Чонгук, не отрывая губ от шеи, целуя ощутимее за ухом. Он быстро учится и уже точно знает, где нужно касаться Чимина, чтобы у того колени начали подгибаться от слабости и участилось дыхание. — Я боялся не успеть… — Ты безумец, — всё, что удаётся Чимину выдавить из себя с тихим стоном в конце, распадаясь на мелкие частицы от нежности и таких желанных прикосновений. Он запрокидывает голову Чонгуку на плечо, открываясь для поцелуев. Адреналин ещё бушует в крови, подогревая все ощущения, окрашивая их ярче обычного. Они теперь оба имеют друг над другом неоспоримую власть, которая стирает абсолютно все границы. Они принадлежат друг другу. На веки. От осознания этого внутри всё трепещет и скручивается в водоворот. Каждую мышцу приятно тянет, отодвигая боль на задний план, заставляя и вовсе забыть о ней, поддаваясь соблазну. Чимин гладит крепкие, горячие руки, царапая рельефные мышцы и проступающие набухшие вены когтями. Аккуратно, неглубоко, пока ещё контролируя свои порывы. Но чем слаще и тягучее чужие поцелуи на его шее, тем меньше в Чимине остаётся самоконтроля. И в какой-то момент он резко поворачивается в крепких объятиях, оказываясь к Чонгуку лицом. Их тела слишком близко. Слишком горячо и волнительно. Старший сверкает золотом в глазах, искру которым вернул Чонгук, а после жадно впивается голодным поцелуем в губы напротив. Сейчас совсем не место и не время, но сдержаться невыносимо сложно. В один миг становится плевать на всё, на весь мир вокруг. Есть только его волк, его нестерпимо желанные губы, сумасшедше крепкие и властные объятия, его глубокое и горячее дыхание. И совсем неважно, что они всё ещё в опасности, находясь здесь. Абсолютно плевать, что где-то там, за мощными бронированными дверьми этого бункера, ещё продолжается кровавая резня. Весь мир подождёт, потому что «весь его мир» сейчас у Чимина в руках, охотно отвечает на поцелуй, вгрызаясь в Чиминовы губы с остервенением, постанывая между порывистыми вдохами. Кислорода мало обоим, катастрофически. Лёгкие горят огнём, но это настолько приятно, что голову ведёт от лёгкой гипоксии. Чонгука накрывает такой же волной неконтролируемого желания, как и Чимина. Он разжимает объятия и рывком поднимает Чимина на руки, подхватив под ягодицами. Усаживает себе на талию, не отрываясь от сладких, аппетитных губ, которые посасывает по очереди и еле сдерживается, чтобы не прокусить. Чимин ещё не полностью восстановился, но хватка его бёдер достаточно сильная, а приятная упругость крепких ягодичных мышц в руках заставляет Чонгука сжать их с силой, вырывая очередной сдавленный стон в поцелуе. Кровь кипит и сгущается, словно лава, стекая в пах. Чонгук полностью обнажен, одежда совсем не стесняет его, а потому Чимин отчётливо чувствует возбуждённую головку, упирающуюся ему в промежность. Это заставляет начать ёрзать в нетерпении на чужой талии, то и дело чаще и чаще задевая колом стоящий член. Блядская одежда. Хочется ощутить его голой кожей, почувствовать, как горячая, влажная головка упирается в тугое кольцо мышц. От этого сводит зубы и судорогой низ живота. Нетерпеливость Чимина и его движения выбивают последние остатки самообладания в Чонгуке. Он резко, чуть развернувшись, впечатывает лиса в стену, и Чимин невольно шипит, кусая Чонгука в ответ и приводя его в чувства. Чонгук сбавляет напор, а Чимин, словно передумав и решив над ним поиздеваться, пошло прикусывает свою покрасневшую припухшую губу, отчего у Чонгука очередной спазм по всему телу и член непроизвольно дёргается. Чтобы снова случайно не сделать лису больно в порыве страсти, он яростно впивается когтями в бетон по обе стороны от него, зарываясь вглубь пальцами до осыпающейся мелкой крошки. Чимин