Шестерёнки

Эрик не знал раньше, что напряжение можно ощущать как что-то материальное. Оно тысячей иголок покалывало пальцы и стальной рукой сжимало трепыхающееся сердце. Воздух вокруг отчего-то загустел, стал тянучим, как желе, и заставил Эрика задыхаться под своим, ниоткуда взявшимся, весом. Циммерману трудно было бы представить обитателей Дома вне Дома, однако белобрысый — Чёрный из сна — изумленно стоял перед ним совершенно реальный. С ним, кажется, было ещё хуже, чем с Эриком — наверное, его воздух обернулся вокруг парня давящими кирпичными стенами. Когда Эрик, кажется, готов был уже погибнуть под гнетом напряжения, тот выплюнул — и сразу разрушил наваждение: — Кто это? Я его не знаю. Сердце Эрика отчего-то обиженно трепыхнулось. — Какого черта ты меня сюда затащил? — продолжил атаку белобрысый. — Я ухожу. Молчание Стервятника послужило ему прощанием. *** Весь обратный путь Эрика настигали сотни вопросов. Связь Стервятника с Домом неоспорима. Иначе откуда бы он взял Чёрного (Эрик уже привык называть его так, и не задумывался о правдивости этой клички)? И главное — рассказал ли ему Стервятник о странном Эриковом сне? От одной мысли об этом щеки грозились нагреться до температуры кипения. Интересно, как это — когда закипают щеки?.. После визита Чёрного рассказать Стервятнику ещё и о треклятом сне с косметикой было бы выше Эриковых сил, так что он поспешно оставил в черноманикюрной руке деньги и уехал, пробормотав какие-то бредовые объяснения. Уже в квартире он с удивлением вытащил из кармана коричневую книжицу. Некоторое время любопытство боролось с моральными принципами, но решив, что в его стране читать без разрешения чужие записи ненамного аморальнее, чем целоваться с накачанным белобрысым парнем (пусть и во сне), Эрик решительно отвернул двумя пальцами мягкую обложку и вгляделся в витиеватые чернильные буквы: Дневник птицы Запись 1 Чумных дохляков больше нет. Я не буду вдаваться в подробности и разбирать по косточкам это решение — не мне заниматься критикой вышестоящих. Слепой перемешал весь наш котёл огромной ложкой и поставил существующий порядок с ног на уши. Расстановка сил сменена: представляю, как будет недоволен Волк, когда вернется из Могильника. Фактически, у нас произошёл самый настоящий переворот. Мы с Максом и Красавицей живём теперь в одной из бывших Хламовных комнат. Слепец повесил на нас, кроме самой смирной части хламовных и певчих (оттого нас и прозвали птицами) Слона и ещё пару неразумных. Я не возмущался — самых трудных он взял к себе в Четвертую. Мне не спится из-за другого: почему я? Да, мы с Максом — единственные, кому в гнездовище может довериться Слепой, но было ясно сказано: не Макс. Все бразды правления вложены в мои руки. Но мы все делаем вместе. Он боится разногласий? Мы одинаково мыслим — сиамцы не дерутся за власть. Мы могли быть вожаками вместе, вместе принимать решения. Почему?.. Начальство не критикуют. Далее шла страница, на которую излили слова, но потом зачем-то замарали их непроходимой чернотой чернил, так, что нельзя было разобрать ничего. Пояснение снизу гласило: Это писал Макс. Мы всегда пишем в одном дневнике. Но его сильно задело моё назначение вожаком — «Раз ты у нас теперь такой важный, нечего мне марать твои манифесты своими смертными каракулями.» Он всегда был вредным. Запись 2 Прошло несколько дней — я не могу записать точнее — хоть здесь и не живёт Табаки, в Гнездовище тоже не особо интересуются временем — это какая-то общая привычка. Птичкам хватает окна и примерного определения времени года — например, сейчас на излёте осень. В расселении Чумных дохляков есть очевидные плюсы: хоть Слон все так же иногда жуёт фикусы, а Красавица, как по расписанию, пять раз в неделю сбивает неуклюжими локтями хрупкие горшки с цветами, отчего весь пол у нас усыпан землёй и удобрениями, все же здесь никто не против растений. Гнездовище постепенно превращается в локальные джунгли, а птички дивятся свисающим со всех сторон огромным монстерным листьям. Кстати, о птичках: я однозначно погорячился, решив, что в управлении стаей не будет ничего сложного. Они, конечно, не бунтуют — меня назначил сам Слепой, куда им против него, — но не слышат. Не хотят услышать многих моих указаний. Они дурашливы, сварливы и глупы. Похотливы. Они жаждут лишь набивать животы и развлекаться, сборище быдловатых, наглых