My curse

Первое время в разлуке кажется Чимину совершенно невыносимым. Может, это из-за их с Чонгуком связи, которая обостряет все чувства и эмоции, а оттого даже элементарная тоска ощущается поистине убивающей. И даже то количество дел, которое пало на плечи Чимина с момента их с Чонгуком вынужденного расставания, не даёт забыться, отвлечься, погрязнуть в совершенно иных мыслях и заботах. Генерал ещё никогда не видел Старшего таким, зато видел Хосок. И это будто возвращает его в те времена, на многие века назад, когда хотелось содрать шкуру с каждого живого волка, чтобы унять чужую боль, которую Хосок ощущал едва не как свою собственную. Он не понимал той любви, но и не отрицал её, никогда не отворачивался от брата, хоть и пытался одно время вразумить его. Но быстро понял, что это бесполезно. А потом в один момент стало уже поздно. Но Хосок уверен, что если бы история сейчас повторилась, всё закончилось бы раньше и куда плачевнее. Так, как он до сих пор опасается даже думать. Но на этот раз всё иначе. Хосок, разумеется, встал на сторону Старшего. И не только потому, что тот его родной младший брат, а потому, что и он устал от этой войны, как и многие лисы — он в этом уверен. Просто мало кто осмеливался в этом открыто признаться. Лисы далеко не бездушные твари, какими их все считают. И доказательством этому является как минимум Чимин, который готов жертвовать всем, включая и своей жизнью, ради того, чтобы эти бессмысленные смерти прекратились. С обеих сторон. У Чимина уходит не один месяц на все переговоры с другими Главами лисьих кланов и советом Старейшин. Не обходится, естественно, и без клановых войн, в которых Чимин участвует лично, не отсиживаясь в своём пентхаусе, как это было раньше, ради его же безопасности и сохранности, а стоя плечом к плечу со своим Генералом и своим братом. Он принимает каждый брошенный ему вызов лично, и с каждой брошенной им на землю в ответ головой лисы, вставшей у него на пути, таких, кто сомневается в нём, оспаривает или высмеивает его намерения и саму идею мира между двумя видами, становится всё меньше. Проходит год, прежде чем Чимин осознаёт, что со стороны лисов не осталось тех, кто хочет иного будущего, отличного от того, ради какого борются Чимин и Чонгук. И нет ни дня, чтобы Чимин не думал о своём волке, не тосковал по нему до надрывных рыданий и изодранных от когтей стен его спальни. И у Чимина уходит ещё год на то, чтобы оставшиеся лисы привыкли к новой жизни. Но пройдёт ещё немало лет, чтобы о войне забыли, как о чём-то насущном, и перестали ею жить, а вспоминали о ней лишь как о том, что было когда-то; что было частью их неотъемлемого прошлого, но никогда больше не будет частью их будущего. У Чимина же не остаётся ничего, что могло бы хоть как-то его отвлекать, занимать его мысли. Свою часть уговора он выполнил, как держит и обещание, данное Чонгуку, — ждёт его. И время идёт невыносимо медленно, а Чимину всё сложнее справляться с тоской и тяжестью на сердце. Он всё чаще пропадает в лесу, в своей истинной форме, потому что в ней их с Чонгуком связь ощущается куда сильнее и ярче, что даёт Чимину уверенность хотя бы в том, что Чонгук всё ещё жив. Чимин часто приходит к тем самым руинам, которые названы Алтарём. Где всё когда-то началось и закончилось, а после, спустя века, снова обрело своё начало, а вернее будет сказать, продолжение. Чимин проводит там дни и ночи, засыпая прямо на поляне под светом Луны, убаюканный «матерью» — его единственным утешением. И сегодняшний день не становится исключением. Правда, приходит Чимин к развалинам вечером, намереваясь провести здесь очередную ночь вдали от шума и городской суеты, которая в последнее время всё больше раздражает и давит. Чимин тяжело, будто устало падает в траву, раскинув вокруг себя девять пушистых и белоснежных хвостов. Опускает на передние лапы голову, шумно выдыхая и едва слышно поскуливая. Прикрывает глаза и прислушивается, ведя ушами из стороны в сторону. К шелесту травы, пению сверчков и цикад; к дуновению ветра, который в один момент приносит к нему слабый, но такой родной запах. Чимин невольно принюхивается, уверенный, что ему показалось. А сердце только сильнее сжимается, пропуская удар. Сердце Чонгука же колотится так, словно вот-вот достигнет предела своей выносливости и прочности и попросту остановится, не справившись ни с физической, ни с эмоциональной нагрузкой. Он ещё не видит Чимина, только чувствует его запах, по шлейфу которого двигался от самой дороги. Он был у пентхауса, но там ему сказали, что Старший ушёл и они не знают, куда. Чонгуку чудом удалось взять его след в этом хаосе техногенных и отвратительных запахов, забивавших чувствительные рецепторы в носу. Чонгуку кажется, его всё-таки привело сюда его сердце, а не нюх. Он словно почувствовал, где ему нужно Чимина искать, потому что они в тот вечер, когда расстались, не договаривались о месте встречи. Наверное, чтобы не ждать её, допуская вероятность того, что она не состоится. И вот они оба здесь. И Чонгук впервые в своей жизни не может справиться со своими эмоциями, которые захлёстывают его подобно волне цунами, не оставляя ни шанса противостоять этой сокрушительной стихии. Он как-то пытается тормозить, но лапы сами ускоряются, несут его всё быстрее, так, что, кроме свиста ветра в прижатых ушах, не слышно ничего. Чонгук врывается к алтарю на той скорости, когда Чимин не успевает даже обернуться, не то что зафиксировать взглядом движение. Для него всё происходит за секунду: вот он поднимает голову, а уже через мгновение катится кубарем по траве, и земля с небом несколько раз, как в калейдоскопе, сменяют друг друга, прежде чем инерция столкновения сходит на нет. У лис чувствительный слух, хоть они больше полагаются на острое зрение, и у Чимина уши закладывает от скулежа, который такой высокий, что переходит в ультразвук, взрывая кожу мурашками и ставя шерсть даже на хвостах дыбом. Беспардонно сбив Чимина своей тушей и придавив его к земле, Чонгук лижет его везде, попадая то в ухо, то в морду, то в глаз, то в шею, вообще не разбирая, куда тычется своей гигантской мордой, и лапой сдавливает бок лиса всё сильнее, словно ещё чуть-чуть и случайно переломит ему рёбра. Его хвост долбит по земле с такой силой, что Чимин ощущает это как вибрацию от гулких и ритмичных ударов в барабан. И из-за связи истеричная радость неизбежно накатывает и на него, передаваясь от Чонгука, который собой уже не владеет, не может остановиться, даже если понимает, что нужно; что он лиса такими темпами