же Чонгука не щадит и неконтролируемо полосует когтями его плечи и спину, куда может дотянуться в порыве. Под пальцами проступают кровавые следы и капли, но царапины быстро затягиваются обратно. Чонгук снова припадает губами к шее, стараясь не зацепить раны зубами, хотя безумно хочется впиться в эту нежную кожу своими клыками, несильно, лишь только прикусить, чтобы почувствовать ответную реакцию, стон и рефлекторно выгибающееся под ним податливое тело, умоляющее о большем. Чонгук ведёт губами ниже, к острой линии ключиц, и оставляет мокрый поцелуй прямо на аккуратной родинке, которую приметил с первого раза, но не устаёт каждый раз уделять ей внимание. Рубашка Чимина жутко мешается, она и так уже разорвана на рукаве и перепачкана кровью, поэтому без сожалений и колебаний Чонгук несдержанно разрывает её одним рывком — пуговицы разлетаются в разные стороны. Чимин плотно прижимается спиной к стене, давая Чонгуку больше пространства для манипуляций, а после резко шипит, стиснув зубы и зажмурившись от простреливающей боли, когда Чонгук тянет полы в стороны, стягивая их с плеч. Чёртовы раны, как не вовремя! Реакция Чимина Чонгука ожидаемо тормозит — мгновенно и, как Чимин знает точно, бесповоротно. На лице Чонгука читается мрачная решимость не продолжать ни при каких условиях, даже если у них обоих уже крепко стоит и тело пылает жаждой и неудовлетворенностью. Чимин один раз уже имел неосторожность дать Чонгуку понять, что ему больно, о чём в итоге сам же и пожалел, потому что тот сразу же вышел из него, и на этом их бурное совокупеление закончилось. — Всё нормально, — пробует убедить Чонгука Чимин. Он ведь правда не стеклянный — не разобьётся. — Будет нормально, но не сейчас, — говорит Чонгук и, извиняясь, целует Чимина в губы. Отпускает его, позволяя вновь встать на ноги, и они оба тяжело дышат. Чимин проезжается болезненно затвердевшим пахом по оголённому члену Чонгука, царапая его неприятно ширинкой. У Чонгука случается дежавю. Только теперь не он прижат к стене, а Чимин. И сейчас он точно знает, что делает: аккуратно расстёгивает молнию на Чиминовых джинсах и приспускает их, высвобождая его член и оголяя ягодицы. Он действует так же, как и в первый их раз: мягко, но уверенно обхватывает оба их члена своей большой ладонью. Целует Чимина раньше, чем слышит от него протесты или просьбы о большем. Он даст ему всё, всё, о чём тот ни попросит, и даже больше, но не сейчас. Им обоим нужно сбросить стресс и напряжение, а ещё немного ослабить связь, которая ощущается особенно остро, потому что у них не было возможности побыть друг с другом и дать организмам адаптироваться. Но всё уже случилось, как случилось, и Чонгук выжимает из ситуации максимум. Трахает Чимина языком вместо своего члена и лезет пальцами второй руки между ягодиц, стимулируя его кончить быстрее, потому что сам он уже на пределе. Ему хочется, чтобы они сделали это одновременно, а не играли в свою обычную игру «кто кончит первым, тот проиграл». Чимин сдаётся под напором Чонгука и ловкостью его рук. Вьётся у стены, прислоняясь всё ближе. Всего этого ему катастрофически мало, но выбора у него немного, если не сказать, что его вообще нет: либо так, либо вообще никак. Поэтому он отдаётся этим ласкам на полную, инстинктивно толкаясь бёдрами в ладонь Чонгука, чтобы сильнее проехаться чувствительной уздечкой по головке чужого члена. Чонгук улавливает сигнал и двигает рукой чуть более активно, сильнее сжимая их обоих. Последний толчок, и они оба кончают. Чимин иступлённо мычит, впиваясь в губы напротив, и с силой сжимает пальцами мощную шею волка, слегка придушивая, не в силах проконтролировать себя в самый пик оргазма. Они стоят так ещё какое-то время, а