My curse

Впереди за стволами деревьев виднеются знакомые серые стены руин храма. Чонгук невольно замедляет шаг, подстраиваясь под Чимина, который, как и он, молчит всю дорогу, глубоко уйдя в свои мысли. — Что ты собираешься делать теперь? — нарушает тишину Чонгук, выдёргивая Чимина из омута переживаний, которые навалились на него с новой силой, стоило утихнуть эмоциям. Куда более осмысленно и трезво, чем до этого, Чимин смотрит на сложившуюся ситуацию, и с какой стороны ни взгляни, она кажется только хуже. Радость от того, что Чонгук теперь с ним, сменяется опасениями за его будущее. Сам того не желая, в этот раз Чимин действительно поставил его жизнь под угрозу. Если бы в тот момент он хоть что-то соображал и мог оказать Чонгуку сопротивление, он бы, конечно же, не позволил ему совершить эту глупость, связав их истинными узами. Даже если это решение лишило бы его счастья, он смог бы довольствоваться знанием, что Чонгук жив и в безопасности. А теперь большой вопрос, что с ним будет. Что с ними обоими будет. — Сначала надо дождаться Хосока и Юнги, — отвечает Старший, абстрагируясь от мрачных дум. Пока Чонгук рядом, живой и невредимый, он побеспокоится о будущем позже. Нужно решить текущие проблемы в настоящем, чтобы это будущее в принципе у них всех было. — Когда они доложат обстановку, тогда решим, что делать дальше, — Чимин смотрит на Чонгука, который не сводит с него внимательного взгляда. — Что будешь делать ты? Им придётся об этом поговорить, даже если не хочется заранее слышать правду: что и в этой жизни они не смогут быть вместе, потому что Чонгук Принц, и его кровь то, что никто и никогда не сможет в нём изменить. Чимин согласен обманываться и дальше, рисуя себе воздушные замки, но понимает, что в итоге так будет больнее. Лучше резать сейчас. Чонгук ожидаемо хмурится. Он успел всё обдумать в перерывах между тем, когда голова из-за Чимина не работала вовсе. И, зная, как его слова будут восприняты, он всё равно вынужден их произнести: — Мне нужно будет вернуться, — тихо говорит он. Они останавливаются, не дойдя до руин, и смотрят друг другу в глаза. — Отец не успокоится, пока не найдёт меня, а если ты будешь рядом, я стану уязвим. Мне нужно встретиться с ним один на один. — Ты ведь не собираешься бросать ему вызов? — спрашивает Чимин, чувствуя, как от страха начинает сосать под ложечкой, хоть ещё ничего не происходит. Но он хорошо знает Чонгука. И боится за него до одури. Чонгук не из тех, кто станет отсиживаться в стороне, завидев дым — он из тех, кто сразу кидается в открытое пламя, не думая о последствиях. — Пока нет, — напряженно отвечает Чонгук. — Я должен быть уверен, что стая меня поддержит. Я знаю, что многие не рады моему отцу, но молчат, боясь снискать его гнев. Его бета, Намджун, может поддержать меня, я в этом уверен. — Гукки… — Чимин не выдерживает и берёт его за руку, крепко сжимая горячее запястье и чувствуя ритм пульса. — А если он и другие не поддержат тебя? Что, если ты ошибаешься и они преданы твоему отцу? Они окрестят тебя предателем, бросившим вызов их Вожаку, и убьют, — голос против воли ломается. Чимин будто проклят: вновь это место, вновь тот же разговор, состоявшийся много веков назад, когда его возлюбленный был также уверен в том, что его стая поддержит его. И что в итоге? Они растерзали его и бросили тут умирать, медленно истекая кровью на руках Чимина. — Что ты предлагаешь? — немного резко спрашивает Чонгук, который, конечно же, предполагал, что Чимин захочет его отговорить. — Прятаться тут, за твоей спиной, и ждать, что про меня забудут? Этому не бывать. Рано или поздно меня найдут — отсидеться тихо не получится. И кто-то расплатится за это, даже если это буду не я. Хватит уже этих бессмысленных смертей. Пальцы Старшего слабеют и безвольно соскальзывают с его запястья. Но Чонгук успевает перехватить его руку и тянет лиса к себе. Обнимает и вздыхает ему в макушку. — Со мной всё будет хорошо, — тихо говорит он. — Я тоже не хочу оставлять тебя одного, хоть и понимаю, что Юнги и Хосок смогут позаботиться о тебе вместо меня. Но нам обоим нужно решить проблемы, возникшие в наших семьях. Мы не сможем убегать от них вечно, даже если бы мне хотелось… схватить тебя и унести на край света, где будем только мы вдвоём и больше никого и никогда… Раньше Чонгук бы не отважился произнести эти слова. Но теперь, когда его чувства получили прямое подтверждение через истинную связь, он не боится называть вещи своими именами: — Я люблю тебя, Мин-а. И это то, что он на самом деле испытывает. Он будет бороться, чтобы сохранить их любовь, он никому не позволит разлучить их или навредить своему возлюбленному. Но чтобы они действительно смогли быть вместе, придётся примирить их виды и показать им на собственном примере, что они могут жить в мире. Это будет, конечно же, не просто — переписать тысячелетнюю историю. Но Чонгук знает, что справится. — Пожалуйста, верь мне, — просит он у Чимина и находит его губы, накрывая своими, целуя нежно, с закрытыми глазами, целиком погружаясь в этот момент и свои ощущения. Они расстаются не сейчас, возможно, у них ещё будет пара часов в запасе. Но невозможно избавиться от мысли, что каждый поцелуй может оказаться последним, а каждое мгновение, проведённое вместе — бесценно. Чимин мог бы многое сказать в оправдание своим опасениям, но в то же время он понимает, что Чонгук прав. Чтобы это всё закончилось, им предстоит ещё немного потерпеть. Согласиться очень сложно, но Чимин должен. Он отстраняется от поцелуя, который невыносимо не хочется прекращать, смотрит Чонгуку в глаза. Долго и пристально. И всё, что он выдавливает из себя, соглашаясь с волком и опуская глаза к его родимому пятну на груди, это: — Обещай… — неотрывно глядит на светлый полумесяц. — Обещай, что вернёшься ко мне, — говорит тихо и будто избегает смотреть Чонгуку в глаза, чтобы ненароком не прочитать в них то, чего так боится. — Обещаю, — не раздумывая отвечает Чонгук, беря указательным и большим пальцами Чимина за подбородок, и мягко приподнимает его, чтобы тот смотрел ему в глаза. — Слышишь? Я обязательно вернусь к тебе. — Я люблю тебя! — говорит Чимин, несмотря на то что это и так понятно им обоим: они теперь чувствуют друг друга на другом уровне, где слова не нужны вовсе. — Настолько сильно, что хватит на бесконечное количество жизней, — на этот раз уже Чимин притягивает к себе Чонгука, потянув за шею, и целует. Крепко, глубоко, словно запечатывая в этом поцелуе все их чувства и обещания. Руки Чонгука сжимаются сильнее, грозясь вот-вот раздавить, но в одно мгновение волк весь замирает, обращаясь в неподвижный камень, и даже не дышит, вслушиваясь. Чимин не успевает спросить, что происходит, как Чонгук уже хватает его за руку и тащит за собой ближе к стене руин — какой-никакой защите от нападения сзади. Он чует, как сжимается