или задушит, или переломает. Но Чонгук весь становится лишь стремлением стать к Чимину как можно ближе, желательно сразу вплавиться в его тело, чтобы срастись каждой клеткой и не расставаться с ним больше никогда. Чимин по-лисьи кряхтит, срываясь на звонкие крики, поджав уши. Но это от безудержной радости, которая одолевает его с каждой секундой осознания. Это точно не сон, потому что во сне, сколько бы Чонгук ему ни снился, Чимин не ощущал живого тепла и запаха. Сейчас же волчий аромат такой насыщенный, концентрированный, забивается в лёгкие. Чимин давит своими лапами Чонгуку в грудь, и те утопают в густой угольно-чёрной шерсти. Пытается хоть раз лизнуть волка в ответ под чужим напором, но в итоге только позволяет это делать Чонгуку, насытиться ему этим моментом сполна. И Чимин своих эмоций тоже не контролирует, а потому в какой-то момент Чонгук начинает слизывать с белоснежной лисьей морды солёную влагу, и его запал немного стихает. Он смотрит на то, как под ним покорно лежит лис, глядя на него своим мерцающими золотом глазами. Чимин не рыдает в истерике, потому что наконец-то его душа и сердце на месте, а Чонгук сдержал своё обещание и вернулся к нему. Но слёз удержать всё равно не может. И это слёзы счастья, всепоглощающего и безусловного. Он глухо и почти утробно урчит, что лисы проявляют крайне редко. От удовольствия и наконец успокоения. И в момент, когда Чонгук над ним замирает, подняв только одно ухо, слушая эти звуки, Чимин пользуется моментом и рывком толкает волка в грудь, перекатываясь с ним и заваливая уже того на лопатки. Чонгук, конечно же, ему подыгрывает, потому что преимущество в весе и габаритах не на стороне Чимина, но огромный волк послушно опрокидывается навзничь. А Чимин гордо возвышается над ним, продолжая вдавливать Чонгука в землю своими изящными лапами, а после медленно опускается своей мордой к волчьей и наконец лижет. Не так безудержно и хаотично, как это делал Чонгук, а будто вдумчиво, с трепетом, передавая через это всю глубину собственных чувств, хотя в этом нет необходимости — Чонгук чувствует это, даже если Чимин будет молчать и не делать абсолютно ничего. За Чимина говорит его сердце, бьющееся в унисон с волчьим. Чонгук в ответ блаженно жмурится и улыбается, так что брыли едва не до ушей растягиваются. Нежно урчит в ответ, не делая попыток воспротивиться давлению сверху, подняться или снова поменяться местами, подмяв лиса под себя. Но хвостом бьёт с удвоенной силой, уже сделав траншею в земле, куда чаще всего приходятся его удары — эта часть тела его вообще сейчас не слушается. А вот схватить лиса обеими передними лапами и рывком прижать к себе Чонгук может, что и делает. Трётся щекой о щёку Чимина, ластясь к нему, очаровательно прижав уши, которых и не видно, будто их нет вообще. Наконец они оба успокаиваются, ураган эмоций стихает, и Чонгук лежит с закрытыми глазами, слушая чужое замедляющееся дыхание, так жадно наслаждаясь столь долгожданной близостью, теплом и тяжестью нежного лисьего тела, которое к нему прижато. Чувствует чужой пульс под своей кожей и сосредотачивается на этом ощущении. Он не знает, сможет ли их связь работать так, как это происходит в паре двух волков, когда можно не только чувствовать друг друга на расстоянии, но и общаться ментально. Чонгука немного расстраивает то, что он не может сейчас Чимину сказать, как сильно скучал по нему и как безумно он его любит. Поэтому снова лижет его куда-то в висок и открывает глаза, чтобы вновь увидеть золотое сияние чужих глаз и утонуть в них окончательно. Уши сразу поднимаются, волк глядит на Чимина очень внимательно, почти испытующе, словно считывает что-то, и этот пристальный взгляд мог бы вызвать напряжение, как и волнение, но Чонгук абсолютно расслаблен, Чимин распознаёт лишь полусонное умиротворение по их связи. О чём бы волк сейчас ни думал, это точно не что-то плохое. У него на морде успевает мелькнуть маленькая улыбка, тут же отразившаяся и в неоновых глазах, прежде чем, видя, что Чимин как-то насторожился, Чонгук лижет его прямо в нос, так мокро и щекотно, что едва не вынуждает чихнуть. И хихикает, подлаивая, от собственной шалости. Чимин и не думает перекидываться обратно. Ему комфортно с Чонгуком в их истинных формах. А когда все тревоги позади и волк даже провоцирует Чимина на какую-то игру, лис ведётся. Сперва навостряет уши, дёрнув острыми кончиками, а после опасно сужает взгляд и пригибает уши обратно, безжалостно нападая на чужую мощную шею. Кусает, но не больно. Лишь игриво покусывает, слыша в ответ наигранно грозный рык. А после резко отстраняется и едва не подпрыгивает, встав на все четыре лапы и распушив все девять хвостов позади себя веером. Хитро смотрит на Чонгука, пригибается к земле, извиваясь всем телом, готовый вот-вот кинуться на волка снова. И прежде чем Чимин это делает, Чонгук также резко поднимается на лапы, опускает голову ниже, словно готовый в любой момент отразить нападение, и возбуждённо порыкивает, не сводя своего озорного взгляда с лиса. Он готов поиграть, во что бы там ни захотел Чимин. А Чимин сам не знает, чего этим добивается. Он просто поддаётся порыву и своей природе, отвечая на шалость Чонгука. Лисы куда более игривы, чем волки. И в своих играх они хитры и коварны. Но сейчас у Чимина нет намерения Чонгука в чём-то обойти, обыграть. Ему просто хорошо и весело в моменте, а потому он не лишает себя такого удовольствия, чтобы порезвиться с Чонгуком здесь, в лесу, где никто и ничто им не мешает. И Чимин таки ловко отталкивается лапами от земли, кидаясь к Чонгуку, чтобы попытаться поднырнуть под его мощное и огромное волчье тело, а потом вывернуться и толкнуть его лапами, вынуждая снова завалиться на землю. Но в итоге попытка Чимина не увенчивается успехом, потому что волк резко отпрыгивает в сторону и намеренно клацает зубами в миллиметре от белоснежной шерсти на шее лиса, подливая масла в огонь. Они снова неотрывно друг на друга смотрят. Чимин игриво кряхтит, звонко вскрикивая от удовольствия и проснувшегося в нём азарта. И не только его, но пока что Чимин не сосредотачивается на других ощущениях, стараясь не утратить контроль и не оказаться вновь на лопатках. Но именно это и происходит, когда они в очередной раз кидаются друг к другу на встречу, поднимая друг на друга передние лапы. И Чимин не пытается из-под Чонгука выбраться. Наоборот. Его взгляд меняется, как и запах. Который становится резче и слаще. Чимин это не контролирует, свою природу, и тело само реагирует на волка, соскучившись по нему не