Чонгук продолжает слабо двигать рукой, пока не чувствует наконец, как спадает сексуальное напряжение и гиперчувствительность. Чимин, оторвавшись от его губ, тяжело и порывисто дышит, облизываясь, и смотрит на Чонгука сквозь лисий прищур. Естественно, ему мало, но это действительно немного облегчило состояние. Сейчас будет чуть проще сосредоточиться и постараться как можно быстрее убраться отсюда. В этом бункере есть специальный тоннель, ведущий в отдалённый уголок улицы, где всегда наготове стоит машина с полностью заправленным баком, в багажнике которой всё необходимое: деньги, паспорта, оружие, одежда. Чимин нехотя натягивает обратно джинсы, окидывает ещё раз похотливым взглядом обнажённого Чонгука, а после, прикусив до боли губу, выдыхает и тянет того в нужном им направлении. — Тебе нужно одеться. Иначе никакие раны и твои уговоры не удержат меня, — абсолютно серьёзно заявляет Чимин, шагая по слабо освещённому помещению. — Вы уверены, что хотите тратить время на то, чтобы одеть меня, только для того чтобы потом раздеть, Чимин-ши? — откровенно заигрывает Чонгук с блядской улыбкой на лице. — Не волнуйся, мне хватит и пары секунд порвать на тебе штаны. Ты слишком красив, слишком близко и слишком мой, — стреляет через плечо золотыми искрами из глаз. — Я хоть и с многовековой выдержкой, но только не перед тобой, — и судя по усиливающемуся сердцебиению Чимина, это не преувеличение или жалкая попытка подката: он в этом не нуждается. Чонгуку достаточно существования Чимина, чтобы желать его. — Надеюсь, ты порвешь штаны, а не меня, — насмешливо выдыхает Чонгук, следуя за Чимином. Он невинно улыбается в ответ на очередной взгляд через плечо, будто не сказал ничего двусмысленного. Но послушно надевает штаны, которые Чимин находит во встроенном шкафу в одной из комнат, оборудованных под длительное проживание и мало чем отличающихся от обычных апартаментов, разве только без окон. Учитывая, что им выходить на улицу, где есть люди, и Чонгук, и Чимин надевают футболки. Времени мыться и приводить себя в порядок нет, поэтому они сразу двигаются дальше, выйдя на финишную прямую. Проходят, по внутренним ощущениям Чонгука, минимум километр, прежде чем оказываются в конце тоннеля у такой же автоматической бронированной двери, как на входе. Чимину требуется несколько секунд, чтобы активировать панель. — Я поведу, — говорит Чонгук, когда они доходят до ждущего их автомобиля. Чонгук постоянно следит за состоянием Чимина, которое улучшается с каждой минутой, но лис потерял много крови, и его реакция заторможенная — нет смысла рисковать. На Чонгуке повреждений как не бывало. Сев в салон, он сразу нажимает кнопку стартера и регулирует под себя водительское кресло, дожидаясь, когда сядет Чимин. Они выезжают с подземного паркинга, и вместо автоматической коробки передач Чонгук кладёт ладонь на бедро Чимина и ощутимо сжимает упругие мышцы. Он может вести машину и одной рукой, а лиса он не трогал уже рекордных несколько минут, и ему очень нужен этот физический контакт. Он чувствует себя одержимым, но ему нравится это состояние. Городские улицы плавно перетекают в загородную трассу. Они едут вновь в горы к храму, на земле которого ни одна лиса никогда не посмеет пролить кровь другой лисы — для бессмертного существа нет наказания страшнее, чем быть проклятым на вечность своей «матерью». Чонгук в проклятия не верит, но хорошо, что лисы верят, поэтому для Чимина это самое безопасное место сейчас. И по какой-то необъяснимой причине Чонгуку тоже хочется туда вернуться — к начальной точке, из которой они смогут начать новую историю. Чимин опускает глаза на чужую ладонь, ощущая её тепло, а после кладёт свою поверх, пропуская сквозь