My curse

Занятые последним этапом подготовки к общему празднеству, каждый со своей стороны, Чимин и Чонгук не видятся всего один день. Но когда к вечеру Чонгук приходит в пентхаус, где его не останавливают даже на КПП, и поднимается на последний этаж, он замирает на пороге гостиной, как вкопанный. Вовсе не из-за Юнги, которого видит первым, а из-за Чимина. Он молниеносно, с одного только вдоха, чует изменения, которых не видит, но отчетливо распознаёт в его запахе. Улавливает новую нотку, и это не парфюм, однозначно. Принюхивается напряжённо, пытаясь по своим ощущениям понять, тревожит его это или нет, потому что вот так на взгляд невозможно понять, всё ли с Чимином в порядке. Кажется, что да. — Чего застыл, как не родной? — подкалывает его Генерал. Такой оживлённый, будто правда рад его видеть, успев за пару лет соскучиться. Или на Юнги так повлияла новость о том, что ему предстоит брататься с волками у них дома? Открылось второе дыхание, жизнь заиграла новыми красками? Чонгук медленно проходит глубже, но немигающего взгляда с Чимина не сводит ни на секунду, словно пытаясь лиса просканировать насквозь и выяснить, не прибегая к вскрытию, что не так. Убеждается, что это не запах эмоций — они сменяют друг друга на лице Чимина, с радости от их встречи до встревоженности тем, как волк пристально на него смотрит, будто не узнаёт. Но та самая нотка не пропадает. Чонгук не хочет себя раньше времени накручивать, думая, что это болезнь. Потому что лисы не болеют, а если болеют, то это всегда смертельно — необратимые изменения на внутреннем уровне, которые никакими лекарствами и обрядами не вылечишь. Из-за поведения волка напрягаться начинает уже даже Юнги. Он встаёт с дивана, будто готовясь, если потребуется, выхватить клинок и кинуться между Чонгуком и Чимином, чтобы защитить Старшего, пускай и ценой своей жизни. Чонгук правда на Чимина смотрит так, будто выбрал его своей целью и только ждёт момента для финального прыжка. Чимин настораживается, подбирается весь, но не от страха, что Чонгук на него сейчас внезапно кинется. Он бы это ощутил сразу же благодаря их связи. Но ничего подобного Чимин не чувствует, кроме действительно медленно нарастающей тревоги. Что-то случилось? Но что? — В чём дело? Что-то произошло? — нахмурившись, спрашивает Чимин, давно утратив с лица ослепительную улыбку. И от того, чтобы сделать шаг ближе и прикоснуться к Чонгуку, его останавливает будто нестабильное состояние волка. Чимин скорее боится сделать хуже или стриггерить, потому что всё ещё ничего не понимает. Что, дьявол, могло случиться всего за сутки, пока они не виделись?! — Всё в порядке, — отвечает Чонгук деревянным голосом и с трудом, буквально через силу, отводит от Чимина взгляд. Но продолжает вдыхать этот запах, от которого у него уже внутри трясучка. Даже если это болезнь… Что изменится, будет Чимин знать о ней или нет? Может быть, даже лучше, чтобы Чимин о ней не знал, пока он чувствует себя нормально. Это пока ещё действительно изменения на очень незначительном уровне, чтобы они могли как-то отразиться физически. Но Чонгук убеждается окончательно в том, что этот запах исходит именно от Чимина, а не от Юнги или кого-то ещё, кто раньше был в помещении, когда подходит к нему и целует в щёку, как его на уроке по лисьему этикету научили. А мог бы раньше и лизнуть в ухо. Юнги обратно за стол не садится. Хмуро смотрит на Старшего и его волка — оба как не свои. — Скажете, когда выдвигаемся, — говорит он, — мы будем ждать внизу. — И уходит, понимая, что лучше этих двоих оставить наедине, чтобы они могли поговорить и решить все свои проблемы сейчас, не вынося их на публику. Чонгук присаживается рядом с Чимином за диван. Берёт его за руку, накрывает второй своей ладонью, гладит, пытается сфокусироваться и почувствовать хоть что-то. Нет, если Чимин заболел, он должен это знать. Понимать, что с ним происходит. Их связь ещё не такая сильная, чтобы Чонгук мог буквально провалиться в чужие ощущения, но он всё равно достаточно точно считывает состояние лиса. И кроме беспокойства, вызванного, очевидно, самим Чонгуком, не находит ничего. И это должно было бы его успокоить, но ни черта. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, заглядывая Чимину в глаза. — В… порядке, — вообще не понимая ничего, отвечает Чимин. — Всё хорошо, почему ты спрашиваешь? — У Чимина уже и сердце начинает стучать быстрее, разгоняя по телу кровь, что в один момент становится аж жарко. Чонгук что-то чувствует, чего не ощущает Чимин? Боже, да в чём дело-то? И если до этого Чимин чувствовал себя прекрасно, лучше некуда, то сейчас его уже и правда начинает херовить. Того и гляди стошнит от растущего напряжения. — У меня ощущение, что если бы не ваш волчий метаболизм и кровообращение, ты бы уже сидел белый, как мел. Что стряслось, чёрта с два, говори уже! — Чимин правда начинает медленно выходить из себя, когда ничего не понимает, а Чонгук смотрит на него так, будто у лиса за спиной Смерть с косой стоит. — Твой запах изменился, — отвечает Чонгук глухо, продолжая руку Чимина гладить, не выпуская её из своих ладоней, будто через эти касания он может его чудесным образом вылечить и ни в коем случае нельзя этот физический контакт прерывать. Если бы это было так — если бы волки могли вот так лечить через прикосновения… В прошлый раз Чонгук вытянул Чимина с того света через их связь, но сейчас другой случай — эта поломка не снаружи, а внутри. И порез Чонгук залечить может без труда, но вот клеточные процессы — это уже вообще совершенно другое. — Это не пахнет… плохо, — неловко пытается объяснить он, чтобы Чимин ещё больше не занервничал, потому что уже и так видно, что он не находит себе места. — Я не знаю, что это за запах, но его раньше не было… Вчера ещё не было, — скованно заканчивает. Если бы он когда-то смог учуять запах умирающей от болезни лисы, он бы смог точнее идентифицировать этот. Но он чуял запахи только болеющих волков и людей, и этот не такой, не запах воспаления, инфекции, застойной жидкости, продуктов распада или чего-то такого. И всё же на какие-то другие запахи, которые Чонгук знает, он тоже не похож. — Мой запах? — ещё больше удивляется Чимин и округляет глаза. Если бы обоняние лис было таким же, как у волков, Чимин, наверное, сам бы это понял и почувствовал, но он не может. И это не добавляет ясности вот совсем. — Я не знаю, о чём ты говоришь, но со мной всё в порядке. Я здоров… наверное, — как-то неловко заканчивает, будто уже и сам в этом не уверен. Когда Чимину вспороли кожу на рёбрах ядовитым клинком, он правда мог уже не увидеть этот свет, но всё чудом обошлось. А по факту — только благодаря его лекарю, который по праву может носить звание волшебника. Но это было год назад, и если бы яд распространился на какие-то органы, всё стало бы понятно намного раньше и они с Чонгуком могли бы уже и правда никогда не увидеться, так что этот вариант отпадает. Учитывая, что Чимин и правда всё это время чувствовал себя хорошо и ни на что не жаловался, кроме разъедающей тоски. Но они с Чонгуком уже вместе, все тревоги разрешились, а главные трудности остались позади. Тогда что могло случиться? Чимин свободной рукой касается лица Чонгука. Гладит его щёку, будто старается успокоить его, заверить, что всё действительно в порядке. Но для успокоения их обоих он всё же предлагает: — Если хочешь, я могу вызвать своего врача и пройти обследование, чтобы ты убедился, — Чимин мягко улыбается. — Хочу! — сразу же произносит Чонгук и крепче сжимает другую руку Чимина в своей. — Но раз ты говоришь, что нормально себя чувствуешь, я так понимаю, ты всё же поедешь на праздник? — осторожно спрашивает и добавляет тут же: — Мы можем и не ехать. Уверен, все смогут повеселиться и без нас. Чонгук вообще не фанат подобных мероприятий, но его просто очень манят танцы у костра, потому что он хотел попросить Чимина подарить танец ему, как своей паре. Но ничего страшного, если это случится не сегодня ночью. Дождутся и следующего полнолуния, оно же не последнее в их жизнях. Чонгук на это надеется… Еле сдерживается от того, чтобы вызвать Юнги обратно и потребовать