кольцо, ещё до того, как стая появляется из глубины подлеска, мягко ступая по травянистому настилу и едва слышно задевая ветки. Чонгук мрачнеет, видя своих боевых товарищей, которые пришли за ним — одному Проклятому известно, как они их нашли, ещё и так быстро, словно у отца глаза и уши повсюду. И пришёл Намджун с волками, очевидно, за Старшим. Чонгук знает, что ему придётся пролить кровь своих братьев, и всё внутри него протестует. Но рука лиса в его ладони напоминает ему о том, что он должен сделать, и Чонгук задвигает Чимина за свою спину, вставая живым щитом между ним и волками, крадущимися со всех сторон. Но взгляд Чонгука сосредоточен только на одном — большом, коричневом, косматом, со знакомыми светлыми полосками шрамов на морде и горящими желтыми глазами. Намджун перекидывается в десятке метров. Он несколько раз пробовал заговорить с Чонгуком через их связь, но тот намеренно заблокировал её, вынудив бету сменить обличье, тем самым выигрывая время перед нападением. Атаковать Чонгука в человеческой форме Намджун не будет, а другие волки без его приказа не посмеют и оскалиться. Но их присутствие давит. Их слишком много, даже для Чонгука. Это будет бой не на жизнь, а на смерть. — Как ты нашёл нас? — мрачно спрашивает Чонгук. Чувствует под пальцами ускоренный пульс Чимина на его тонком запястье, но не слышит запаха его страха. Чимин хорошо его маскирует от других волков, иначе не протянул бы столько веков. Скрывать свою истинную природу и свои переживания — единственный способ для любой лисы выжить. Чонгук не первый раз задаётся вопросом: лисы всегда такими были, или это волки вынудили их прятаться и притворяться? — Я видел, как ты сбежал, — отвечает напряженно Намджун. Он не сводит немигающего взгляда не со своего Принца, а со стоящего за его спиной Старшего, словно тот в любой момент может что-то выкинуть и потеря бдительности будет стоить Намджуну и его братьям жизни. — Я не предполагал зачем… Чонгук-а… что ты делаешь? — он прямо спрашивает о том, что его волнует в первую очередь. — А на что это по-твоему похоже? — огрызается Чонгук. Он раздражен, а не напуган. Он знает, что будет биться до последнего. И даже если проиграет, у Чимина ещё будет шанс сбежать. — Он моя пара, Джун. Он видит, как от его слов волк вздрагивает, будто от болезненного удара. Конечно же, Намджун хотел получить другой ответ, даже если знал правду с самого начала. Но он не может её принять, как и другие волки, которые издают короткий рык, оскалив клыки. Одного резкого взгляда Намджуна достаточно, чтобы они пригнулись и отступили, подчиняясь. Но вопрос, надолго ли? — Это невозможно, — произносит Намджун, всматриваясь в лицо Чонгука, будто видит его впервые за долгое время и никак не может понять, что в нём изменилось. Самое грустное и смешное, что абсолютно ничего. — Мне тоже так говорили, — отвечает Чонгук, — что это невозможно. И тем не менее наша связь доказывает обратное. Или думаешь, я бы мог подчинить себе духов и природу и создать её искусственно, лишь бы досадить отцу? У Намджуна в голове не укладывается, как такое возможно: создать связь между лисой и волком, но он видит живых свидетелей этого безумия перед собой, и у него нет ни малейших оснований не верить этому, потому что он прекрасно чувствует эти невидимые узы, которые связывают теперь его Принца с этим девятихвостым лисом. И это та связь, которую не порвать клыками или когтями. Намджун бессилен, всё уже свершилось, и теперь им предстоит иметь дело с последствиями. — И раз это возможно, — продолжает Чонгук, набираясь больше мрачной решимости, пока Намджун молчит, — значит, нам всегда лгали. И всё, что мы знаем друг о друге, ложь, которая удобна и нужна тем, за кем мы слепо идём и кому мы опрометчиво доверяем. Они говорят нам убивать друг друга, потому что других вариантов нет. Как видишь, они есть. И не я это придумал. — Это какое-то безумие, — выдыхает Намджун, хватаясь за голову, которая буквально трещит по швам. — Во имя Предков, что ты натворил… — Я люблю его, — отрезает Чонгук, ставя точку в этом разговоре, не собираясь его продолжать. — И если ты пришёл по приказу Вожака убить его, тебе придётся сначала убить меня. Учитывая нынешние обстоятельства, отец только скажет тебе за это спасибо. Так что давай, Джун, решим всё сейчас, потому что я знаю, что вы всё равно не оставите нас в покое. Да и я не позволю остаться всему, как есть. Пора положить этой войне и этой вражде конец. Ты знаешь, я с самого начала был против. И я уже не передумаю. Убей меня, если это то, что ты считаешь будет сделать правильно. Я ведь «предал» тебя и стаю, «спутавшись» с лисой — такое не прощается, верно? Хуже преступления против наших устоев и правил нет. И приговор только один — смерть. Намджун медлит. Какие-то волки пребывают в растерянности, другие уже скребут когтями землю, сгорая в нетерпении добраться до предателя и лиса и прикончить их собственноручно. Чонгук знал, что не все смогут принять правду. И всё же он до сих пор надеется, что именно Намджун будет тем, кто сможет выйти за рамки ложных убеждений и ставшей привычной лжи и увидеть вещи такими, какими они являются на самом деле. Они смотрят друг другу в глаза. Намджун реагирует первым: когда двое ближайших к Чонгуку и Чимину волков без команды срываются с места, он перекидывается в прыжке и бросается наперерез им раньше, чем те успевают достигнуть своей цели. Секундой позже Чонгук, выпустив руку Чимина, тоже обращается, сталкиваясь с ещё несколькими волками, как с цепи сорвавшимися. Они полностью игнорируют приказы Намджуна немедленно прекратить, и Намджуну ничего не остаётся, как перекусить им их глотки раньше, чем они бы добрались до его. Оборвавшийся на высокой ноте скулёж позади подтверждает, что других волков, бросивших вызов Чонгуку, постигла та же участь. Намджун поворачивается окровавленной, оскаленной мордой к остальным и рычит, приказывая им не рыпаться: малейшее движение — и они за это поплатятся. Волки не двигаются. Чонгук обводит взглядом их всех, проверяя их намерения. Больше никто атаковать не пробует. И Намджун, отвернувшись, с сожалением смотрит на тех, кто остался также неподвижно лежать в траве. Они были его братьями. Чонгук чувствует его боль, как свою, и подходит, притираясь головой о плечо и сталкиваясь с Намджуном боками, подныривая с прижатыми ушами под его голову, вынуждая его тоже прижать уши и опустить хвост и вздыбленную шерсть. Намджун принимает его поддержку и опускает морду на холку, на пару секунд прикрывая глаза, позволяя себе почувствовать спокойную силу от привычной ему связи между ними. Чонгук всегда был для него больше, чем его Принц. Хоть они не кровные братья, но ближе друг друга у них никого больше нет. «Спасибо» — слышит он тихий шёпот Чонгука, и Намджун подавляет ещё один тяжелый вздох. Он сделал свой выбор — не тот, который мог бы сделать головой, а тот, что подсказало ему сердце. И хотя на душе у него неспокойно, он отчётливо понимает, что никогда бы не смог убить Чонгука или пережить его смерть. Он испытывает сожаление и вину за то, что ему пришлось убить своих собратьев. И что расстраивает и пугает его больше всего, они не станут последними. Чонгук идёт навстречу другим волкам. Они бодают и подталкивают друг друга, трутся боками и шеями, Чонгук позволяет им вылизывать свою пасть, даже не скалясь, когда кто-то делает это слишком настойчиво, торопясь, пока его не оттолкнули другие. Намджун остаётся к Чимину ближе всех и внимательно смотрит на него, будто задаваясь вопросом, достоин ли этот лис того, чтобы ради него лить кровь своих братьев и сестёр. Но это не ему решать. А Чонгук уже всё решил. Чонгук подходит и перекидывается, чтобы заговорить с Чимином: — Я вернусь с ними, — говорит он тихо, понимая, что пришло время прощаться. И как бы сильно ему ни хотелось остаться со своим возлюбленным ещё хотя бы на пару часов, оттягивая момент неизбежного расставания, у них нет этого времени. Чем быстрее они доберутся до логова, используя преимущество неожиданности, тем больше у них шансов выжить, бросив вызов Вожаку. Воины Намджуна с ними, другие волки не обучены драться, значит, остаются только Вожак и его личная охрана. Это будет непростой бой, но Чонгук знает, что его выиграет. Отцу придётся сдаться. А другим волкам — принять волю их нового Вожака. И первый приказ, который Чонгук отдаст, — это немедленно покинуть город, закончив преследование других лисов. Чем быстрее они возьмут контроль над ситуацией, тем больше бессмысленных смертей удастся избежать. Чимин должен это понимать. Даже если принять это непросто, ведь он понимает, какая смертельная опасность грозит Чонгуку, как только тот открыто выступит против своего отца. — А потом вернусь к тебе, — обещает Чонгук, взяв руки Чимина в свои и нежно сжав его ладони. — Всё будет хорошо, — говорит он, правда в это веря. Если он смог выжить, добровольно сдавшись в плен лисам, то что ему стоит заявить свои права на то, что принадлежит ему по праву рождения, и распорядиться своей властью, как он сочтёт необходимым? Конечно же, будут те, кто не захочет подчиниться. Но будут и те, кто пойдёт за ним и пожертвует ради него своей жизнью. Чонгук не будет один. В одиночку он бы и не справился. — Ты пообещал, — тихо говорит Чимин. — Поэтому сдержи обещание, — просит дрогнувшим голосом. Он знает, что не отговорит Чонгука, да и не стал бы. Чимин хорошо понимает их положение, но он не думал, что разлука случится так скоро. Хоть до этого дня он и попрощался с Чонгуком, отпустил его не только из плена, но из своего сердца. И теперь, когда волк вернулся к нему, спас его и сделал своей истинной парой, они вновь должны попрощаться. И спасает лишь вера в то, что Чонгук вернётся. А ещё отрезвляет осознание того, что то, что произошло сейчас с кланом Чимина, — только начало. И тяжелая борьба предстоит не только Чонгуку. Но Чимин готов ко всему. К любому вызову, если в конечном счёте по итогу этого непростого, тяжелого и кровавого пути его будет ждать он. Его Чонгук.

***

Чимин узнаёт о том, что Вожак мёртв, от своих шпионов. Но у него до сих пор нет никакой информации о Чонгуке, как от самого Принца так и нет вестей. Чонгук обещал вернуться, и Чимину ничего не остаётся, как ждать. Его успокаивает лишь одно: если бы Чонгук погиб, их связь бы оборвалась. Но она живая, горячая, пульсирующая, и когда Чимин ненадолго закрывает глаза, он буквально чувствует, как в его груди бьётся не одно сердце, а два. Чонгук жив, и это сейчас главное. Чонгук приходит к лисьему логову на третью ночь. Один. Дежавю. Его встречает новая охрана на КПП — лисы Юнги из личной охраны Старшего, которые пропускают его на территорию без колебаний и проверок. Значит, уже получили соответствующий приказ. Чонгук знает, что его ждут. И ждёт его не только Чимин. Но и те, кто по итогу выжил и остался Старшему предан, несмотря ни на что. Чонгук был занят все эти дни внутренними разборками и распрями, но всё же бдительности не терял, а потому знает, что другие кланы объявили клану Чимина войну: большинство Старейшин Чимина в его желании заключить мир с волками не поддержало, и это печально, но было ожидаемо. Война ещё не окончена, и впереди будет много кровопролитных боёв. Но всё-таки начало нового пути положено. И Чимин с Чонгуком, даже если не буквально, пройдут его рука об руку. И Чонгук пришёл, чтобы скоординировать их действия и помочь друг другу. Все тела уже убраны, кровь отмыта, но повреждения от штурма небоскрёба остались. Чонгук бросает быстрый взгляд на пустой фонтан с пробитым дном, поднимает после взгляд на разбитую стеклянную стену на тринадцатом этаже. Когда заходит в холл, чует стойкий запах крови и смерти, перемешавшийся с химическими средствами, и он такой въедливый и сильный, что быстро забивает чувствительные рецепторы, и Чонгук перестаёт его замечать, когда доходит до лестницы. Лифт, ведущий в пентхаус, не работает — ни у кого не было времени, чтобы заменить поврежденные трос и провода, лисы решали другие более витальные задачи. Другие два лифта работают, но Чонгук их игнорирует. Ему нужно ещё время. Чтобы собраться. Подготовиться, хоть он и не представляет как, к этой встрече, которая точно будет последней. Подготовиться к расставанию. И самое страшное, что Чонгук не знает, как долго они с Чимином не смогут увидеться, раскиданные по разным сторонам. Он даже не может пообещать, что вернётся. Он не уверен. Как не уверен и в том, что Чимин со своей стороны тоже справится. Сколько у него союзников? Насколько они надёжны? Смогут ли они не только дать отпор поднявшим восстание собратьям, но и подавить этот вооружённый мятеж, обойдясь минимумом потерь? Всё это им предстоит сейчас обсудить. Чонгук медленно, ступень за ступенью, поднимается на последний этаж по пожарной лестнице. Каждый шаг приближает его к неминуемой развязке и каждый последующий даётся всё тяжелее. У Чонгука тяжело на сердце. Он знает, что должен сделать; как будет правильно; как нужно поступить, чтобы начать долго и скрупулёзно восстанавливать всё, что было разрушено, буквально из крови и пепла. И он знает, что сделает Чимин, потому что на нём лежит не меньшая ответственность. Они оба заложники своих крови и долга перед своими видами, но ещё — они истинная пара, которая даже не успела толком пройти обряд инициации, по всем обычаям и правилам, и эта не до конца установившаяся связь будет постоянно терзать их, как открытая, кровоточащая рана, причиняющая боль, лишающая сил и энергии. Эту связь нельзя порвать, но можно ослабить. И Чонгук не знает, как, глядя Чимину в глаза, осмелится предложить ему всё закончить. Чтобы больше друг друга не мучить. Чтобы они могли спокойно