Шестерёнки

Четвёртая игнорирует ночь, рассыпавшую над Домом свои звёзды. Здесь глухо гудит старый покоцанный магнитофон и медленно поворачиваются вокруг себя красные китайские фонарики под потолком. От стен тихо отталкивается приглушённый свет, но действо, разворачивающееся на общей кровати, никак нельзя назвать умиротворяющим. В комнате все ещё висит шлейф ядреных духов, длинный, как и его обладательница. Габи выгнали из комнаты ещё днем, но прелестный запах юной соблазнительницы до сих пор не выветрился. Под этот душераздирающий ароматный аккомпанемент мирно спать может только Курильщик. — Наверное, это его суперспособность, — тянет Сфинкс, привалившись разрывающейся от запаха головой к спинке кровати. — Она аммиаком, что ли, душится? — его вопрос повисает в ядрено-пахнущем воздухе. — Слепой-то слинял, как всегда, он это не нюхает, а мы за что отдуваемся? — вторит Табаки, стараясь устроить такое гнездо из подушек, которое могло бы фильтровать воздух, отделяя пригодный для дыхания кислород от едкого, неизвестного науке вещества. Македонский открывает окно шире, хотя казалось, что шире уже некуда, и зажигает десятую по счету сандаловую палочку. Лорд цокает языком и с головой накрывается одеялом. Курильщик с аппетитом сопит. Табаки пихает его локтем, переворачивает очередную подушку, и из неё что-то с грохотом падает на пол. Курильщик не просыпается, но Шакала уже не интересует: ловко добыв вещь с пола, он деловито оглядывает внушительных размеров косметичку, раскрашенную какими-то безумными, вырвиглазными узорами. Высовывая язык, раскрывает молнию, и из широкого косметического рта на кровать сыпятся самые разные девчачьи агрегаты. Табаки с восторгом оглядывает свои владения, ища будущую жертву макияжа — красота спасёт мир. Четвёртая — почти модельное агентство: Македонский забивается в угол, делая вид, что варит кофе; Лорд высовывает глаза из одеяльного царства и глядит так, что Табаки становится понятно: красота, конечно, требует жертв, но если хоть капля косметики попадёт на лицо короля эльфов, жертвой станет сам Шакал. А ему пока не очень этого хочется. Сфинкса красить не позволяется авторитетом, а при взгляде на Толстого большое Шакалиное сердце сжимается жалостью — бедняга и так не в себе из-за убийственного запаха духов Длинной. Остаётся один-единственный претендент на победу в конкурсе красоты. Табаки, приглушенно хихикая, подползает к спящему Курильщику и, не стесняясь, поворачивает его лицо так, чтобы удобно было мазать косметикой — все равно тот спит, как убитый. Шакал первый раз держит в руках что-то кроме шампуня (хотя и его не помнит, когда последний раз использовал), но твёрдо верит в свои силы. Это не сложнее, чем рисовать на стенах — по крайней мере, так он считает первые две минуты, пока Курильщик не дёргается во сне, и подводка не прочерчивает стрелку до самого уха, параллельно чуть не лишив модель закрытого глаза. Табаки лишь секунду мешкается, но принимает решение не унывать: пусть думают, что так все и было задумано. Не так уж и некрасиво, между прочим. Придаёт некий шарм. Лорд высовывается из одеяла и снисходительно фыркает. Непонятный темно-коричневый пузырёк в скором времени изливает свое нутро на брови. Смотря на молодую сопящую копию Брежнева, Шакал не выдерживает, и комната наполняется шуршащим задыхающимся смехом. Ярко-зеленые кислотные тени находят прибежище на левом веке ничего не подозревающего Курильщика, а распутно-алые — на правом. Сфинкс сравнивает глаза Курильщика с разноцветными штанами клоуна и рассыпается сухим смехом-кашлем. Курильщик смешно хмурится во сне, и тихое хихиканье перерастает в судорожные попытки сдерживания громогласного, почти истерического смеха. Даже Македонский в углу растягивает губы в стеснительной, такой редкой для него, улыбке. Картину довершает ядрёно-фиолетовая помада, намазанная несколькими уверенными слоями. Толстый начинает довольно гукать, чувствуя всеобщее веселье. Наконец шум пересекает какую-то невидимую черту, и Курильщик ворочается, открывая глаза. Все, как по команде, замолкают. Тот несколько раз непонимающе хлопает накрашенными ресницами и проваливается обратно в сон. Состайники выдыхают с преступным облегчением. Хихикая, Табаки отгоняет всех своей браслетной рукой: — Спать! Всем спать! Завтра на него полюбуемся, не будите раньше времени! *** Черный просыпается рано: один из неуклюжих псов, открывая окно, чтобы впустить в комнату солнечные лучи, с треском ломает подоконник. Вожак ворчит, ведет подопечных в столовую, затем к нему прибегают с новой бедой: один из псов подрался с Логом в коридоре. Черный, чувствуя себя многодетной матерью, чинит подоконник скотчем, разнимает непослушных детей и оказывает первую помощь разбитому носу. За всем этим он только через пару часов вспоминает, что хотел сегодня навестить Курильщика. Он раздраженно заворачивает к чётвертой, но стоит ему приблизится к двери, как пронзительный женский голос изнутри заставляет задуматься, стоит ли заходить именно сейчас. Однако, слыша, что Длинная визгливо нападает словами на Курильщика, бравый будущий хозяин бультерьера решает прийти на помощь. Взору (и обонянию) его открывается нечто удивительное: Габи, в неизменном