меньше, чем душа и сердце. Чонгук улавливает эти изменения моментально, и Чимин буквально видит, как расширяются его зрачки, когда он полностью фокусируется на его глазах перед собой, целенаправленно глубже вдыхая, анализируя этот знакомый, но всё такой же волнительный запах чужого желания, от которого у самого Чонгука непроизвольно встаёт шерсть дыбом. Он медленно наклоняется, продолжая неотрывно смотреть Чимину в глаза, а потом коротко лижет его в подбородок. Ведёт носом под ним, подбираясь к шее, не прикрытой, как у волков, густым мехом, и он сразу пробирается сквозь шёлковую и тонкую шерсть к коже. Опаляет её сначала своим жарким дыханием, а потом прикосновением горячего языка. Пускает сразу в ход передние зубы, почёсывая и покусывая, чувствуя, как весь лис под ним мелко вздрагивает от этих приятных, давно позабытых ощущений. Они с Чонгуком ни разу не ухаживали друг за другом в своих истинных формах, и всё теперь кажется иным, куда более тонким, чувственным, но в то же время по-животному простым и примитивным. Есть обоюдное влечение, и нет никаких причин, по которым они не могут ему поддаться. Чонгук правда ни о чём не думает. Он просто находится в моменте. Наслаждается близостью Чимина и его телом, своими ощущениями, совершенно не думая, куда они его приведут и что они будут делать. Но тянет его всё дальше вниз, к животу, потому что лёгкий аромат приязни сменяется куда более терпким запахом растущего возбуждения, и Чонгук на него ведётся. Вскидывает на лиса всего на секунду глаза, убеждаясь в том, что ему всё нравится и он не вывернется из-под него, и с нажимом проходится языком снизу вверх по препуцию, пока не появляется головка члена, которую он задевает широким мазком. И продолжает, пока член не появляется весь. Обвивает его языком, защищая от острых клыков, затягивает в свою пасть и уже неотрывно и жадно следит за выражением морды Чимина, чтобы увидеть, насколько ему хорошо. И лис довольно кряхтит, жарко дыша с открытым ртом, на котором едва не улыбка рисуется. Глаза сужены, но Чимин неотрывно следит за тем, что с ним делает волк, покорно держа передние лапы расслабленными у своей груди. Это так дико и необычно. Чимин ещё ни разу не спаривался с волком в своём истинном обличье. Чимин и лис предпочитал в те редкие случаи лишь в человеческой форме. Старший вообще никого к своей истинной форме близко не подпускал в этом плане. Но с Чонгуком хочется иначе. Они будто бросают вызов самой природе. Переписывают историю, создавая свою. Чимин дёргает задней лапой, вскрикивая по-лисьи от чувствительности. Лисы не умеют издавать другие звуки, но будь Чимин в человеческой форме, он бы определённо застонал в голос. Но он только жарко, шумно и ускоренно дышит, прижимая уши к голове. А хвосты непроизвольно вьются возле Чонгука. И тот ловит один хвост лапой, не удержавшись. Сжимает в пальцах, которые не такие подвижные, как человеческие, но и отличаются от животных, лишённые кожной мембраны и с удлинёнными фалангами. Выпускает член из пасти, позволив ему упасть обратно на живот, и перебирается чуть назад. Отводит один из хвостов в сторону, не ищет даже взглядом вход, а сразу ныряет носом в густую шерсть, добираясь до него на ощупь, чтобы как следует вылизать Чимина везде. Вообще не представляет, даже в смелых своих фантазиях, что сможет взять его так, в этой форме, а просто хочет доставить ему удовольствие, помня про своё, но решив уделить этой проблеме время потом. Хвосты ему всё-таки мешают — их слишком много и они посажены слишком плотно. Чонгуку приходится прерваться, чтобы схватить лиса за тонкую талию одной лапой и перевернуть его со спины на бок. Вот так намного лучше. На всякий случай, словно чтобы Чимин и не думал от него сбежать, он удерживает его теперь не за хвост, а за заднюю лапу. Урчит довольно, смакуя секрет, который заводит его только сильнее, стимулируя гормональную систему, но пока ещё контролируя себя, а вот тремор нижней челюсти и повышенное слюноотделение — нет. Чимин только видит, что у Чонгука ярче загораются глаза, но это, может, и из-за того, что волк, во всём крайне упорный, уже пробирается своим длинным и подвижным языком внутрь, преодолевая сопротивление тугих стенок. И Чимин скребёт землю, вырывая когтями клубки травы с корнем. Кряхтит так громко, словно зовёт о помощи, но на самом деле это от удовольствия, которым пылает буквально всё тело. Ему так приятно, что в итоге он всё равно изворачивается, с силой выдернув из хватки лапы Чонгука свою, и переворачивается полностью, ложась на землю на живот, подставляясь и открываясь волку, отводя все девять хвостов: одни по обе стороны, другие задрав вверх и уложив их себе на спину. Чимин не перестаёт довольно и коротко покрикивать, уже не так громко, а как-то приглушённо. Что в итоге и вовсе переходит в утробное урчание — тем самым говорящим признаком, что лисе приятно и всё более, чем нравится. Он прижимает уши к голове и поворачивает голову назад, глядя на волка, который неотрывно вылизывает его как внутри, так и снаружи. И в этих золотых глазах Чонгук читает лишь одно — просьбу, граничащую с требованием. В лисьей форме Чимин не может перенять инициативу и наброситься на волка сам, но будь они в человеческих ипостасях, Чимин бы уже давно завалил Чонгука и оседлал, утоляя их обоюдное, обжигающее и уже почти невыносимое желание. Чонгук понимает, что от него требуется. И даже в теории он себе технически всё прекрасно представляет. Но в человеческой форме было проще, потому что менее травмоопасно, а тут Чонгука вдруг резко начинает тормозить осознание их разницы в габаритах. И он реально нервничает из-за того, что может сделать Чимину больно, и его это неизбежно стопорит. Он вроде как уже собирается сделать садку, несмотря на то что лис лежит, что для него естественная поза для спаривания, в отличие от волков, которые это делают стоя, но всё равно мешкает. И только когда Чимин прижимает уши и шипит на него, показав свои острые зубы, Чонгука это подталкивает к действиям. Он садится, пропустив Чимина между передних лап, пристраивается к нему, но снова отвлекается, потому что впервые видит лиса под собой вот так: покорно лежащего под ним, с очаровательно прижатыми ушами и опущенной к земле головой. И вместо того, чтобы в Чимина наконец попытаться войти, поймав нужный угол для проникновения, Чонгук зарывается носом в шерсть на его макушке и выдыхает поток горячего воздуха, от которого белоснежная шерсть расходится в разные стороны. Лис пахнет так охренительно, что Чонгук едва успевает