продолжать каждый свой путь, не страдая из-за вынужденной разлуки. Это последний вопрос сегодня на повестке. Чонгук делает последний шаг. Проходит через разрушенный проход в стене, который остался после того, как он сам же выбил стоявшую тут бронированную дверь. В фойе уже прибрались, даже пересадили выжившие в перестрелке цветы в новые кадки взамен тех, что были разбиты. Чонгук останавливается у пустых металлических рам от когда-то стеклянных дверей, ведущих из фойе в пентхаус. Чимин давно уже знает, что Чонгук тут: почувствовал его приближение раньше, чем ему доложила о его приходе охрана с КПП. Но Чонгук всё никак не решится переступить порог квартиры, которая была его тюрьмой долгие месяцы. А потом вдруг в один миг стала его вторым домом. Нет, на самом деле единственным домом. Потому что теперь, когда отец мёртв, Чимин его родная семья. И другой у Чонгука уже не будет. Их с Чимином не связывает кровь, но нечто гораздо более глубокое и прочное. Чонгук понятия не имеет, является ли он тем самым волком в своей прошлой жизни, кого Чимин полюбил, но он выбрал Чимина своей парой, и Предки согласились с его выбором, позволив ему создать между ними истинную связь. Чонгук может не доверять себе и своим чувствам, но он не может пойти против своей природы. Нет, на самом деле может. И ему предстоит это сделать. Вдохнув глубоко, как перед затяжным прыжком в воду, Чонгук проходит сквозь металлический каркас дверей и идёт в гостиную, зная, что все там — собрались за длинным обеденным столом. Когда Чонгук появляется на пороге, лисы умолкают. Чонгук не видит, сколько их, не пытается даже пересчитать или найти среди них знакомые ему лица. Потому что его взгляд сразу, едва он отрывает его от пола, приковывается к Чимину. У волков потрясающая регенерация — они буквально могут срастить оторванные конечности, за исключением головы, если вовремя вернуть их на место и соединить повреждённые ткани. Волка убить сложно, а неподготовленным — и вовсе невозможно. Но существуют три вещи, которые справляются с этим с лёгкостью: серебро, аконит и родная кровь. Отец оставил Чонгуку шрам на память, который уже точно никогда не затянется — он пересекает правую половину его лица тремя глубокими полосами от когтей, лишь чудом не задевших глаз. И Чимин не видит этого под одеждой, но знает, что это не единственные раны, которые Чонгук получил. Они все зажили, зарубцевались. И больше его не беспокоят. Но Чонгук знает, что вызовут беспокойство у Чимина, и замирает, готовясь увидеть его реакцию. Даже если Чимин не поведёт и бровью, сохраняя лицо перед своими подчинёнными, Чонгук всё почувствует через их связь. Почувствует его боль, как свою собственную. Но самое страшное ещё впереди — вырвать ещё отчаянно бьющееся сердце из своей груди и оставить его у ног Чимина, когда Чонгуку придётся уйти. Он избегает думать, что навсегда, предпочитая заменять это на «неопределенный срок», но время уже не имеет значения, если ты мёртв. Чонгук выжил в схватке с отцом, но ему предстоит умереть через несколько часов. — Я вернулся, — роняет он тихо в наступившей гробовой тишине. Чимин тяжело вздыхает, ожидаемо не реагируя слишком импульсивно, хоть и сердце сжалось ещё тогда, когда он почувствовал присутствие Чонгука на их территории. Он одним взглядом и движением двух пальцев указывает всем присутствующим на выход. Чимин не собирается разговаривать с Чонгуком при всех, даже если скрывать ему перед своими сородичами нечего — те, кто выжил и остался, приняли сторону Чимина, приняли его выбор и остались верны своему Старшему, не желая видеть на его месте кого-то другого, готовые идти за ним до конца. И стоит последнему лису покинуть гостиную, огибая стоящего у выхода из комнаты Чонгука, как Чимин поднимается из-за стола. Сжимает кулаки, стараясь унять ту дрожь, что пронизывает всё тело. Он видит изуродованное лицо Чонгука. И в мгновение в нём вспыхивает не обида или боль от сочувствия, а гнев. Раздирающая всё внутри ярость. Чимин понимал, что бой с Вожаком не пройдёт бесследно в прямом смысле, но видя шрамы на лице Чонгука Чимину хочется самому завыть и что-нибудь сломать. Он знал, он чувствовал всё, что происходило с Чонгуком; не мог разобрать, чётко охарактеризовать, распознать, что именно, пока ещё слабо владея их связью. Мог только догадываться, но успокаивал себя мыслью о том, что Чонгук в этой схватке остался жив. Чимин, собравшись, огибает стол и идёт прямо к Чонгуку. Выражение лица лиса сложное, потому что эмоций и чувств так много, но Чонгук и без слов всё чувствует, едва не морщась от того, что происходит внутри с Чимином. Тот останавливается в шаге от Чонгука. Снова пристально смотрит на него, а после заносит руку к щеке, прямо у шрамов, но не рискует их касаться. Боится. Сжимает снова ладонь в кулак, желая уже её опустить обратно, как внезапно Чонгук ловит его запястье, не давая этого сделать. Сам прислоняет его ладонь к своей щеке и прикрывает глаза, ластясь к чужой руке, заставляя Чимина полностью раскрыть ладонь и наконец плотно прижать её к чужому лицу. Чимин сглатывает, и вот теперь уже пробивающиеся истинные эмоции сдержать не получается. Он заламывает брови, а глаза наливаются влагой. Но совсем не оттого, что Чонгук получил очередное боевое увечье, а оттого, как сильно на самом деле Чимин за него переживал, не зная, переживёт вообще Чонгук эту схватку или нет. Чимин даже мысли допустить не мог, что снова Чонгука потеряет. Он был готов отпустить его навсегда, лишь бы только тот остался жив, даже если они больше никогда не будут вместе. И Чимин чувствует, что Чонгук вернулся лишь для того, чтобы снова расстаться. Смерть Вожака не решила всех проблем, а только добавила новых. Чимин морально готовился к этому с момента, как Чонгук ушёл в первый раз. Всё только начинается. Но внутренне принять это так сложно, особенно когда Чонгук вновь стоит перед ним, так преданно и любяще утыкается в его ладонь, жадно вдыхает его запах. — Спасибо… — только и выдавливает Чимин, не в состоянии закончить фразу. Но ему и не надо: Чонгук всё понимает и без слов. И следом Чимин заводит ладонь назад, Чонгуку на шею, чтобы притянуть его ближе к себе и упереться в лоб Чонгука своим, прикрыв глаза, разрешив солёным дорожкам тихо сорваться по щекам. Чонгук закрывает глаза и стоит неподвижно, слушая чужое прерывающееся из-за беззвучных всхлипов дыхание. Чувствует его на своём лице, чует знакомый запах, искажённый почти до неузнаваемости стрессом, который Чимин пережил и переживает до сих пор. И даже если это не смертельно, Чонгука эти изменения всё равно ранят. Потому что помочь он Чимину не может. И собирается причинить ему ещё большую боль. Но по-прежнему молчит. Даёт им обоим время побыть наедине друг с другом вот так. В конце концов обнимает Чимина за талию обеими руками, но привлекает к себе