от него немедленно вызвать Чимину врача. А лучше сразу двух, потому что одна голова хорошо, а две лучше. Чонгук бы и своего лекаря притащил, если бы тот разбирался в лисьих хворях. — Как ты себе это представляешь? Мы столько трудились ради этого, сами организовали, но на праздник не пойдём? — по-детски дует губы Чимин. Не-не-не, так не пойдёт. — Со мной правда всё хорошо. И я хочу на праздник! — твёрдо заявляет. — А после я обязательно пройду обследование, обещаю, — уже мягче добавляет Чимин. Его правда ничего не беспокоит ни в физическом, ни в моральном своём состоянии. Он уверен, что это что-то незначительное, возможно, из-за их с Чонгуком связи, ведь ранее лиса никогда не была связана подобным образом с волком. В конце концов, это против их природы, а потому, возможно, это могло как-то сказаться и на запахе Чимина. Быть может, он просто смешался с запахом Чонгука? И поэтому лис для волка пахнет теперь иначе? В любом случае, Чимин ничего страшного и смертельного не предполагает, уверенный, что всё в порядке, и что бы это ни было, они со всем справятся. — Ладно, — сдаётся Чонгук, которому уже не до праздника, но он не станет портить его Чимину. Подышит свежим воздухом, побегает в своей истинной форме и успокоится. На празднование они приезжают заранее, посчитав, что так у Юнги будет больше времени и возможностей обвыкнуться на волчьей территории. Генерал с волками ранее встречался исключительно на поле боя, и хотя он безоговорочно предан Старшему во всём и следовал за ним все эти сотни лет, он по-прежнему не в восторге от того, что ему приходится в этом всём участвовать. Чонгук был первым на то время волком, который не просто явился на порог пентхауса Старшего, в лисье логово, но ещё и прожил в нём несколько месяцев. И к Чонгуку Генерал успел привыкнуть, даже прикипеть по-своему, хоть и всячески это отрицает и скрывает. Но вот с таким большим количеством волков, как сегодня, Юнги дела не имел, когда нет необходимости рвать друг другу глотки. Улыбаться и обниматься — тоже не про него. Старший частенько шутит, что Юнги не просто кремень, предводитель лисьих воинов, а самое натуральное бесчувственное бревно, с эмоциональным диапазоном древесной щепки. Но, на самом деле, Чимин знает, что Юнги не такой, просто так сложилось в жизни, что за все прожитые годы он не успел найти свою любовь. Того, кто бы раскрыл в нём весь этот замечательный, яркий спектр чувств и эмоций. У Юнги попросту не было на это времени, потому что заклятая война длилась дольше, чем кто-либо уже помнит. И только два года как всё наконец спокойно. А потому можно и пристроить эту угрюмую «тучку» в хорошие и заботливые руки, только, как и сказал Чонгук, сперва следует этот «камень» обточить и социализировать, чтобы не отпугнуть потенциального партнёра. Чимин уже видит, как украшена волчья территория, а оттого у него глаза загораются ярче. Словно он видит что-то красивое впервые. Волки и правда делают всё иначе, но от предвкушения и какого-то детского восторга у Чимина чаще бьётся сердце, а в животе будто щекочет. На деревьях развешены цветные ленты, которые развеваются от слабого ветра и пропитаны маслами, и их тонкий, но стойкий аромат разносится по всей округе. Все дорожки усыпаны цветами, лепестками и высушенными травами. Часть освещения — огненные чаши с мерно горящим маслом, а часть — чаши с нектаром, на которых и вокруг них роями вьются светлячки, и Чимин впервые видит их так много, что они буквально освещают им путь, делая эту ночь не такой тёмной. — А огромный костёр будет? — с любопытством спрашивает Чимин, почему-то предполагая именно такой вариант, ещё не видя всего, что их ждёт. Только то, как украшена тропа, ведущая от главных ворот к поселению. Но даже это заставляет золото в глаза искриться интересом. Хосок, приехавший вместе с Чимином, Чонгуком и Юнги, молчит, довольно улыбаясь, потому что, как и предполагалось, он охотно принимал участие в организации этого праздника, изучая традиции волков, так сказать, изнутри, проникаясь ими. И он почти гордо задирает