сглатывать слюну, стремительно скапливающуюся во рту. Рыкает, словно приказывая Чимину лежать тихо, а потом и вовсе в инстинктивном порыве хватает его зубами за холку, сжимая несильно, но удерживая надёжно. Примеряется, делая пробные фрикции, и лис сам прогибается ему навстречу, поднимая зад выше, понимая, что от него требуется, чтобы решить проблему с их разной физиологией. И Чонгук замирает, переставая даже дышать, когда чувствует, как головка члена проскальзывает по входу, собирая чужую смазку. Через секунду уже сдвигается чуть назад, возвращаясь в исходную точку, и уверенно толкается снова, наконец проникая внутрь. Рычит громче, до ответной дрожи, и этот рык даже мог бы напугать, но Чимин знает, что это от переизбытка ощущений и зашкаливающего удовольствия — потому что из-за связи он ощущает его тоже, удвоенное в разы. И если в человеческой форме Чонгук обычно как-то сдерживается, не начиная сразу в лиса безудержно долбиться, то в этой у него не возникает даже мысли, что надо подождать и приноровиться — только оказавшись внутри, Чонгук уже почувствовал, что не остановится, пока лиса не повяжет и не накачает своим семенем под завязку. А Чимин снова буравит когтями землю. От удовольствия и для того, чтобы удержаться на месте от такого напора. Чонгук зажал его под животом одной своей лапой, опираясь на вторую, но Чимину всё равно кажется, что этого мало. Он поскуливает, кряхтит, особо громко вскрикивает, не переставая дышать открытой пастью. Понятно, что разница в их габаритах была очевидной, но в человеческой форме это не ощущалось вот так. Чонгук огромный волк, который возвышается над ним сверху, опаляя своим жаром от волчьего тела. И член у Чонгука тоже гораздо больше. Но Чимину не больно. Скорее он понимает, что всё случится куда быстрее, чем могло бы, будь они в человеческом облике. И по Чонгуку Чимин чувствует то же самое, особенно когда чужой член будто становится ещё больше и твёрже — словно есть куда. Но осознание до лиса доходит не так быстро, как хотелось бы, и понимает он, что его собираются повязать только тогда, когда у Чонгука начинает постепенно набухать узел, и его член проскальзывает в Чимина до упора уже не так легко. И на принятие решения у лиса остаются секунды — если бы он собирался что-то решать. Но он не намерен. Его не пугает ничего из того, что уже происходит и что произойдёт дальше. У лисов в принципе притуплено чувство страха от природы, а потому даже если ему что-то грозит, узнает об этом Чимин уже в моменте. Но Чимин хочет этого. Хочет Чонгука. Всего. Вот так по-животному, истинно, природно. И плевать, что сейчас они нарушают все первозданные законы. Чонгук выпускает обмусоленную холку из своей пасти и дышит тяжело и учащённо, полностью сфокусированный на фрикциях и на том ощущении, как плотно Чимин сжимает его в себе; как член всё ощутимее застревает с каждым новым толчком, и Чонгук знает, что произойдёт. Но считывает настрой Чимина и даже не замедляется, подталкивая их обоих к неизбежному. И в тот момент, когда узел проникает внутрь и больше выйти не может, лис срывается первым и едва под волком не вьётся ужом, из-за чего Чонгуку снова приходится схватить его за холку. Потому что он ещё не закончил. Продолжает исступлённо толкаться внутрь, глубже и глубже, плевать, что с практически нулевой амплитудой, и он понятия не имеет, как ощущается сцепка, но из-за оргазма мышцы Чимина рефлекторно сжимаются очень сильно, и с первым выбросом спермы Чонгук едва не скулит жалобно. Он привык к тому, что оргазм ощущается волной, которая доходит до своего пика и стихает, но сейчас это будто лестница, по которой он ступень за ступенью поднимается всё выше — и с каждой новой эякуляцией удовольствие всё сильнее и острее. Как и для лиса, который чувствует неспадающее давление узла на особо чувствительные стенки, и даже когда волк уже не двигается, он кончает под ним снова, уже не только взрывая землю когтями, но и кусая траву, чтобы хоть как-то снять это дикое перенапряжение с нервной системы. Чонгук медленно опускается вниз, убирая лапу из-под живота Чимина, позволяя ему лечь полностью на землю, перемещаясь с ним одновременно — теперь они связаны не только связью, и приходится интуитивно подстраиваться, чтобы не сделать больно. Чонгук лижет Чимина в макушку, взъерошивая шерсть, а потом начинает в полузабытьи вылизывать его трогательно опущенные уши. Он все ещё ощущает уже не такую частую пульсацию внутри, и ему, как и лису, ничего не остаётся, кроме как ждать, когда он опустошится полностью и узел спадёт. И снова Чонгука расстраивает невозможность с Чимином поговорить. Он может только зарыться носом в его загривок и повторять про себя «я люблю тебя». И он чувствует, как в какой-то момент лис под ним крупно вздрагивает, и сам настораживается, едва не запаниковав, что что-то пошло не так. Чимину больно? Но тот только резко поворачивается к нему, навострив уши, чтобы убедиться, что ему не послышался только что голос Чонгука в своей голове. Чимин знает, что у волков есть ментальная связь с членами своей стаи, но он никогда не думал, что испытает её действие на себе, ведь он лиса. Первая за тысячелетия лиса, которая связана истинной связью с волком. Чимин растерянно глядит Чонгуку в глаза. Всё ещё не знает, как это работает, но пробует сделать то же самое: отвечает Чонгуку, произнося эти три слова. А потом снова, и снова. Словно пытается убедиться, что это не одностороннее и что Чонгук тоже будет слышать его. Это ведь будет работать и дальше? Не только в моменте, когда они едины в своей истинной форме? Но даже если и так, Чимина устраивает и такой вариант. Приходит очередь Чонгука удивлённо навострять уши и вскидывать брови. Он слышит Чимина, но не так чётко, чтобы различать слова. И он мог бы решить, что это единоразовый подарок от природы, случившийся из-за их близости в естественном виде, но Чонгук знает, как формируется связь между членами стаи. Он много раз проходил через этот процесс. И то, что между ним и Чимином сейчас происходит, лишь начало. Поэтому уже в следующую секунду он расплывается в безумной, счастливой лыбе до ушей и, не сдерживая своих эмоций, порывисто лижет Чимина в нос. И тот также раскрывает пасть в улыбке, понимая, что Чонгук его услышал. Не уверен, насколько внятно и правильно, но раз есть реакция, значит, это не односторонний процесс, что Чимина, несомненно, радует не меньше Чонгука. Он ловит момент и тоже лижет морду волка в ответ. Подскуливает, тихо попискивая. Чимин наконец чувствует, как давление внутри