пальцы Чонгука свои. Держит крепко и не может оторвать от точёного профиля волка глаз. — Меня бесит ваша регенерация, — внезапно произносит и по-детски дует губы Чимин. — В каком смысле? — недоумевает Чонгук, бросив вопросительный взгляд на лиса. — Сколько бы я ни терзал твою шею, сколько бы ни оставил засосов… ни одного следа не остаётся, — цокает языком и театрально вскидывает подбородок. — Ты серьёзно? — едва не смеётся в голос Чонгук. — Это возбуждает — видеть на тебе мои отметины. Чонгук хмыкает, на губах рисуется довольная улыбка, а хватка на Чиминовом бедре становится ощутимо крепче. — Зато мои на тебе остаются все, — облизывается и улыбается ещё развязнее. — Смотри слюной не подавись, — язвит, но скрыть собственную улыбку не в силах. Это Чимина тоже возбуждает. Его тело, как карта излюбленных мест Чонгука, которая может рассказать точный маршрут его рук, губ и зубов. И некоторые из них, даже если их не видно под одеждой, будоражат кровь, стоит только увидеть себя обнаженным в зеркале. Выпирающие подвздошные кости, к слову, заживают дольше всего, потому что Чонгук никогда не давал им продыху, оставляя на них всё больше и больше следов от клыков, словно это лучшие и самые вкусные сахарные косточки, которые случались в его жизни. Чонгук паркуется на подъездной дорожке у лесного дома, где их сразу же встречает прислуга, удивлённая внезапным появлением хозяина: никто не предупредил их о приезде, и они просят время, чтобы подготовить комнаты. Чимин же велит приготовить ужин вместо подготовки спален: сейчас на это нет времени и необходимости. Чонгук тоже время зря тратить не хочет. И едва Чимин успевает зайти в гостевую комнату, по дороге собирая подол футболки, чтобы её снять, как на его обнажившейся коже сразу же оказываются горячие чужие руки. Чонгук слепо и жадно гладит живот и бока и зарывается носом в затылок Чимина, и ему плевать, что волосы перепачканы кровью. Её запах заводит его даже больше. От Чимина восхитительно пахнет опасностью и силой, и Чонгук настойчиво тянет его ближе к себе, словно хочет сделать его своей частью; чтобы никогда больше не отпускать. Чимин хочет что-то сказать: Чонгук слышит, как он делает вдох, и видит, как он открывает рот, и в этот момент его клыки нежно сжимаются у лиса на шее сзади, чуть сдавливая кожу, давая ощутить смертельную остроту, но даже не царапая. Будь Чимин в другой форме, его бы взяли за загривок очень крепко, но и без этого его прошивает насквозь этим животным, доминантным прикосновением, не имеющим ничего общего с человеческими руками, хаотично ласкающими его тело. Чимин и не забывал никогда, что Чонгук волк, но именно сейчас его звериная сущность проявляется особенно ярко. Возможно потому, что они теперь связаны, и эта связь заставляет их путаться в своих и чужих ощущениях. Чимин знает, что от него хотят подчинения, но даже если он воспротивится давлению, Чонгук не причинит ему вреда. Но Чимину и не хочется вырываться. Он доверяет волку за своей спиной и послушно замирает, как от него и хотят, быстро облизывая губы от охватившего его жаркого волнения. И не может сдержать стона, даже помня, что в доме посторонние, когда ладонь Чонгука, расправившись с пуговицей и молнией на его джинсах, проскальзывает под резинку белья вдоль живота. Чимин тут же заводит руку назад, хватая Чонгука за густые волосы и сжимая их крепко в кулак, и немного жалеет о том, что его надёжно зафиксировали, потому что очень хочется увидеть выражение лица волка, когда тот начинает урчать и весь вибрировать, притираясь к нему сзади. И ещё больше лис жалеет, что его одел. Все ощущения через несколько слоёв одежды совсем не то, чего ему сейчас хочется — чужой обнажённой кожи, и