нос, видя, как восхищённо разглядывает всё его младший брат, оттого, что он приложил к этой красоте руку. Но не отвечает Чимину вместо Чонгука, даже если язык так и чешется, потому что он-то знает, что там будет. — Только огромный и будет, — смешливо журит Чимина Чонгук, находя его очаровательным, когда тот ведёт себя так естественно и непосредственно, отчего волчье сердце совсем тает. Чонгуку хочется, чтобы Чимин оставался таким всегда; чтобы у него больше не было причин надевать свою непроницаемую маску, изображая из себя безжалостное и хладнокровное существо, которому ни до чего нет дела и которое уже само устало от своего бессмысленного существования. Чонгук почему-то вспоминает тот вечер, когда в пентхаусе был лисий раут, и они с Чимином случайно пересеклись на балконах. И лис попросил его кое о чём, что Чонгук отказался исполнять. Но это уже тогда о многом ему сказало. Сейчас, видя Чимина таким живым и настоящим, полным энергии, Чонгук понимает, что они всё-таки выбрали верный путь; что несмотря на все трудности, которые им выпали и которые они не без жертв преодолели, оно того стоило. Он берёт Чимина за руку, переплетая их пальцы. Подносит его ладонь к своим губам и целует в тыльную сторону, надолго задерживая горячие губы. Но сказать ничего не успевает, потому что им навстречу уже выходят Намджун и другие волки. — О, Джина! — Чонгук радостно улыбается, увидев свою сестру, которая обещала, что постарается прийти на праздник, но гарантий не давала, и он так приятно удивлён, что она всё же вернулась из своего кругосветного путешествия домой. — Гук-а! — Джина, обогнув своего брата, Намджуна, летит к Чонгуку и врезается в него, едва не сбив его с ног. Чонгук в последний момент успевает отпустить руку Чимина, чтобы успеть подхватить волчицу двумя руками, закружив её на месте. И когда он ставит её обратно на землю, мягко опустив на босые ноги, они трутся друг о друга носами, а потом щеками, с обеих сторон, оставляя не только свой запах, но и заново устанавливая связь, которая была ослаблена долгими годами разлуки. Сколько они не виделись? Чонгуку кажется, что десять лет минимум. Но время летит так быстро, и вот Джина уже здесь, такая же красивая, загорелая, горячая и яркая, какой Чонгук её запомнил. У неё прибавилось шрамов на руках, но даже они словно изысканные, уникальные украшения, которые только делают её образ завершённым. И когда Джина переводит взгляд своих безумно красивых сиреневых глаз с Чонгука на Юнги, который первым попал в поле её зрения, Генерал замирает, словно под прицелом снайперской винтовки по команде «стоять, не двигаться!». Это несколько секунд прямого зрительного контакта и всего одна ослепительная улыбка, как контрольный в голову, и Юнги этого хватает. Джина сразу переключается на пару Вожака, Чимина. Ей плевать на то, что он какой-то там Старший у лис, как и в принципе плевать на то, что тот лиса. Она стискивает его в своих порывистых объятиях точно так же, как и Чонгука, трётся о его лицо, оставляя на коже такой приятный, древесно-цветочный запах, которым словно пропитано всё: и её обжигающе-горячая кожа, и каштанового цвета волосы, и сделанная из лоскутов ткани и кожи туника, которую она украсила травами и цветами, как и другие волчицы. На волках-самцах только набедренные повязки, и Чонгуку намекают, что он с его парой слишком одеты для того, чтобы участвовать в общем веселье. У них как раз есть время это исправить. — Ты такой красивый, — улыбается Джина Чимину, отпустив его. Как и брат, она высокая, но тонкая и изящная, словно лисица, а не волчица, и смотрит так тепло и доброжелательно, что не испытываешь давления от этого взгляда сверху вниз. — Этому засранцу так повезло, — она бросает на Чонгука игривый взгляд, хихикает, когда видит недовольство во взгляде Намджуна: Вожак слишком много Джине прощает. Кто ещё, кроме неё, бесстрашной и отчаянной, отважился бы Чонгука называть засранцем при всех? Чимин не испытывает смущения от её слов, скорее они его веселят. А Джина мгновенно к себе располагает, что не просто в её