ароматическом шлейфе, стоит посреди четвертой, простирая руку к Курильщику в позе Ленина на броневике, только кричит явно не восхваления социалистической революции, а что-то про имбецилов и косметичку, «стоящую дороже, чем ваши идиотские варёные мозги». Эти самые имбецилы (в чем-то Чёрный с ней даже согласен), сидят и трясутся, давя лыбу до ушей. Развлекается даже Сфинкс, который давно бы должен всю эту вакханалию пресечь. Курильщик сидит, скрючившись, так, что его лицо закрыто от взора Чёрного спиной Габи. Вожак псов немного пододвигается, и сердце у него как-то странно подпрыгивает. Курильщик не похож на себя: он напоминает скорее попугая, которого хорошенько вымочили в воде, так, что он теперь совсем не понимает, где находится и что вообще происходит. Чёрному становится не до смеха. Его замечают. Табаки машет Чёрному рукой, и Длинная ненадолго прерывает свою тираду, оборачиваясь. Блондин перехватывает обращенный к нему молящий взгляд Курильщика, и, не задумываясь, подходит к тому, хватает на руки и чинно удаляется из Четвёртой. Габи ошеломленно застывает — объект ругани буквально уплыл у неё из-под носа, и она даже не вставляет никакого обзывательства. Лорд присвистывает. Курильщик краснеет до корней волос, пока Чёрный несёт его в туалет — смывать шакалиный мейкап. — Чёрный, можно же было не так… радикально… У меня коляска есть! — Пока ты в коляску сел, она тебя съела бы, я видел, какая разъяренная была. — бурчит Чёрный слишком ворчливо от смущения. — А чего она так разоралась-то при виде меня? — наивно хлопая накрашенными ресницами, спрашивает Курильщик. Чёрный останавливается у раковины. — Ты разве не видел? — Не видел что? Чёрный указывает глазами в зеркало, и Курильщик, который был уверен, что краснеть ему дальше уже некуда, побивает все рекорды. Как же он ужасен. Как он мог не заметить — ведь ходил с этим позорищем все утро, да ещё удивлялся, чего это сегодня все так странно на него смотрят и улыбаются. Курильщику хочется провалиться сквозь землю, хочется, чтобы Чёрный его отпустил. Пусть лучше Курильщик полежит на туалетном полу, чем Чёрный ещё раз это увидит. — Эй, — тихо произносит Чёрный, и Курильщик чувствует, как мышцы держащих его рук напрягаются. Чёрный сажает его на край раковины, но Курильщик, не осознавая своих действий, продолжает стыдливо утыкаться тому в плечо до тех пор, пока не ощущает у себя на затылке волнующее тепло чужой руки. Тут только он отстраняется, очнувшись, и прикрывает лицо рукой. — Чёрный, отвернись, пожалуйста. Но Чёрный, игнорируя его просьбу, с силой отводит руку Курильщика от лица, смачивает свою в воде, и начинает попытки оттереть водостойкую косметику с незадачливой модели. Курильщик застывает, и кто-то свыше вдруг отключает все ощущения, кроме ощущений этих пальцев на лице. Мокрых, грубых и со следами чужой крови из носа. Почему же прикосновения так приятны и даже… волнующи? Курильщик пугается. В принципе, это его обычная реакция. Но сейчас он ощущает ещё и какой-то трепет. Сердце бьётся быстрее обычного, и перед глазами плывут воспоминания почти недельной давности о сырой коридорной ночи, спине и пальцах. Он так надеялся, что тогда это было всего лишь какое-то дурацкое, ошибочное наваждение, но стоило Чёрному оказаться рядом, и вновь это чувство распускается алыми цветами где-то внутри живота. — Не смывается, — пыхтит краснющий отчего-то Чёрный, продолжая, однако, бессмысленные попытки. Брови, щеки, подбородок… Несмотря на подтёки бездарного макияжа, Курильщик кажется почти космически красивым. «А губы ведь накрашены вполне неплохо, даже ровно» — мелькает мысль, и за ней к чужим губам устремляется и палец. «Это странно. Чертовски странно, должно быть, выглядит!» — они не знают, кому принадлежит эта мысль, наверное, им обоим она приходит одновременно. Ведь так бывает? Наверное, это потому, что их лица находятся слишком близко друг к другу — они влезли вдвоём под одну мысленную тучу, — Курильщик придумывал такие, когда был маленьким. Над людьми летает много-много малюсеньких невидимых туч, они проливаются мыслями в людские головы, как ливнем, и если оказаться совсем рядом, на две головы польёт один и тот же дождь. Эта туча какая-то ненормальная, потому что следующей каплей на них летит шальная мысль о поцелуе. Чёрный скользит языком по фиолетовой помаде и осторожно прижимается своими губами к чужим. Курильщик чувствует на талии знакомые тёплые руки, и туча, кажется, улетает восвояси, потому что мыслей не остаётся. Когда Курильщик отстраняется, его разбирает смех. Чёрному очень идёт фиолетовая помада. Он цепляется взглядом за эту прелестную фиолетовость, и замечает, что цвет вдруг мрачнеет. Тревожно синий постепенно выходит за пределы губ, лица Чёрного, и в конце концов поглощает все вокруг. Чёрного рядом больше нет. Только промозглый коридор его квартиры. Скрип коляски, часто бьющееся сердце и загнанное дыхание. Комната отца. Запах смерти. Знакомая, но от этого не менее ужасная картина — повесившийся отец. Эрик проснулся в холодном поту. Все счастливые сны всегда прерывались одним и тем же. На столе лежали шестерёнка и визитка Стервятника с адресом — дрожащая рука сжала их, и Эрик Циммерман начал очередной бездарный день.