ближе не властным рывком, как раньше, а очень мягко, бережно, словно боится случайно сделать неприятно. Он действительно плохо контролирует сейчас свою силу — ту, которая досталась ему, когда он пролил кровь своего родного отца. Чувствует, что что-то внутри него изменилось навсегда, а что-то безвозвратно сломалось. Но как ни парадоксально, это лишь сделало его сильнее. — Мы уходим, — сообщает он, и его голос звучит глухо, — в горы. Далеко от города. Я не вернусь в родовое логово, пока не почувствую, что имею право занять своё место; что у меня всё под контролем. Как только соберу надёжную стаю, я отправлюсь зачищать остальные враждебно настроенные к лисам стаи. Как мы и обсуждали, тебе придётся как-то повлиять на своих сородичей, чтобы те тоже отступили и не провоцировали новые конфликты там, где их удастся подавить. Отстраняется и снова на Чимина смотрит. Скользит внимательным взглядом по его лицу. Гладит идеально гладкую кожу, на которой помнит раны — от них не осталось ни следа. Но Чонгук их всё равно видит. Как и те, что исполосовали сердце Чимина. Ещё когда-то давно. И он не может пообещать ему снова, что вернётся. Возможно, он погибнет, столкнувшись с большей силой, которую не сможет преодолеть. Но у Чонгука нет уверенности, что даже если он вдруг переродится вновь, Чимин его дождётся. Что-то в золотых глазах напротив говорит ему, что лис захочет уйти следом — из-за связи это будет та невосполнимая потеря, с которой он не справится, как смог пройти через этот Ад в первый раз. Лисы бессмертны, но чем больше Чонгук с ними общается, тем больше ему кажется, что это не благословение, а проклятие. Чимин не удивляется услышанному. Только глубоко вздыхает, собираясь с мыслями и стараясь унять свои эмоции, которым он позволил прорваться лишь на толику времени. Весь этот ураган продолжает бушевать у него внутри. И не утихнет до тех пор, пока этой войне не придёт конец, или в их с Чонгуком истории не поставится окончательная точка. Чимин не просит Чонгука быть осторожным и вернуться к нему живым. Ему не нужно это озвучивать, за него это говорит его сердце, которое отбивает свой ритм и в чужой груди напротив. Чимину ничего не остаётся, кроме как принять неизбежное. Это их судьба. Очевидно, так когда-то решила Луна. И ни Чонгук, ни Чимин не могут этому воспротивиться, притягиваясь друг к другу сквозь века. Но в этот раз всё правда будет иначе. Конец обязательно наступит. Но вот чего именно, пока неизвестно. — Сколько у нас времени? — сипло спрашивает Чимин, глядя в голубые глаза напротив. Ему важна каждая секунда, проведённая вместе, потому что дальше Чимин понятия не имеет, когда они увидятся снова и увидятся ли вообще. — Я попросил Джуна подождать до заката, так что… чуть меньше суток, — вздыхает Чонгук, понимая, насколько это мало, особенно в перспективе того, что пройдут не месяцы, а годы, когда они с Чимином смогут увидеться вновь. Перестроить уклад, который держался веками, невозможно за более короткий срок, а Чонгуку важно найти вменяемых вожаков для каждой стаи, которые согласятся поддерживать нейтралитет — о большем и просить нет смысла. Всех остальных придётся изгнать. Конечно же, добровольно уйдут только единицы, остальные окажут сопротивление. И возможно, всё затянется на десятилетия, пока каждый волк и каждая лиса не найдёт в своей душе успокоение, трезво взглянув на то, сколько потерь понесли обе стороны, сколько боли и страданий они причиняли друг другу испокон веков. В этой войне волки и лисы давно квиты. Пришло время списать все долги и начать жить нынешним моментом, смотря в будущее, а не вязнуть в этом кровавом прошлом, из которого нет иного выхода, как обречь оба их вида на вымирание. Чонгук поднимает руку и нежно заправляет выбившуюся прядь белых волос Чимину за ухо. Гладит большим пальцем мочку, следя за своей рукой. Опускает её Чимину на шею горячей тяжестью и привлекает его к себе, чтобы обнять, обхватив поперёк обеими руками. Стараясь справиться с внутренней истерикой из-за яростного нежелания с Чимином расставаться. Чонгук не может сдержать появления когтей, клыков и шерсти вдоль позвоночника, но всё же сдерживает своего внутреннего зверя, не позволяя ему вырваться наружу и начать из-за отчаяния крушить всё вокруг, кидаясь на стены. Вместо этого Чонгук зарывается носом в прохладные лунные волосы и зажмуривается, впитывая в себя чужой запах, который хоть немного, но примиряет его с этой болью, делая её не такой острой. И Чимин порывисто обнимает Чонгука в ответ. Дышит часто и неровно, но на истерику не срывается. Чувствует чужие когти сквозь неплотную ткань рубашки. Но те не причиняют боли, не впиваются в его кожу до крови. Чимин испытывает всё то же, что и Чонгук, но его боль можно назвать бесконечной. Той, что проросла в каждое нервное окончание, укоренившись там, кажется, навечно. Чимин так долго живёт в этом персональном Аду, что вообще удивительно, как он дожил до этих дней. Наверное, если бы он не увидел тогда на пороге своего пентхауса Чонгука, так похожего на него, рано или поздно Чимин бы позволил какому-нибудь волку себя убить, не оказав при этом и толики сопротивления. Просто потому, что устал. Устал жить без души, которая умерла в тот день, на его руках. А сейчас так неожиданно воскресла, будто возродилась из пепла, стоило Чимину взглянуть в эту голубую бездну чужих глаз. Он вплетает пальцы в чужие волосы на затылке. Сжимает их довольно ощутимо в кулак. Утыкается носом в основание шеи Чонгука и целует, оставляя влажный след на коже от слёз, скатившихся по его щекам к губам. Ведёт дорожку из поцелуев выше, к щеке, а после хаотично целует лицо Чонгука, куда попадёт, прикрыв глаза. Не может справиться с тем, что так сильно рвётся наружу, потому брови заламываются, а губы дрожат, но Чимин пытается не сорваться. Он не хочет тратить эти драгоценные часы на свои слёзы и истерику, которая накроет их обоих. У них нет выбора. Это должно было рано или поздно произойти, чтобы они могли хотя бы надеяться на шанс того, что будут наконец-то вместе, без преград; не боясь, что кто-то в один момент придёт и отнимет их друг у друга. — Мои душа и сердце принадлежат только тебе. Всегда и навеки. В каждой из наших жизней, — дрожащим голосом шепчет Чимин, а после прижимается к чужим губам своими. Чонгук не отвечает, но целует Чимина так жарко и порывисто, будто ставит печать на их клятве. Он чувствует то же, хоть и не помнит своей прошлой жизни. Но у него есть стойкое ощущение, что Чимин часть его, без которой он не может обрести свою целостность; что только рядом с ним Чонгук живёт по-настоящему, и весь мир словно преображается, когда он видит его отражение в золотых глазах напротив. Чонгук прекрасно помнит их первую для него встречу, в этой самой гостиной, куда его привёл Юнги и заставил опуститься на колени. Помнит, как