и неуважающих уродов. Я хотел поделиться с Максом — вместе мы бы что-нибудь придумали, но он дуется до сих пор. Я предлагал ему управлять Гнездовищем вместе — он легко бы завоевал их уважение, не то что я, — но ему до зарезу необходимо официальное признание Слепого. Часто, когда я тону в птичьей недалёкости, пытаясь смастерить для них плот из чего только попадётся — вышивания, книжек, занятий по биологии, — он просто отворачивается, делая вид, что проблемы не существует — Крысы, мол, живут как-то и без этого. Хотя я уверен: он чуть ли не лучше меня понимает, как сладко живётся Рыжему с его хамлом, и почему я пытаюсь не допустить того же. Запись 3 Мои посадки почти полностью заслонили большое окно, выходящее во двор, и жидкий снежный свет едва пробивается из-за толстых, здоровых листьев. Птички нанесли откуда-то из собственных запасов фонариков и настольных ламп — и теперь в Гнездовище почти невозможно определить время — всегда под прожилками листьев светит с десяток маленьких электрических солнц. Главное достижение за прошедшую неделю: я отучил птичек от ругани вблизи цветов (они от этого хуже растут) и приучил говорить в комнате шепотом — теперь почти всегда в Гнездовище стоит шелестящая тишина. Они привыкли ко мне, и, видимо, у них в крови записан подсознательный трепет перед тем, кто назовёт себя вожаком — и первое время они ещё сопротивлялись, но теперь успокоились, и их смиренные головы тихо сопят под моими ногами, старательно вышивая крестиком по бесконечным белым простыням. А может, подействовало то, что я смотрю теперь на них сверху вниз — на мою унизительную просьбу «пожалуйста, что-нибудь, повышаюшее статус», летуны отреагировали весьма оригинально — они решили сделать повыше самого меня, и притащили из наружности уродливую стремянку, что высится теперь горделиво среди моего зелёного царства. Макс пытался залезть туда, и под дружный гогот птиц поздоровался коленкой с обсыпанным землёй полом. Он довольно сильно поранился, но отказался от помощи и озлобленно ушёл, оставив нам кровавое пятно на полу посреди комнаты. Запись 4 С последней записи солнце поднялось над двором шесть раз, значит, прошло шесть дней. Когда я прикасаюсь к Максу, он странно дёргается и корчится, как будто бы я окатил его из ведра холодной водой, а не легонько тронул за руку. Он все ещё дуется и огрызается, поэтому я не обращал на симптомы внимания, списывая их на простую сиамскую вредность. Однако вчера мы ходили в Четвёртую, и когда Табаки взбрело в голову включить яркий свет, Макса прошибла такая судорога, что мне стало страшно. Когда я хотел с ним об этом поговорить, он стал яростно откусывать кончики у всех моих вопросов и сказал, что ни за что не пойдёт в Могильник. Запись 5 На четвертую ночь от последней записи я всерьёз забеспокоился. Когда гнездовище валялось и сопело в глубине ночи, я проснулся. Ногу как будто прошибло током, но в этой боли не было ничего необычного, она была старой знакомой. Чтобы не перепугать птичек судорожными стонами, я беззвучно поднялся и нашарил на полу старый фонарик. Его умирающий свет выхватил мирно храпящего Слона, дергающегося во сне Красавицу и тихо подполз к лицу Макса. И наткнулся на звериный оскал. Такой я видел только в фильмах ужасов — там так же: ночь, какая-то гадкая нервность витает в воздухе — и вот герой натыкается на очередного подкроватного монстра. Но Макс‐то не монстр! Первой моей мыслью было — убежать. Потом — кричать. Так всегда и поступали красотки в ужастиках — бегут, вопят и совсем не думают; но я взял себя в руки и пошёл дальше тропою размышлений. Должно было исчезнуть что-то одно: оскал или страх. Оскал не спешил сходить с Максового лица, так что я запихал страх поглубже в глотку и подошёл к брату. Его лицо было испещрено капельками пота. — Макс, — шепотом я скомкал и бросил на пол остатки тишины. Нога протестовала, но я опустился на колени возле постели брата и приблизил фонарик к самому его лицу. Он открыл глаза, и желтоватое тело тут же скрутила страшная судорога. Она была дольше всех тех, что мучали его несколько дней: Макс дергал руками, ногами, головой и корчил страшные гримасы. Я услышал, как крик зарождается в его горле; я готов поклясться, что видел, как боль выходила из его узкогубого рта вместе с громкими криками. *** Я никогда не видел, чтобы на лице Табаки селилось