присутствии не испытываешь дискомфорта, а наоборот, хочется подмять её под бок и о чём-то пошептаться. Ответить ей тем же теплом, которым она одарила с первых секунд. Но Чимин ничего не отвечает ей, а только игриво подмигивает, соглашаясь. Когда у них будет возможность поболтать, Чимин обязательно скажет ей, что это скорее ему повезло с Чонгуком. Ну и выпытает какие-нибудь подробности из детства скрытного и загадочного Вожака. Быть может, что-то кричащее или постыдное. Интересно ведь. От своей лисьей натуры всё равно никуда не денешься. Посплетничать — это святое. — Юнги тоже хочет, чтобы ему повезло, — ехидно произносит Чонгук и указывает взглядом на застывшего лиса. Чонгук всё понял уже по его лицу — не пришлось даже перепроверять по запаху. Это забавно. Что из всех существ, которые Генералу встречались на его почти тысячелетнем пути, он вдруг почувствовал особую слабость к волчице. — Не надо! — почти панически произносит Юнги, когда Джина охотно идёт к нему, чтобы тоже его как следует поприветствовать, но сбежать он не успевает, потому что уже оказывается в ловушке её пылких объятий. И Чонгук не может сдержать смеха, когда впервые видит, как всегда нездорово бледное лицо Генерала покрывается ярким румянцем — Чонгук и не знал, что тот умеет краснеть. И словно чтобы добить несчастного Юнги после всех этих обтираний окончательно, Джина лижет его прямо в нос, не сильно заморачиваясь тем, что стоит на двух ногах, а не на четырех лапах. — Всё, хватит, — неожиданно сочувствие и мужскую солидарность к Юнги проявляет Намджун, который тормозит свою сестру и возвращает к себе внимание всех остальных, громко хлопнув в ладони. — Для вас в доме всё готово, — это он говорит прибывшим, а потом переводит прищуренный взгляд на Джину. — А ты — иди со мной. — Да, мой господин, — театрально покорно опускает голову Джина, а сама успевает стрельнуть в Юнги своими фиолетовыми, хитрющими глазами. По-кошачьи грациозной и плавной походкой, покачивая оголёнными длинной юбкой бёдрами, идёт за братом. Но успевает на Юнги ещё раза три обернуться. У неё отлично работает нюх. И она поняла всё, что лис так отчаянно хотел от неё скрыть. Хосоку от Джины, проходящей мимо, достаётся лишь лукавая улыбка, она подмигивает ему, как соучастнику своего преступления, потому что всю последнюю неделю они провели в плотном контакте, готовясь к этому мероприятию. Успели уже облобызать друг друга всюду, обтеревшись даже пушистыми боками, когда в один из дней встретились в истинных формах. Чонгук впервые по-дружески закидывает руку на плечи Юнги и похлопывает его даже сочувствующе, а потом сообщает: — Она свободна, как ветер, но тебе придётся лететь вместе с ней, куда он подует. Генерал вырывается, демонстративно отряхивается, но не может никак с себя сбить запах волчицы, который та оставила на нём — он такой отчётливый, что даже лисий нюх его улавливает. И по коже снова бегут мурашки. — Пошли уже, пока я не передумал, — бурчит он и первым двигается к Главному дому, избегая смотреть на Чимина, словно ему стыдно. Кончик уцелевшего уха, который виден под волосами, всё ещё откровенно красный. А Чимина это забавляет ещё больше. Он правда не видел ещё ни разу Юнги таким: растерянным и смущённым до чёртиков. Старший поджимает губы, чтобы так откровенно не расхохотаться от этой картины, и снова берёт Чонгука за руку, прилипая к нему. Улыбается ему, а после тихонько шепчет: — Из тебя, оказывается, отличная сваха, — не может не подстебнуть Чимин. — Чувствую в тебе эти задатки, — деловито добавляет. — Но Джина мне нравится. Они идеально друг друга дополнят, — совсем тихо, по-заговорщически говорит Чимин, прижавшись щекой к плечу Чонгука, пока они идут к Главному дому, чтобы переодеться и быть готовыми к празднику, как и все. — После романа с кадьяком, уверен, с нашим Юнги она справится легко и играючи, — посмеивается Чонгук, говоря потише, чтобы Генерал не слышал, как они тут шепчутся за его спиной, когда он уже решительно их опередил, лишь бы поскорее со всем разобраться и закончить этот кошмар. Чонгук