чтобы Чонгук принадлежал ему одному весь, без остатка, и больше никаких преград, тайн, недомолвок и недопонимания между ними. Властно надавив грудью на спину Чимина и вынудив его наклониться, Чонгук сдёргивает с него штаны и бельё одним рывком, к коленям, стреножив его, и уже ничто не мешает ему двигать рукой так, как Чимину особенно нравится: где-то на тонкой грани между приятной болью и болезненным удовольствием. Он размыкает клыки, зализывая чуть покрасневшую кожу, и осыпает горячими поцелуями лисью чувствительную шею всюду, не пропуская ни миллиметра. Трётся через ткань своих штанов о соблазнительную задницу, мстя Чимину за то, что тот сам захотел его член прикрыть — а ведь так смог бы почувствовать не грубость ткани на своей коже, а твердость и жар головки, проскальзывающей между ягодиц. Чимин негромко стонет от ласк, которые всё больше лишают его самообладания. Сам же несдержанно толкается задницей назад, в Чонгука, подставляясь ему. Его выпустили из хватки, а значит, он уже может прервать Чонгука и резко развернуться на месте, попутно высвобождая ноги, одну за другой, из ненавистных джинсов. Чимин бегает взглядом по такому родному, любимому лицу, видя в неоновом отблеске горящее желание. Это его личный дурман, его наркотик, его сила и слабость. Их сердца бьются в унисон, и это самое прекрасное, что он когда-либо слышал. Чимин плавно ведёт ладонями по крепкой, вздымающейся груди вниз, к животу, а после резко слетает на пояс штанов, расстёгивая их и, не церемонясь, стаскивая вниз с упругих и рельефных бёдер к щиколоткам. Чонгук команды не ждёт: едва не рвёт по швам футболку, дёрнув её через голову, и отшвыривает бестолковую тряпку в сторону. Чимин и не думает подниматься обратно. Он жадно рассматривает чужой, налившийся кровью и сочащийся естественной смазкой член прямо перед своим лицом. Облизывает пухлые губы и оставляет влажный поцелуй на головке, слыша сверху резкий выдох. На пробу, внимательно следя за реакцией Чонгука. К таким ласкам они ещё не прибегали, и Чимин не уверен, понравится ли это Чонгуку. А у Чонгука такое лицо, будто Чимина он видит впервые. Но столь откровенное нахождение лица лиса прямо напротив его стоящего колом члена нисколько его не смущает, если должно. Раньше, наверное, он бы не рискнул, учитывая, какие у лисов острые зубы, как иголки, но даже если Чимин его случайно прикусит, плевать. Он боится дышать, чтобы того не спугнуть: вдруг передумает? Но Чимин, конечно же, не передумывает. Он вообще уже ни о чём думать не может, кроме этого члена напротив и роскошного тела, прилагающегося к нему. Сегодня он точно выжмет из Чонгука максимум — ему нужно дать выход накопившемуся стрессу. Не думая о том, что проверяет психику волка на прочность, Чимин ведёт широким мазком языка вдоль всего ствола, от самого основания до головки, которую сразу вбирает в рот, обхватив крепко губами. Издевательски играется с уздечкой кончиком языка, чувствуя, как крепкое тело перед ним дрожит от напряжения. Вцепляется обеими ладонями в Чонгуковы бёдра, чтобы тот вдруг не отстранился — он уже позволил, дав понять, что ему тоже интересно узнать и ощутить, каково это: почувствовать Чиминов рот не только собственным языком. Чимин всасывает член глубже, медленно и до самой глотки, а Чонгук низко и протяжно стонет, не в силах сдержать порыва и хватаясь за голову Чимина, сжимая светлые волосы. Ему очень необычно и до сумасшествия приятно. Невольно хочется толкнуться глубже, но Чонгук пока худо-бедно соображает и сдерживается, боясь сделать больно. Но Чимин делает всё, чтобы у него отказали последние тормоза, добавляя к губам ладонь, начиная двигать ей и головой, наращивая темп. Лис наслаждается процессом