сердце пропустило удар сразу, как он увидел Чимина — оно узнало его. Оно так безумно по нему скучало и тосковало. Сейчас Чонгук готов добровольно опуститься на колени, сделать что угодно, лишь бы остаться здесь, рядом с Чимином, которого он не хочет выпускать из своих объятий, сжимая руки всё сильнее, уже до дискомфорта, на который Чимин едва ли обращает внимание. И Чонгук решается на самый эгоистичный поступок за всю свою жизнь. Отстраняется и жарко шепчет Чимину в губы: — Обещай, что дождёшься меня, что бы ни случилось. Обещай мне, Мин-а. Он не хотел этого делать. Хотел оставить Чимину свободу — свободу выбирать, хочет он уйти следом за Чонгуком или остаться и жить без него. Чонгук не знает, просил ли он об этом Чимина раньше, в прошлой своей жизни, но он хочет встретиться с Чимином вновь в следующей, если в этой уже не получится. И это добивает Чимина окончательно, срывая на истерику. Он почти воет, сжимая руки в кулаки на плече и шее Чонгука. Это жестоко. Чонгук слишком жесток. Даже если Чимин сейчас даст ему обещание, он не уверен, что просто-напросто сможет физически пережить эту потерю… во второй раз. Его сердце элементарно не выдержит, и вся эта хвалёная бессмертность лисов растворится, как утренний туман. — Тогда вернись ко мне… — почти зло говорит Чимин. — Чтобы ни случилось, вернись ко мне! Я не выдержу ещё одну жизнь без тебя, — голос дрожит и сипнет на эмоциях. — Я больше так не хочу, не смогу… — договаривает уже тихо, едва не шёпотом, небольно ударяя Чонгука в грудь, отпустив его шею. Чимин продолжает монотонно бить Чонгука ребром кулака, который сжимает до болезненных ощущений и проступающих капель крови на ладони от ногтей. Но он не чувствует этой боли, потому что внутри, где-то под рёбрами, сгорает в агонии сердце, заглушая собой всё. Кусает губы и останавливает руку, сместив её к середине грудной клетки Чонгука, ощущая, как под раскрытой ладонью бьётся чужое сердце, в том же рваном ритме, что и его. У них одна боль на двоих. Чимин её ощущает сейчас куда острее, чем когда-либо. И почему-то хочется забрать её только себе, ведь он привык с ней жить столетия. Чимин не хочет, чтобы Чонгук это чувствовал, проживал это, как проживал он сам. Не зря в таких ситуациях говорят «врагу не пожелаешь». И вот он, «враг» Чимина, стоит перед ним. И Чимин желает забрать себе это мерзкое и убивающее изнутри чувство. Это рождает в Чимине лишь большее желание прекратить это. Положить этой гнусной и бессмысленной войне конец. Его глаза опасно загораются золотом, которое до этого почти погасло, будто уже лишённое жизни. Чимин будет биться до последнего. Ради них. Ради Чонгука. И если раньше Чимин убивал волков за то, что те отняли у него его любовь, то сейчас Чимин готов убить каждого несогласного лиса, чтобы завершить эту кровопролитную эру раз и навсегда. Он снова притягивает Чонгука к себе за ткань футболки у того на груди и порывисто целует. Почти вгрызается в чужие губы, перенаправляя свои эмоции. У них меньше суток. Нельзя терять ни секунды. Чонгук сразу, как по команде, спускает руки со спины Чимина вниз к его заднице, подхватывает под неё, наклоняясь, вынуждая лиса прогнуться в пояснице, и закидывает его к себе на талию, перехватывая после одной рукой, чтобы второй схватить его сзади за шею. Он помнит путь до кабинета и по совместительству спальни Чимина, будто каждый день на протяжении полувека ходил по нему, и ему не составляет никакого труда сделать это с закрытыми глазами. Он поглощён поцелуем, удерживая голову Чимина, проникая в его рот своим жадным языком и крадя последнее дыхание. Чувствует, как лис сильнее сдавливает его бёдрами, чтобы удержаться, когда Чонгук освобождает одну руку, чтобы толкнуть двери — они почти не пострадали, получив лишь пару сквозных пулевых отверстий, в отличие от той же гостиной, по которой будто пронёсся смерч. Чонгук всё ещё не открывает глаз, когда доходит до кровати и останавливается возле неё, не спеша опускать на неё Чимина. Надо как-то оторваться от его сладких и сочных губ, но у Чонгука не получается ни через десяток секунд, ни через полминуты. В конце концов резко выдохнув, он круто разворачивается и садится на край кровати сам. Не прерывает поцелуя, пока Чимин устраивается у него на коленях удобнее, чувствуя себя естественно и уверенно в этой позе. Она их любимая. Чонгук никогда не думал, что будет ловить такой кайф, оказываясь в подчинённом положении, на лопатках, и покоряясь чужим воле и желаниям. Их желания с Чимином всегда совпадают. И Чонгук точно знает, что лис испытывает особое удовольствие, толкая его в грудь и опрокидывая навзничь, а после решительно седлая его сверху, не встречая и толики сопротивления, только восхищение в ответном взгляде, полном одновременно и трепетного обожания, и животной похоти. Ткань рубашки Чимина трещит, когда Чонгук её безжалостно разрывает, потому что не хочет терять время и от лиса отстраняться. Свой кожаный плащ он скидывает, а вот его футболку постигает та же участь, что и рубашку Чимина: Чонгук её срывает с себя одной рукой, не глядя отшвыривая куда-то в сторону. И обе его руки наконец ложатся на безупречную кожу, жадно сдавливая её, и Чонгук довольно стонет-урчит в поцелуй, слепо и нетерпеливо оглаживая Чимина всюду, всё властнее и плотнее притягивая его ближе к себе, ища максимального контакта их полуобнажённых тел. Чимин сам в нетерпении начинает на Чонгуке ёрзать, распаляясь ещё больше. Кусает его губы в поцелуе, а после соскальзывает на шею, к которой едва не присасывается. Широко мажет языком по горячей коже от основания шеи к уху, чувствуя, как Чонгук покрывается от этого мурашками. Вбирает в рот чужую мочку и посасывает её, выпуская после. И пока он играется с чувствительностью Чонгука своими языком и губами, руками скользит по торсу вниз, к поясу штанов, подцепляя пальцами тут же пряжку ремня и несдержанно её ломая, не заморачиваясь о целостности. Расправляется с пуговицей и молнией менее зверски, но руку под бельё запускает незамедлительно и требовательно. Чуть приподнимает таз, чтобы было удобнее, но хорошо бы уже раздеться полностью, потому что остатки одежды крайне лишние сейчас. Но оторваться от Чонгука невозможно, особенно когда тот так сладко стонет-рычит от умелой руки Чимина, сжимая на его спине руки до краснеющих следов, которые приносят Чимину лишь какое-то мазохистское удовольствие. И Чимин сам несдержанно стонет, когда руки Чонгука перемещаются с его спины снова на его задницу и ощутимо сжимают её, прислоняя обратно к себе и заставляя снова пахом прижаться к чужому телу и собственной руке у Чонгука в штанах. Чимин чувствует, как уже течёт, а потому согласен даже на то, чтобы Чонгук порвал на нём и брюки сразу с бельём. Но Чонгук тоже ловит какое-то особое удовольствие от того, чтобы помучить Чимина и себя заодно. Поэтому только