снижается, говоря о том, что узел спадает. Чимин не волчица, он не знает, что те ощущают во время сцепки, но Чимину в моменте кажется, что он словно переродился. Какие-то необъяснимые изменения внутри. Быть может, это ещё и потому, что в лисьей форме он вообще никогда оргазма не испытывал. Для него всё, что только что произошло, ново. И уже сейчас лис осознаёт, что это их не первый и последний раз спаривания в животном облике. Чимин стопроцентно захочет ещё, потому что ощущения определённо отличаются от человеческих. Вероятно, из-за их связи. Но она уже никуда не денется. И это позволяет Чимину впервые за тысячу лет ощутить настоящее, всепоглощающее, заполняющее собой каждую клеточку счастье. Чонгук не уверен, услышит его Чимин или нет, но просит его потерпеть и извиняется заранее, понимая, что выходить все равно придётся с усилием. Но он старается возможный дискомфорт минимизировать, делая всё очень плавно и аккуратно, отвлекая лиса ласками. Выскальзывает из него со смущающим звуком, из-за которого само собой дёргается ухо, уловив громкий «чпок», и волк тут же зарывается носом Чимину под шею, ложась с ним рядом, протискивая морду под его, так что в итоге голова лиса оказывается сверху на лбу. И в такой позе Чонгук замирает, прислушиваясь к чужому состоянию, которое его очень волнует, потому что по запаху он ничего определить не может: всё перебивает этот бешеный коктейль из их феромонов. И спросить тоже пока не получается — Чонгук весь как на взводе, в человеческую форму не перекинешься. Чонгуку и самому хочется, если честно, побыть вот так ещё немного, ощущая мир и Чимина такими, какими их может воспринять лишь волк. Это совсем иной по глубине и насыщенности уровень, и даже на нём всё ощущается так правильно. Так, как надо. Как решила сама природа, которая связала их вместе, благословила этот для кого-то противоестественный союз. Чонгук слишком счастлив, чтобы думать об остальных, и что они подумают, ему плевать. Главное, что Чимин с ним, принадлежит ему одному, весь, без остатка, по-настоящему. И Чонгук урчит блаженно, как большой кот, а не волк, обняв по-хозяйски лиса одной лапой и прижав его теснее к себе. Чимин не торопится лишать их обоих этого приятного контакта. Он толкается носом в волчью морду, обтирается о неё своей щекой, проявляя ласку и заботу. В человеческой форме он бы погладил Чонгука по щеке, а после надолго припал бы к его губам своими. Приятный и слегка прохладный, по сравнению с их горячим и возбуждённым дыханием, ветер обдувает их шерсть, принося дополнительное удовольствие. Лис проговаривает мысленно то, как сильно он скучал и как безгранично счастлив, что Чонгук к нему вернулся. Не знает, получается ли у него пользоваться их связью, как полагается, но пробует, подстраивается. Немного времени, и он научится. Ведь они больше никуда не торопятся. У них отныне вся вечность впереди — сколько бы она ни продлилась. Волки не бессмертны, их жизнь заканчивается намного раньше лисьей. Но Чимин прожил достаточно, чтобы в конце их пути уйти вместе с Чонгуком.

***

Они приходят в волчье логово только к полудню, проведя всю ночь и утро в лесу, резвясь на природе, как двое малышей, не знающих тягостей и горестей этой жизни. Чонгуку кажется, он даже в детстве так не дурачился, как с Чимином. Он не ждал от тысячелетней лисы такой прыти совершенно — в какой-то момент даже почувствовал, что выдыхается, чем лис сразу же воспользовался, повалив его в траву и устроив очередную дурашливую возню. И чем недовольнее ворчал замученный волк, тем радостнее пищал лис, не боясь ни кусать его за уши, ни хватать зубами за морду, ни вовсе беспардонно прыгать на нём сверху. Весь обмусоленный, Чонгук только лениво отмахивался пастью, но смиренно принимал свою участь. Чимину очень хотелось его расшевелить, и он не сдавался. Как и Чонгук, предпочитающий прикинуться в эти моменты трупом. Когда они добираются до дома Чонгука, уже оба едва с лап не валятся. От веселья, конечно же. То и дело трутся друг о друга боками и шеями, а всё такой же игривый Чимин даже умудряется в какой-то момент вовсе нагло на волка залезть, чтобы тот вёз его на себе дальше. И Чонгук вообще ничего не имеет против. Даже не просит Чимина слезть, когда они уже заходят на территорию через открытые восточные ворота, выходящие к лесу и реке. И там их встречают молодые волки. Не припадают сразу же к земле и не склоняют головы, как раньше, потому что Чонгук отменил эту идиотскую традицию, а пялятся на них с искренним любопытством в открытую. Не подходят, чтобы Чимина обнюхать, делают это издалека — по ним видно, что они впервые живую лису видят так близко, и она вызывает у них дикий интерес. Никакой агрессии или настороженности, хотя Чимин первая лиса, которая оказалась на исконно волчьей территории. Чимин спрыгивает, потому что ехать верхом на Вожаке на глазах у его сородичей кажется неправильным, и Чонгуку даже жаль, что лис всё-таки это сделал. Он-то надеялся лицезреть охреневающую морду Намджуна, который их увидел бы в таком виде. Но Чонгук всё равно себе под нос посмеивается, только это представив. Они двигаются по лесной дороге к поселению, и там уже куда больше волков, большинство из которых в человеческих формах, занятые домашним бытом и своими делами. Но все они реагируют на появление Чонгука, прерываясь, и провожают Чимина долгими взглядами. Даже те волки, на которых множество шрамов и которые, очевидно, не раз участвовали в кровопролитных боях ещё несколько лет назад, воспринимают его присутствие на своей земле без тени негодования, раздражения, презрения или ярости. Большинство выглядят скорее удивлёнными: их не предупредили о визите Старшего, которого они без труда определяют по белоснежно-лунной шерсти и девяти хвостам. «Ты им понравился», — хмыкает Чонгук. Они с Чимином успели в коротких перерывах на отдых между играми и спариваниями позаниматься и стабилизацией их ментальной связи, и у Чонгука, который этой способностью обладает врождённо, уже почти без усилий получается доносить до лиса свои мысли. У Чимина это пока выходит с попеременным успехом. Чонгук не врёт, когда говорит ему о том, что его стая Чимина принимает. Он-то чует настрой своих братьев и сестёр, поэтому остаётся совершенно расслабленным. Ни для кого из них уже не новость, что их Вожак связан истинными узами со Старшим — Чонгук сообщил им это сразу. Это был лишь вопрос времени, когда он приведёт свою пару в их дом. Чимина долго уговаривать не пришлось: Чонгук пообещал ему горячую ванну, массаж всего, чего лис