его понимает. И даже немного сочувствует. И Чонгук насчёт Джины оказывается прав. Когда прибывают другие лисы к положенному времени, их тоже тепло и доброжелательно встречают в волчьем логове. Волчата каждому гостю подготовили цветочный венок: для лисов на шею, а для лисиц на голову. Нескольких маленьких лисят, которых отважились взять с собой их родители, волчата тут же берут в оборот и бегут показывать им их волшебный городок, с подземными тоннелями и игровыми комнатами, с целым лабиринтом из подвесных мостов, соединяющих домики на подсвеченных электрическими гирляндами деревьях. И как только все дети пристроены, оставшись под чутким наблюдением волчьих нянек, лисы и волки стягиваются к алтарю — к каменному мегалиту в форме кромлеха, в центре которого разведен огромный костёр. Чонгук не соврал. Рядом с каменными глыбами стоят столы, заставленными явстами: горячей едой и выпечкой, фруктами, напитками, вином. Чонгук сразу утягивает Чимина к одному из столов, чтобы дать ему попробовать яблочный эль, который Намджун гонит сам — целую лабораторию по его производству организовал в одном из подвалов, заставив бутылками несколько погребов. Видя, что Старший ест и пьёт, остальные лисы уже не так настороженно относятся к приготовленным угощениям и неожиданно тоже начинают налегать на алкоголь. Поэтому к тому моменту, как приходят музыканты, с барабанами, бубнами, флейтами и струнными инструментами, все уже навеселе. Волки давно перемешались с лисами, так в полумраке и не отличишь, где кто. Отовсюду слышатся смех и возбуждённые разговоры. И когда начинает играть музыка, Джина первая бежит к костру. Её тонкий силуэт чарующе двигается против ревущего, словно стремящегося к самим небесам пламени, и к ней присоединяются другие волчицы. Волков, конечно же, приходится вытаскивать насильно, потому что им бы больше чего съесть, выпить и потрепаться, а вот лис, что не удивительно, силой увлекать не приходится. Те охотно присоединяются сразу, как их приглашают, и на ходу разучивают лёгкие парные движения и перестроения. И Хосок в этом всём самый активный. Танцы и веселье — это его кредо. А потому он чувствует себя более чем спокойно, уверенно и расслабленно, чем сразу привлекает к себе внимание не только лисиц, но и волчиц, рассматривающих его оценивающе, игриво. Прибегают детишки, которым тоже хочется поплясать под ритмичную музыку, и взрослые делают для них «ручеёк», чем вызывают бурю щенячьих восторгов. Кто-то от переизбытка эмоций даже перекидывается и начинает носиться по поляне, но нянечки, которые всегда на стрёме, пристально следят за тем, чтобы никто не приближался близко к пламени. Джина в какой момент подходит к Вожаку и Старшему. Запыхавшаяся, разгорячённая, ещё более неотразимая и соблазнительная, когда у неё глаза горят, как драгоценные камни. Чонгук и Чимин сидят на мягкой шкуре под одним из деревьев, наблюдая за тем, как наслаждаются этим вечером их сородичи, но пока не участвуя активно в общем веселье: они так уютно обнялись, что им совершенно не хочется друг от друга отлипать. Юнги тихонько пристроился с ними рядом, уповая на то, что его трогать не станут, раз уж Вожак и Старший пока тоже сидят. Но Джина идёт конкретно к нему и протягивает ему обе руки, выдыхая: — Потанцуй со мной. — Я не танцую, — деревенеет Юнги. Смотрит на её руки с таким ужасом, словно Джина на него стволы дробовиков направила. — Это не смертельно, — белозубо улыбается она, показывая клыки. И совершенно не боясь того, что Юнги может что-то сделать, наклоняется к нему сама и хватает его за оба запястья. Буквально рывком поднимает его на ноги, потянув на себя: в конце концов, она же как-то управлялась с тушей кадьяка, весившего минимум шестьсот килограмм —что ей тщедушный лис после этого? Юнги бросает на Чимина отчаянный взгляд, умоляющий его вмешаться и спасти его. Чонгук прыскает смехом в свою чашу с водой — в отличие от других волков, он по-прежнему отказывается от алкоголя, не из моральных принципов, а потому что ему не нравится. Ему и так хорошо и весело. А вся эта