пробирается рукой в тесноту чужих брюк и белья, указательным и средним пальцем между напряжённых половинок ягодиц. Собирает влагу, размазывая её по входу, массируя его только подушечками пальцев, чтобы не поцарапать Чимина случайно когтями, когда тот сам подаётся навстречу, стараясь открыться больше, что в его позе и в одежде невозможно. Его это злит, а Чонгука неуместно веселит. И он тихо посмеивается в губы Чимина, когда тот набрасывается на него яростно, кусая едва не до крови, и Чонгук бы с радостью дал ему то, что лис хочет, но не может убрать когти — он сам слишком возбуждён. В конце концов он находит им применение. И второй свободной рукой ведёт по линии кроя брюк, разрезая их сзади вниз от пояса. Холодный воздух тут же касается разгорячённой кожи обнажившихся ягодиц, и Чонгук сразу же по-хозяйски накрывает их обеими руками. Урчит, сжимая сильнее, толкаясь возбуждённым пахом в ответ, и в этот раз уже долго не колеблется. Единым плавным движением приподнимается с кровати, одновременно вместе с Чимином поворачиваясь вбок, и укладывает его на кровать, сразу оказываясь сверху между его разведённых ног. Тратит несколько секунд на то, чтобы сдёрнуть с себя штаны, а потом разорвать до конца брюки Чимина, наконец избавляясь от всего, что мешало. Одним рывком подтаскивает Чимина выше к середине кровати и изощрённо, мучительно медленно опускается на него постепенно, пока не ложится весь, вдавливая своим весом в постель. И ловит ртом невольно сорвавшийся с губ Чимина стон, с готовностью подставляя свою спину, которую лису так нравится трогать и царапать. А Чимин не раздумывая сразу впивается в неё ногтями, сжимая Чонгука сильнее между бёдрами. Но после только приподнимает ноги выше и обхватывает ими талию Чонгука, тем самым открываясь ему больше, уже полностью готовый, едва не требующий. Сцепляет ноги в щиколотках на пояснице волка, чтобы тот и не думал отстраняться. Чимин не вытерпит сейчас этих игр и испытаний на выдержку. Ему нужен Чонгук, прямо сейчас. Ведь это может быть последний их раз… Последний, когда они могут быть так близки и почти едины, душой и телом. Чимин перемещает пальцы одной руки со спины Чонгука ему на затылок, так привычно оставляя алеющий след от ногтей на коже. Пока не царапает до крови, но если Чонгук продолжит эту пытку, Чимин растерзает ему всю спину и не только. Покусает всего — Вечные ему свидетели. Сжимает чужие волосы у корней в кулак и рычит, глядя Чонгуку прямо в глаза. Обжигает золотом. Между их взглядами будто невидимая борьба льда и пламени. — Не изводи меня, волчонок, — сужает взгляд, но по губам лишь расходится похабная улыбка. — Что ты тогда хочешь, чтобы я с тобой сделал? — выдыхает Чонгук в ответ, ведя пальцами вдоль бока Чимина к его бедру. Ему не нужно помогать себе рукой, чтобы войти, но он не может лиса не подразнить ещё немного, хотя сам уже на грани взорваться. Проскальзывает головкой по промежности, оставляя влажный след от собственной смазки; притирается, удерживая Чимина за бедро и не давая ему своевольничать. Шипит, как лиса, а потом рассыпается лающим смехом, когда в отместку тот оставляет на его лопатках кровавые полосы — они тут же затягиваются, но кожа всё равно горит и пульсирует. Чонгук не ждёт от Чимина ответа, собирается тот давать ему его или нет — он и так знает, что от него хотят и чего хочет от лиса он сам. Снова набрасывается на его рот, сминая порывисто столь желанные, грешно сексуальные губы, и одновременно с тем, как проникает языком между ними, наконец в Чимина входит, вырывая из него стон. Давит бёдрами до самого упора и ещё, вжимаясь плотно, чтобы достать максимально глубоко, войти целиком, и глухо стонет уже сам, когда лис намеренно или нет сжимается вокруг него. Даже по своим ощущениям, не видя точно, Чимин безошибочно определяет, что волчий член куда твёрже и больше, и дело явно не в длительном воздержании. Всё дело в их связи, которая активирует в Чонгуке его природные программы, и даже без течки, провоцирующей гон, его организм уже перестраивается. Чонгук фиксирует пока только повышенную температуру и усиленное кровообращение, но полностью контролирует себя и процесс. Он не собирается перекидываться или насаживать Чимина на свой узел, если тот всё-таки вырастет. И надеется, что лис не станет ничего выкидывать, что к чёрту уничтожит Чонгуков хвалёный самоконтроль. Но Чимин этого гарантировать не может, потому что его уже разносит от всего, что с ним и в нём происходит. И он, буквально не отдавая себе отчёта, начинает под Чонгуком ёрзать, будто стараясь привыкнуть к этим новым ощущениям, слабо двигаясь на волчьем члене сам. Но по факту Чимину уже просто невосимо хочется, чтобы Чонгук начал двигаться; чтобы свёл его с ума и вышиб из головы сейчас все ненужные мысли. Ему нужно это забытье. Хотя бы до рассвета. Он скользит руками по спине Чонгука вниз, сам выпуская когти, но контролируя процесс трансформации. Даже ушам не даёт появиться, хотя внезапно этого так хочется. Хочется Чонгука в истинном своём и его обличье. Чтобы это было вот так: дико, необузданно, по-животному. Так, как создала их природа. И даже интересно, каким бы оказалось лицо Чонгука в моменте, если бы Чимин сейчас частично перекинулся, позволяя появиться ушам и всем девяти хвостам. Очаровательно охреневшим — это уж точно. Чимин доходит до ягодиц Чонгука и с силой сжимает их, стараясь вжать его в себя ещё сильнее, хотя дальше уже некуда. Подрыкивает. Чимин не хотел этого озвучивать, будто если это останется на уровне немых мыслей, то никогда не станет реальностью, но всё-таки выпаливает: — Это может быть наш последний раз в этой жизни… Поэтому возьми меня соответственно, — голос вибрирует от перевозбуждения. Бессмысленно отрицать безысходность их ситуации. Чонгук затыкает Чимина поцелуем сразу, пока тот не сказал что-то ещё, отчего сердце остановится раньше, чем Чонгук дойдёт до конца своего жизненного пути. До встречи с Чимином он и не задумывался никогда о том, насколько жизнь скоротечна, даже для волка, который по человеческим меркам живёт долго. Чонгук хотел бы разделить с Чимином вечность — не важно, в этом мире или в иной реальности. Но сейчас он может разделить с ним эти моменты — тотального слияния, всепоглощающего единения, когда их сердца бьются в унисон, по два в груди каждого. И Чонгук двигается не так мощно, как Чимин привык и как ему, возможно, сейчас хочется, но он делает это так, что с очередной волной горячих мурашек лис уже не может подавить трансформацию. И Чонгук отрывается от его губ только для того, чтобы сразу же взять в рот горячее белое ухо, которое забавно дёргается, словно пытается избежать этого контакта. Чонгук прикусывает кончик и толкается резче и глубже, когда чувствует непроизвольное сжатие мышц вокруг своего члена. Рычит утробно, потому что слишком тесно и узко, но