захочет, вкусное мясо, даже вино, которое где-то в погребах завалялось и которое обычно используют в качестве подношений, но выдержка у него столетняя — лису точно должно зайти. До пентхауса им бы пришлось добираться долго, ещё и через город, а тут они срезали через горы. Чонгук знал красивую тропу, бегущую серпантином, по которой они продолжили их свидание, насладившись не только друг другом, но и видами. И встретили восход солнца на самой высокой точке, остановившись, чтобы понаблюдать за тем, как отступают предрассветные сумерки и тает туман внизу в долине, рассеиваемый яркими лучами. Чимина и удивляет, и радует то, как его воспринимают волки. Сердце окончательно успокаивается, понимая, что отныне всё будет иначе. Так, как они того с Чонгуком и хотели. Они буквально наблюдают зарождение новой, мирной эры. «Они мне тоже», — отвечает Чимин Чонгуку, поднапрягшись и донеся свои слова не с первого раза. Но когда чувствует, что получается, добавляет: — «Не боишься, что кто-то ещё влюбится?» — игриво сверкает золотом хитрых глаз на Чонгука, подшучивая. Чимин уверен, что такого не произойдёт. Не с ним, потому что он такого повода никому не даст, но и потому, что знает, что у волков свои устои и ценности, и на чужую пару в стае ни один волк так не посмотрит и не посмеет увести. «В меня?» — подначивает в ответ Чонгук, сверкнув на лиса голубыми глазами. — «В меня сложно не влюбиться — я неотразим» — посмеивается и лижет Чимина в щёку, не стесняясь проявлять свои к нему чувства на виду у всех. Он знает, что те волки, которые остались с ним, примут и Чимина, и других лис, как своих сестёр и братьев. Иначе их бы здесь попросту не было — Чонгук изгнал бы их вместе с остальными. Но он не хочет сейчас вспоминать об этом, скольких собратьев ему всё-таки пришлось убить, потому что они отказались подчиняться его воле, принимать его, как нового Вожака, и уважать его решения и новые законы. «Даже спорить не стану», — честно отвечает Чимин, но за подкол подбивает Чонгука в бок хвостами, слыша в ответ лающий смех. Намджуну уже доложили об их приходе. Он выходит из Главного дома, который Чонгук отдал ему и другим своим приближённым: ему эти родовые хоромы ни к чему, он привык жить и спать на улице, и ему намного комфортнее залечь в какой-нибудь норе или на дереве, чем пользоваться всеми этими благами цивилизации. У Намджуна сложное лицо, когда он видит Чимина. Он видел его уже не раз, но смотрит на него так, будто встречает впервые. В истинном обличье точно. Но скорее его поражает то, насколько красиво и гармонично смотрятся рядом Чонгук и Чимин, такие разные, но воспринимаются, как единое целое. — Я даже не знаю, мне нужно кланяться или нет? — бормочет Намджун. Отдавать почести не Чонгуку, понятное дело, а Старшему. Вожак всё ещё не просветил их в тонкости светского лисьего этикета. И не собирается. Ему нравится наблюдать эту неловкость во взаимодействии двух видов, которые не знают, как друг к другу подступиться, потому что вообще ничего друг о друге не знают. И как раз это Чонгук исправил, не без помощи Чимина, который перед их расставанием дал Чонгуку и его волкам доступ к лисьему архиву, а также к двум своим Старейшинам, с которыми оставшиеся в логове волки встречались несколько раз на нейтральной территории. Узнавали многое о лисах и их жизни из первых уст, проникаясь к ним большим пониманием, переставая их воспринимать, как нечто чужеродное и враждебное. Когда Намджун и Чонгук покидали последнюю стаю на южном побережье, уже уходя из логова, они видели, как буквально в десятке метров за его пределами волчата игрались со своими одногодками-лисятами, прибежавшими с соседней территории, которая перестала быть зоной военных действий. И именно в этот момент Чонгук понял, что свою миссию он выполнил и может теперь спокойно возвращаться домой. К Чимину. Чимин отводит взгляд от Намджуна и переводит его на Чонгука, говоря ему то, что в этом нет необходимости. Чимин не царь всея живого, а этих норм придерживаются только лисы в рамках этикета и воспитания, но Чимину они тоже не нравятся. А потому он давно от них отказался. Не все лисы ещё привыкли и иногда продолжают кланяться перед Старшим, выказывая своё почтение и уважение, но Чимин на это старается просто не реагировать. Каждому нужно время, и Чимин принимает это спокойно, позволяя всему идти своим чередом. Чонгук только улыбается Чимину и подходит к Намджуну первым, спасая его из этой неловкой ситуации. Нагло толкает его головой в живот, едва не сбив с ног. Но Джун не теряется и чухает его за ушами — этот контакт длится несколько секунд, но им его достаточно, чтобы почувствовать связь друг с другом и поделиться своими эмоциями. Им не нужно говорить, что они рады увидеться вновь, хоть не виделись всего-то меньше суток. — Ваше Старейшество, — Намджун не кланяется, но уважительно отходит в сторону, пропуская Чимина внутрь дома, куда раньше он бы мог попасть исключительно мёртвым — его бы притащили за хвосты, как военный трофей, и повесили над троном, как украшение главного зала. Но в главном зале уже никакого трона нет. Вместо него стоит длинный стол, с которого мелкие волчата воруют то и дело еду — она здесь в доступе постоянно, для любого, кто захочет зайти, потому что отныне двери Главного дома открыты для всех. Один волчонок со смешным рыжим чубчиком на голове, наполовину в шерсти, даже с волчьими ушами и хвостом, но уже уверенно стоящий на двух человеческих ногах, замирает вместе с куском хлеба во рту, таращась на Чимина огромными желтыми глазами. В них столько восторга и раболепия, как на Чимина ещё никто не смотрел — словно он правда Божество. И детеныш тоже оказывается не из робкого десятка. Едва Чимин с ним равняется, он подбегает к нему, дёргает его рукой за один из хвостов и с лающим смехом удирает, пока не получил от взрослых. Намджун на него правда рыкает, а Чонгук только смеётся, лая, потому что видел в этот момент морду лиса. И имей они возможность сами обзавестись потомством, Чонгук бы точно подколол его на тему «привыкай, любовь моя, у нас их будет много». Чимина это в какой-то степени удивляет, но больше забавляет. И если бы не ситуация, он бы этого бесстыжего волчонка подловил, а после замучил бы щекоткой, говоря по-взрослому, что со старшими так себя вести нельзя. На самом деле Чимину в волчьем логове комфортно. Он действительно ощущает себя, как дома. Здесь всё пропитано особой атмосферой, отличающейся от лисьей, хоть и не сказать, что уж слишком, но волки как будто живут… проще, открытее, честнее, в