ситуация с Генералом забавляет его ещё больше. Чимин только широко улыбается и отрицательно мотает головой, отказывая Генералу в его безмолвных мольбах. Он ему тут не помощник. Юнги ведь не в курсе, что они с Чонгуком, вообще-то, в сговоре. И всё как раз идёт по плану. Вместо этого Чимин подмигивает Джине и присвистывает. Подгоняет их обеими руками, говоря Юнги не тушеваться и расслабиться уже наконец. — Я в тебя верю, — потряхивает сжатыми кулаками в воздухе Чимин, обращаясь к Генералу, а потом снова смеётся, не в силах удержаться. — Я в тебя нет, но я верю в Джину, — смеётся Чонгук, который знает: у Юнги нет шансов. И Генерал на них смотрит, как на двух предателей. Обречённо переставляет ноги, когда Джина его утягивает за собой, не отпуская его рук, чтобы лис точно не вырвался. Чонгук и Чимин наблюдают за ними, как неловко Юнги тушуется, не понимая, что ему делать, но Джину это ничуть не смущает: она уже переплетает их пальцы на обеих руках, чтобы было удобнее, и делает первый шаг назад, вынуждая Юнги сделать шаг вперёд. И так шаг за шагом они уже двигаются в неком подобие танца, а потом в какой-то момент пропадают из виду за другими танцующими. — Мин-а, — Чонгук, первым поднявшись на ноги, протягивает руки Чимину, чтобы помочь ему встать, даже если тот может это сделать и без него, но Чонгуку нравится ухаживать за ним и окружать заботой и вниманием. — Подаришь мне наш первый танец? — он улыбается ему ласково не только губами, но и глазами. Для Чонгука этот танец действительно будет первым, потому что он никогда не танцевал ни с кем в паре. И он мог бы назвать его «брачным», но не хочет Чимина смущать, потому что всё-таки повод для этого праздника был выбран не их воссоединение после долгой разлуки, а установление перемирия между их видами. Чимин охотно протягивает Чонгуку руки, соглашаясь. Он по факту ничем не отличается от других лис, и танцы всегда были тем, что Чимину нравилось. Вспомнить только его танец с веерами. Но он давно утратил к ним эту любовь и былой интерес по понятным причинам. Но сейчас всё наконец-то хорошо и так, как и должно быть. А потому какой смысл отказывать себе в таком удовольствии, особенно когда это предлагает сам волчий Вожак? Они с Чонгуком ещё ни разу не танцевали. И для Чимина это ещё более трепетно и волнительно. Он закусывает губу от предвкушения, встав на ноги. Смотрит Чонгуку в глаза, почти плотно к нему прислоняясь, даже не думая делать шаг назад для большей устойчивости и равновесия. Но Чонгук всё считывает сам и разделяет это желание, а потому сразу кладёт руку Чимину на обнажённую талию, придерживая. Наряд Чимина ничем не отличается от волчьих: на нём только повязка на бёдрах. За исключением цветочного венка на голове, который ему надела детвора, а Чимин не стал его снимать, потому что ему очень понравилось. И его светящиеся в полную луну татуировки на спине только делают его особенно красивым. Чонгук и другие лисы это видели, а вот волки нет, а потому все невольно то и дело, но приковывают свои взгляды к нему, рассматривая восхищённо. Особенно волчата, в глазах которых отражается сияние от мерцающего изображения лунного цикла. И Чонгук не удерживается от того, чтобы провести рукой по спине Чимина — снизу вверх, вдоль его позвоночника, взрывая кожу мурашками. Он не чувствует сами татуировки, но ему кажется, словно они загораются ярче от его прикосновений, как и глаза Чимина, в которых он тонет окончательно. Целует его порывисто, но мягко, лишь коротко приласкав пухлые, улыбающиеся губы, а потом берёт Чимина за кончики пальцев, деликатно, как истинный джентльмен, и, маняще улыбаясь, уводит его за собой. Не в самую толпу, а, наоборот, за каменный круг, где нет никого. Только они двое, льющийся сверху лунный свет, доносящаяся из-за камней музыка и поднимающиеся поверх них языки пламени от костра. И Вожак со Старшим сливаются в ещё одном танце, без сомнения, любви, которой пропитаны все их взгляды и прикосновения. Они словно дышат ею, позволяя наполниться своим лёгким и сердцам, громко бьющимся в унисон.