не меньше, чем волк, пошло причмокивая и выпуская упругий член иногда изо рта, чтобы отдышаться, и в эти моменты, пока соблазнительно облизывается, по его припухшим от усердия губам стекает слюна вперемешку с вязкой естественной смазкой. Чонгук не в состоянии оторвать глаз от раскрасневшегося лица Чимина, которое возбуждает его даже больше, чем эти откровенные ласки и сопровождающие их влажные звуки. — Хватит… — хрипло выдыхает Чонгук, сдаваясь. Он не хотел этого делать, но Чимин не оставил ему выбора. Тот удивлённо отстраняется, не понимая, что сделал не так, из-за чего его останавливают, ещё и потянув за волосы, не позволяя продолжить. Чонгук резко наклоняется, хватая Чимина под руки, и подкидывает его вверх, как пушинку, ловя в воздухе сразу под бёдра. Не сводит голодного и полного восхищения взгляда с его лица и несёт к дивану, но по какой-то причине до него не доходит. Чимин ждёт, что его сейчас опрокинут на лопатки, но вместо этого его ставят обратно на ноги и круто поворачивают лицом к спинке дивана. Чонгук наваливается сверху, прижимая лиса к ней, и снова прикусывает его за загривок, коротко рыкнув, когда чувствует шевеление под собой. Он не может видеть лицо Чимина, иначе позорно кончит сразу, не успев начать. В этот раз преграды из одежды между ними уже нет, и Чонгук крепко берёт лиса за бёдра, проезжаясь членом между его сведённых ног, по входу и промежности, снова и снова. Чонгук будто берёт реванш за то, что пережил по вине Чимина всего минутой ранее, изнывая от желания и невозможности толкнуться глубже или начать двигаться так, как хочется. Чимин судорожно хватается за спинку дивана, прислонившись к ней животом: ноги перестают держать, когда Чонгук сразу вводит в него два пальца, проверяя, что он готов. Не хочет его растягивать сильнее: уже знает, что может войти и так. И Чимин податливо принимает его, прогибаясь в пояснице, на которую давят большие пальцы Чонгука, крепко схватившего его за пояс и зафиксировавшего в нужной ему позе. Чонгук утробно и вибрирующе рычит ему в затылок, опаляя кожу жарким дыханием, и едва даёт отдышаться и хоть немного привыкнуть, как сразу начинает двигаться, сильнее вдавливая своим горячим телом в спинку дивана. Приходит очередь Чимина оставлять на обивке следы от своих когтей: и стоит ему выгнуться, запрокидывая назад голову, как Чонгук сразу же кусает его в изгиб шеи, втянув клыки, а потому сжимает челюсти сильнее, засасывая тонкую кожу. Лис не может оставить на нём долговечные засосы, а Чонгук может. И он пометит Чимина везде, чтобы ни у кого, включая самого лиса, не осталось никаких сомнений в том, кому он теперь всецело принадлежит. И Чимин беззастенчиво и откровенно этим наслаждается, готовый отдать волку всего себя. Он порывисто стонет во весь голос, сжимая спинку дивана до хруста деревянного каркаса внутри. Он научил Чонгука всему, что ему так нравится, и сейчас практически умирает от удовольствия в его руках. Кажется, у Чимина останутся следы и на ягодицах от того, как сильно и мощно вбивается в него Чонгук. Тело Чимина уже восстановилось, раны не выглядят свежими, но им ещё потребуется какое-то время для полного заживления. И всё это благодаря Чонгуку и их теперешней связи. А потому Чонгук может себе позволить быть резче и несдержанее, впиваясь когтями в бархатную кожу на боках лиса, проходясь языком по его татуировкам и прикусывая их в порыве, толкаясь всё глубже и быстрее. Отчего Чимину ещё больше хочется себя коснуться, потому что он на грани, член болезненно ноет и низ живота тянет спазмом. Но, кажется, если Чимин отпустит этот измученный диван, он попросту под ними развалится. И по участившемуся дыханию лиса, изнывающим стонам и дублирующемуся