более естественных условиях, в полных гармонии и единении с природой. И, в отличие от лис, которые одиночки, они живут большими семьями, где все друг другу сёстры и братья, и все щенки — общие. Чимин ранее никогда не задумывался о потомстве. Не думал, хочет он этого или нет, потому что сотни лет жил воспоминаниями и грёзами о том, с кем этого бы никогда не случилось, даже сложись всё в жизни иначе. Но сейчас всё правда иначе. И Чонгук с ним, но Чимин по-прежнему не допускает ни мысли о продолжении, ни такой возможности. Вероятно, это то, чего они с Чонгуком, к сожалению, лишены. Своего рода плата за их «противоестественную» любовь. Но внезапно Чимин понимает, что не отказался бы обзавестись малышами. Наверное, это его самая смелая и несбыточная мечта — подарить миру частичку их самих, как доказательство того, что их любовь реальна, существует, имеет право на жизнь. Он оборачивается на Чонгука, смотрит каким-то странным, нечитаемым взглядом, заглядывая в бездну неоновых глаз так глубоко, словно ища там ответ, хотел бы Чонгук того же? Но быстро сменяет взгляд на весёлый, спрашивая: «Ты тоже был таким дерзким щенком?». Мог бы, поиграл бы бровями перед Чонгуком. Но Чимин уверен, что ответ положительный. Учесть хотя бы то, как Чонгук вёл себя, когда только впервые предстал перед ним. Как огрызался и всё норовил откусить протянутые к нему пальцы, даже когда в них была еда. «От меня вся стая выла», — не скрывает своих детских заслуг Чонгук и отчасти этим даже гордится. Уже тогда его родителям было понятно, что Чонгук отличается от других, словно в нём куда больше дикой, неуправляемой природы, чем в других его сородичах. Чонгук очень долго осознанно отказывался принимать человеческую форму, просто наотрез, хотя мог это делать и даже делал, когда никто не видит. Ему это просто не нравилось. А если ему что-то не нравилось, то бесполезно было его заставлять — никакие уговоры, мольбы, угрозы, шантаж и применение грубой силы не смогли бы на него повлиять. И то же самое было с теми вещами, которые Чонгуку нравились. Он настолько ревностно охранял всё, что было ему любо и дорого, что из-за этого тоже постоянно возникали конфликты. Нет, Чонгук не был собственником, он не присваивал себе какие-то вещи или других живых существ. Но он всегда был совершенно безбашенным в том, чтобы защитить «своё» любой ценой, даже своей жизни. Все до сих пор ему вспоминают то, как он, будучи ещё подростком, пошёл один против другой стаи только потому, что один из чужих волков имел неосторожность при нём похабно свистнуть сестре Намджуна — такого вопиющего неуважения к своей любимой младшей сестре Чонгук не смог стерпеть. И зная крутой норов их Вожака, стая интуитивно избегает особо к Чимину приближаться. Они опасаются как-то не так на него посмотреть или сказать что-то, хоть Чонгук давно уже вырос и перестал кидаться на каждого, если ему что-то не нравится, научившись решать эти конфликты другими способами. Но им всем нужно время, чтобы привыкнуть друг к другу и к новым порядкам, и это нормально. — Я думал, надо организовать праздник, — говорит Чонгук, перекинувшись уже в спальне, куда Чимина привёл, по дороге отдав распоряжения, чтобы приготовили всё необходимое. — Собрать всех, может быть, здесь, или где-то у вас, в храме? — предлагает варианты, пока, открыв шкаф, достаёт оттуда накидку, которую отдаёт Чимину. Это волки нормально относятся к наготе, а у лис свои заморочки. — Попробуем социализировать Юнги. Не знаю даже, получится или нет, но что-то мне подсказывает, что с Джуном они сойдутся. Чимин принимает накидку, перекинувшись вслед за Чонгуком. Чимина нагота Чонгука совершенно не смущает, но порядком отвлекает от насущного разговора. И приходится силой воли свои мысли возвращать на место. Он просто слишком сильно тосковал по Чонгуку во всех смыслах, а потому ему пока сложно думать о чём-то другом, кроме него. Но всё-таки Чимин делает над собой усилие и задумывается о том, что никогда не видел Юнги в другой среде. В более спокойной, расслабленной, мирной. Юнги выдающийся командир и Генерал по праву и призванию, но всё же за столько столетий их дружбы — Чимину хочется верить, что это дружба, а не просто долг — Чимин не видел, каким может быть Юнги другим. Он знает, что у того нет пары, потому что он столетия своей жизни посвятил службе Старшему. И Чимину хочется отплатить ему тем же. Сделать что-то приятное, хотя он не уверен, что Юнги будет от этого в восторге, в отличие от Хосока, который всегда за любой кипиш, особенно если это пышный праздник с пиром и танцами. — Мне нравится идея праздника, как символ прекращения этой войны и начала новой жизни, — с улыбкой говорит Чимин и всё-таки подходит ближе к Чонгуку. Он впервые за долгое время видит его в человеческом облике, а потому хочется воспользоваться возможностями этой формы и приласкать Чонгука снова. Как раньше. Он касается ладонью горячей щеки волка. Нежно проводит кончиком большого пальца по шрамам на лице от когтей, помня, от кого они остались. У Чимина тоже есть шрамы, которых Чонгук ещё не видел под слоем шерсти и не успел сейчас, потому что Чимин быстро завернулся в накидку. Не знает, как тот их воспримет, учитывая, что лисы не обладают такой регенерацией, как волки, а раны Чимина были пропитаны ядом, когда в очередной раз во время переговоров ему бросили вызов. И Чимин знает, что Чонгук мог почувствовать его физическую боль, но не уверен, насколько сильно и чётко — их связь начала налаживаться полноценно только сейчас. Чимин выныривает из одолевших его на мгновение воспоминаний и возвращается к разговору: — Будем его, как щенка, водить в людные места, чтобы привыкал к социуму? — со смешком говорит Чимин о предложении социализировать Юнги добровольно-принудительно. — Он не будет кусаться, как раньше, но ему нужно дать время привыкнуть. Но праздник правда отличная идея. Скажу Хосоку, он тут же примчится, чтобы помочь в организации. А насчёт места… — задумывается Чимин. — Всё равно где. Ваша или наша территория — не имеет значения. Ты был на нашем празднике, хочу теперь увидеть ваш. — М-м-м… — пользуясь тем, что Чимин рядом, Чонгук обнимает его за талию и властно дёргает к себе. Обхватывает обеими руками, прижимая плотнее к своему горячему и твёрдому телу. Хорошо, что между ними есть тонкая ткань накидки, а то они бы разговор уже закончили и переместились сразу в постель. — Если хочешь увидеть, тогда начинай готовиться к тому, что ты станешь его причиной, — улыбается, ласково любуясь своим прекрасным лисом, а