входит снова и снова, преодолевая сопротивление, из-за которого малейшее ощущение трения обострено до предела. Чимин рычит, прерывисто стонет от каждого толчка, полосуя чужую спину когтями. Его положение под Чонгуком немного меняется, приподнимая таз из-за появившихся внезапно хвостов. Те стелются по постели вокруг Чимина и Чонгука белоснежным и пушистым облаком. И в особо чувствительные моменты приходят в движение, мягко поглаживая Чонгука по бёдрам и спине, словно лаская. Возможно, будь они в другой ситуации, Чонгуку было бы щекотно от чужой шерсти на голой коже, но сейчас он сосредоточен совершенно на другом, а потому это, наоборот, даже ещё больше раззадоривает, подстёгивает возбуждение. Чимин такой красивый в своей почти естественной форме, что Чонгук не выдерживает и резко отталкивается от кровати, удерживая вес на вытянутых руках. Нависает над Чимином, не отрывая зацикленного взгляда от его лица, непривычно раскрасневшегося, и медленно, но уверенно ускоряется, распаляя их обоих. Перехватывает лиса одной рукой под поясницей, чтобы не давать соскальзывать под своим напором и чётко под собой зафиксировать, и скалится плотоядно, потому что это именно тот угол проникновения, когда его член безжалостно каждый раз проходится прямо по чувствительной железе. И даже то, что Чимин начинает жалобно скулить под ним, не справляясь с зашкаливающей по интенсивности стимуляцией, Чонгука не останавливает: он будет трахать его без остановки до тех пор, пока лис под ним не кончит. Может быть, после сжалится и даст ему пару минут передохнуть, а может, и нет. Надо ведь успеть насытиться друг другом перед долгой разлукой, но что-то Чонгуку подсказывает, что он всё равно не сможет — Чимина ему будет всегда мало, как и времени, проведённого с ним. Целой вечности не хватит, чтобы утолить его голод. Чимин едва не мечется по кровати, вцепляясь в чужие предплечья до следов от когтей. Ему, кажется, уже дышать нечем, но глаза только ещё ярче загораются, а уши навостряются. Чимин не отводит взгляда от лица Чонгука, желая отпечатать каждое мгновение в памяти. Чимин привык жить воспоминаниями, а потому, если так снова случится, что, кроме этого, ему больше ничего не останется, то он хочет помнить всё. Каждый мимический изгиб лица, каждую родинку, каждый взмах чужих ресниц. Всё. До мельчайших деталей. И кончает Чимин, не выдержав, запрокинув голову назад, разорвав этот зрительный контакт, потому что не может справиться со своими ощущениями, которые прошибают всё тело будто электрическим разрядом. Он пачкает живот, изливаясь, так к себе и не прикоснувшись. Хвосты бесконтрольно обвивают Чонгука за талию и спину, словно удерживая его, чтобы тот в случае чего не вышел, не отстранился. Чимин не готов отпускать его, даже несмотря на то что уже сам достиг разрядки. Он тянет к лицу Чонгука ладонь, словно в забытье. Поднимает на него обратно глаза, опьянённые и затянутые поволокой. Безмолвно просит Чонгука оказаться ближе, прильнуть к нему обратно. Ему это нужно, как воздух. И волк подчиняется. Практически замедляется, не пытая Чимина сверхчувствительностью, и опирается на локти, опускаясь на него сверху и припадая к его горячим губам в долгом поцелуе. Он сам уже близок к разрядке, но не против чуть оттянуть этот момент, сделав свой оргазм по итогу только сильнее. И он хочет кончить в Чимина, что не имеет никакого смысла, но для него это жизненно необходимо, чтобы почувствовать завершённость. Улыбается невольно, чувствуя, как хвосты настойчиво его обвивают, словно пушистые и мягкие змеи, живущие отдельной жизнью от своего хозяина, который их не всегда контролирует. Чонгуку это кажется милым и забавным. До встречи с Чимином он никогда не замечал, что лисы очень занимательные, эмоциональные, игривые. Он и в Чимине эти черты замечать долго не хотел, чтобы не очаровываться и не влюбляться. Но проиграл сразу, как впервые его увидел. И когда Чонгук подаётся назад и снова смотрит Чимину в глаза, он видит в них вселенную, которая куда больше, древнее и мудрее его; это та сила, с которой нет смысла бороться — её просто нужно принять. — Я люблю тебя, — едва слышно шепчет Чонгук, не желая громким голосом нарушать эту тишину, которую прерывает только их тяжелое дыхание. Целует Чимина в шею, вдыхая его усилившийся запах, оставляет только тёплые следы от своих губ на нежной коже. Будто в первый раз упивается тем, что лис в ответ ему подставляется: такой открытый, доверчивый, уязвимый, полностью его, Чонгука, и тот урчит довольно, пробуя снова начать двигаться. Пока только отдельными толчками, убеждаясь, что Чимину это не доставляет дискомфорта. И как только тот сам снова обвивает его ногами за талию, Чонгук уже не останавливается — попросту не может. Просовывает обе руки под Чимина, обнимая его за спину и под голову, заключая в кольцо своих рук, с каждым толчком всё сильнее и резче вжимаясь в чужое податливое тело, инстинктивно входя так глубоко, как это возможно. И через несколько мощных фрикций он изливается внутрь со стоном, переходящим в клокочущее рычание, которое обрывается почти скулежом. Чонгука всего крупно трясёт. Он упирается лбом в плечо Чимина, найдя единственную точку опоры, когда ему кажется, что его вовсе куда-то уносит. Это не первый раз, когда они занимаются сексом, но почему-то сегодня всё ощущается иначе. Они впервые вместе, как истинная пара, и Чонгук не справляется со своими эмоциями и ощущениями. Почему-то хочется плакать. Но точно не из-за мыслей, что это их, возможно, последняя ночь. Нет, от какого-то глубинного, тихого, безусловного счастья, которое заставляет сердце трепетать и сбиваться с ритма. Чонгук счастлив, что он выбрал Чимина и что Чимин выбрал его. И эти эмоции они разделяют на двоих. Их связь стала сильнее, укрепилась, и это что-то невообразимое; что-то, что Чимин даже словами описать не сможет, а потому по его щекам также катятся слёзы, но он не рыдает взахлёб, не заходится в истерике, а тихо плачет, кусая губы в улыбке. Не хочется думать, что больше этого не испытает. Судьба с ним и Чонгуком слишком жестока, но они должны пережить все трудности, пройти все предначертанные им обоим испытания, чтобы в конце их пути воссоединиться. Навсегда — сколько бы это ни продлилось. — Бесконечно, — шепчет Чимин Чонгуку в ответ. И это так, потому что по факту Чимин ненавидел собственную жизнь и своё проклятое бессмертие, ослеплённый последние столетия местью, с огромной и сквозящей холодом дырой там, где сердце и душа. И, очевидно, жил всё это время лишь для того, чтобы встретить Чонгука вновь. Потерять его снова сейчас будет крайне жесточайшим испытанием для лиса, которое он вряд ли переживёт. Если только не будет уверен в том, что Чонгук и в следующей жизни найдёт его, вернётся к нему. Потому что если нет, Чимин предпочтёт этой «жизни» смерть и забвение.