сербцебиению в груди Чонгука, ему всё понятно. Он, горячо дыша в загривок лиса, опускает ладонь на его член, заставив тем самым того вздрогнуть от чрезмерной чувствительности. Чонгук чувствует, как Чимин всё больше течёт, а это сносит крышу напрочь. Его рука двигается в такт его фрикциям, он сильнее сжимает в оттяжке головку, и с финальным, грубым толчком они оба кончают — и вместо того, чтобы замедлиться, Чонгук, как заведённый, ускоряется. Чимин доламывает окончательно спинку дивана, срываясь почти в крик в сладкой агонии оргазма. Ему глубоко плевать, что их могут услышать, а даже если нет, то запах того, чем они здесь занимались, учует даже самый неопытный лис. В своей прислуге он уверен: она верна ему уже не одно столетие, и, возможно, они будут шокированы этим открытием, но уважения и страха перед Старшим у них гораздо больше, чем предубеждений касаемо того, что не вписывается в их лисьи представления и противоречит многовековым законам. Чонгук наконец полностью останавливается и, как и Чимин, загнанно дышит, прислонившись лбом к его затылку. Пытается собраться с мыслями и вообще вспомнить, где они и почему, но пока безуспешно. То ли из-за связи, то ли из-за адреналина, но все ощущения обострены до предела, и мозг попросту перегружен. Чонгук почти чувствует, как он начинает греться и кипеть, когда напрягается, решая, что делать дальше. — Нам надо в душ, — с трудом формулирует предложение, а Чимин в состоянии только слабо кивнуть в ответ, соглашаясь. Волк слышит ещё один тихий стон и отстраняется, делая полшага назад. Скользит взглядом по влажной от пота спине с разводами запекшейся крови вниз по лунным фазам, которые гладит пальцами, не удержавшись, и доходит до задницы и подрагивающих от перенапряжения ног. Ягодицы покраснели, будто Чимина наконец хорошенько отшлёпали, и Чонгук смешливо хмыкает. Но раньше, чем вялый и заторможенный лис обернулся бы и пристыдил его за этот издевательский смешок, волк опускается на колени. Расставляет шире ноги Чимина, с удовольствием любуясь тем, что между ними и что он натворил, и нежно мнёт его ягодицы, заставляя лиса снова застонать. — Хватит… — в этот раз первым не выдерживает Старший. Но это стоп-слово не работает. Не колеблясь, Чонгук раздвигает ягодицы, открывая себе доступ, и ведёт языком по промежности ко входу, собирая секрет и свою сперму, вылизывая Чимина досуха. Лезет языком во внутрь, чувствуя, как инстинктивно пытается сжаться лис и не пустить его, но регенерирует он не так быстро, как ему бы в этой ситуации хотелось. Чимин хнычет от слишком сильной чувствительности, уже почти плачет и обессиленно, сдаваясь, падает на спинку дивана. Никакого достойного сопротивления не выходит, а Чонгук с влажно-пошлыми звуками увлечённо его целует и лижет, жарко дыша в копчик. И поначалу он собирался Чимина только помыть, зная, как тот не любит, когда по бёдрам течёт, но, кажется, немного увлекается, потому что лис уже потёк сам. Снова. Но второй раз брать его у многострадального дивана Чонгук не собирается. Подхватывает его на руки, как невесту, и несёт не в ванную, куда они вроде как собирались, а до расстеленного у окна в пол футона, заваленного подушками. Предполагалось, что тут будут отдыхать и читать заумные книги, но Чонгук решает иначе. Он укладывает Чимина на упругий матрас и опускается сверху, жадно целуя, и до этого умирающий лис тут же крепко обхватывает его руками и ногами, рывком привлекая к себе, и с жаром отвечает на его поцелуй, словно у него вдруг открылось второе дыхание. В этот раз Чонгук хочет видеть перед собой лицо Чимина — и это то, что он желает видеть изо дня в день, каждое утро и каждый вечер, до самого конца, каким бы он ни был.