потом заботливо убирает светлую прядку с его лица, которая лезла в глаз. — У нас есть обряд бракосочетания, если так можно выразиться. Когда стае сообщается официально о создании пары, они должны принять её. И это сделать намного приятнее во время торжества и располагающей атмосферы. Я был на вашем празднике, и это было очень красиво, — улыбается, вспоминая тот танец, который покорил его окончательно. Он Чимину в этом уже давно признался, хотя тот и так всё понял по его глазам в ту ночь. — Я не знаю, можно ли назвать обряд красивым, но это будет… запоминающееся. И немного дико. И… — закусывает губу, давя озорную улыбку, чтобы не спалиться раньше времени. — Нам придётся спариваться при всех. У Чимина очаровательно округляются глаза. Он знал, что у волков всё иначе, но даже не догадывался, что у них неотъемлемой частью обрядов бракосочетания является публичная консумация. И это правда дико. Он слабо себе представляет этот процесс, а точнее своё в нём участие. Ему бы не хотелось, чтобы во время их с Чонгуком близости кто-то глазел на них, особенно если это будет целая стая волков и другие лисы. Но это традиции и обычаи волков, и, очевидно, Чимину придётся с ними мириться. Хотя в голове это пока сложно утрамбовать, что, естественно, проявляется и на лице Чимина, который всё ещё слегка охреневший, и это мягко говоря. Он даже не знает, как бы так правильно отреагировать, чтобы Чонгука не обидеть, и что сказать, не оскорбив волчью культуру. Глубоко вдыхает, собираясь с мыслями, но в этот момент Чонгук запрокидывает голову назад и хохочет, уже не справляясь с эмоциями. — Я пошутил, — выдыхает он, готовясь к тому, что его сейчас будут кусать, в плечо или в шею, а может, сразу накинутся с когтями, и, смотря правде в глаза, Чонгук, засранец такой, это заслужил. И глаза Чимина вмиг меняются, становясь более насыщенного и глубокого цвета, говоря о том, что его настрой сменился. Он начинает непроизвольно скалиться, будто он всё ещё в своей истинной форме, а потом взрывается: — Ах ты зараза! — лупит Чимин Чонгука в грудь, а потом и правда накидывается на него, ловко запрыгнув на Чонгука и обхватив его талию ногами, а плечи руками. Впивается пальцами в кожу, выпустив когти и уши. Кусает Чонгука в основание шеи, шипя. А после выпускает и девять хвостов, некоторые из которых тут же плотно обвивают шею Чонгука, как белый пушистый воротник, когда Чимин от неё отрывается зубами. Не душат, но фиксируют. — Будешь так шутить — сожру твою печень, — показательно облизывает пухлые губы Чимин, сверкая тягучим золотом глаз. Приближается к уху Чонгука и томно шепчет, опаляя горячим дыханием: — Или кое-что другое. Он не планировал перекидываться, даже частично, как сейчас, но всё случилось спонтанно и он не смог себя проконтролировать. — Ничего страшного, жри, у меня отрастёт новая… или новый, — урчит Чонгук, делая вид, что поддерживает Чимина под задницу, а сам бесстыже за неё лапает. Они только час назад, а то и меньше, взбаламутили воду в реке, где им резко приспичило опять заняться любовью, и они не спали всю ночь, но Чонгук чувствует, что готов продолжать. Даже если сдохнет в процессе от изнеможения или энного по счёту оргазма, ничего страшного, зато умрёт счастливым. Пользуясь их положением, Чонгук несёт Чимина. Но, увы, не к кровати. А в соседнюю комнату, где уже набрана горячая ванная — конечно, не джакузи, но и не деревянное корыто, если Чимин боялся увидеть именно это. Ванная отменная, из чёрного мрамора, отделанная тёмным деревом по борту, вокруг неё валяются мягкие овечьи шкуры, на которые Чонгук Чимина и ставит его маленькими, босыми ступнями. Целует лиса, наклонившись, а потом без предупреждения закидывает себе на плечо и швыряет сразу в воду, прямо в накидке, со всеми девятью хвостами и ушами, которые единственные остаются над водой и сухими. Ещё один огромный плюс ванны в том, что она раза в два больше стандартной для людей. Многие волки любят понежиться в тёплой водичке в своей истинной форме. Чонгук, например, поэтому ванну себе выбрал соответствующую его размерам. И они легко помещаются там вдвоём, когда Чонгук, не дожидаясь, пока Чимин вынырнет и всё-таки его сожрёт, забирается следом. Тянет мокрого лиса к себе, улыбаясь ему обезоруживающе, и целует, совершенно не боясь, что ему могут продырявить клыками губу. Затянется, не беда, Чонгук и не такое готов стерпеть, лишь бы Чимина из своих объятий не выпускать. Но Чимин не может на Чонгука злиться, даже несерьёзно, потому что, хоть его так нагло и швырнули в воду и ему приходится часто моргать и сдувать капли с ресниц и кончика носа, он широко и счастливо улыбается, обвивая руками Чонгука за шею. Вплетает пальцы в его волосы и отвечает на поцелуй. Хвосты в итоге неизбежно всё равно намокают, уходя тяжестью под воду. Но даже там они могут незаметно обвить ноги Чонгука, якобы дополнительно лаская. И ничто не предвещает беды, как и сам Чимин кажется абсолютно спокойным, безобидно настроенным и полностью расслабленным. Но в какой-то момент Чонгук и правда ощущает давление клыков на своей нижней губе, а потом и слабый привкус крови. И следом Чимин резко распахивает глаза, не выпуская чужой губы. Смотрит с прищуром. Хитро. Поистине по-лисьи. И только урчит довольно, когда резко отрывается от губ волка и давит с усилием руками тому на плечи, помогая себе хвостами утянуть Чонгука под воду. Конечно, Чимин не собирается его топить по-настоящему, но проучить же эту наглую волчью морду надо. Чимин чувствует, как Чонгук под водой хватает его за бёдра, а после сам толкается ещё глубже, подныривая и проскальзывая у Чимина между ног, чтобы вынырнуть с рыком из воды у лиса за спиной. И не успевает Чимин обернуться, как Чонгук властно хватает его за живот и прислоняется к его спине своей грудью максимально плотно. Мажет широким мазком языка по шее сзади. А после прикусывает кожу на мнимой холке зубами, отчего Чимин в момент вздрагивает и покрывается мурашками, так что даже хвосты под водой выпрямляются. Были бы они сухие и над водой, встрепенулись бы все девять, встав трубой, как у кошки. Он невольно издаёт стон на выдохе, не в силах этому сопротивляться, и призывно подставляется. Чимин не знает, сколько им нужно времени, чтобы вдоволь насытиться друг другом до той степени, когда не будет сносить крышу от одного только взгляда. Но сегодня они явно измотают друг друга до предела их физических возможностей. И Чонгук в самом деле всерьёз намерен выяснить, где же этот предел находится и что будет, если переступить за него.