сразу так много морщин. Это отнюдь не внушало надежды. Прозвучал очередной Максов стон, недовольный светом, и, не в силах больше пытать его, я выключил фонарик. — Может, поможет настойка на скорпионе? — понадеялась темнота голосом сонного Шакала. Пять минут назад я как полоумный ворвался в Четвёртую, потому что по медицинской части больше всех доверяю Табаки — может, странноватый выбор, но не к паукам же бежать. Тем более Макс от их помощи принципиально отказывается. С другой стороны от меня слился со стеной Слепой. Его я не звал, он сам выразил желание пойти и одним своим взглядом выгнал из гнездовища всех птичек, что сонно и недовольно толклись теперь в коридоре. — Давай на скорпионе, — прошелестел я. Хуже не будет. Макс протянул в спокойствии до утра, а потом начал задыхаться. Когда его увозили пауки, между мучительными судорогами и попытками вздохнуть он выкашлял мне в лицо: — Предатель. Запись 6 С приходом беспокойства в гладкую гнездовищную жизнь я стал, кажется, понимать, из-за чего Табаки недолюбливает время. Когда все хорошо — оно летит быстро и незаметно, не влияя на жизнь почти никак, высыпается сквозь пальцы невесомым, безразличным и бесполезным песком. Но стоит случится о ж и д а н и ю — и каждая минута проезжается по душе многотонным прессом, сплющивая оставшиеся от прежней жизни изжёванные нервы. «Они должны ведь когда-нибудь закончится, а из Могильника все ещё нет вестей.» — вилась около меня назойливая мысль, пока я переживал очередное ночное свидание с болью на тёмном перекресточном диване. Как будто унюхав мои расхлябанные чувства, рядом появился Слепой. Откуда бы ему взяться? Не удивлюсь, если когда-нибудь окажется, что он на самом деле — лишь кусок отштукатуренной белой стенки. Вожак оплыл на диван, и костлявые пальцы протянули мне сигарету. — Я был в Могильнике. — он никогда не ходил вокруг да около. Я напрягся, ожидая приговора, и тот последовал: — Максу твоему недолго осталось. Внутри меня что-то тихо звякнуло и оборвалось. — Есть способ его спасти. Всех мои чувства обратились к Слепому. — Я уведу его на Изнанку. — огонёк зажигалки стал отражением огонька надежды в моей душе. — Там все здоровы. Но нужно действовать быстро. Что-то маленькое и горькое в уголке сознания мешало мне обрадоваться. Я хорошенько порылся в размышлениях: — Получается, он никогда не вернётся? — Только услышав это от себя самого, я осознал. — Нет. — равнодушно прошелестел Слепец. Но ты же прыгун, будешь его навещать. — и он пожал плечами. — Я хочу попрощаться с ним! — отчаянно крикнул я в пустоту, откуда Слепой уже исчез. Запись 7 Маленький изнаночный городок совсем не изменился. Неделя бесплодных попыток умилостивить Дом — и вот я здесь. Я нашёл его не сразу. Сначала заглянул в придорожное кафе, маленький театр, на автомойку. В конце концов я нашёл Макса в ночлежке для нищих — так себе результат. Среди грязных попрошаек я не сразу его узнал — потому что он был теперь одним из них. Макс лежал на проеденом клопами матрасе, апатично уставившись в засаленный потолок. Не было гримас, судорог и пота — лишь молчаливое отрицание окружающей действительности, но оно показалось мне гораздо более страшной бедой. — Еле нашёл тебя, — аккуратно положил я перед ним, как извинение, но он не реагировал. Тогда я решил оправдаться: — Если бы я не сдал тебя паукам, ты бы умер. Ты задыхался. — Ты мне не это объясни. Ты скажи, как так получилось, что ты отдал меня Слепому на полное содержание? — Ты бы умер иначе. — прошептал я. Его жёлтое лицо с воспаленными глазами прорезала злая усмешка: — Вот спасибо. Прямо спас. Я же тут просто радуюсь жизни, сейчас в штаны наложу от счастья. — выплюнул он. — Я же здесь не валяюсь в грязи, у меня живот не прилипает к рёбрам от голода, я не мёрзну, меня не пытаются убить, отобрав последние деньги, я не скучаю… — он отвернулся к стене, и я услышал то, чего боялся больше всего: — Лучше бы дал умереть спокойно. Запись 8 Сегодня утром меня осенило. Когда, казалось бы, все было потеряно и все возможные обстоятельства сложились не в мою пользу, я проснулся в гнездовище, держа в зубах готовое решение своей задачки. К Четвёртой я летел, как на крыльях. Шакал сидел там совсем один — как по заказу! Он глянул на меня изумленно. Неужели я так редко улыбаюсь, что люди вокруг воспринимают это как какое-то удивительное событие? — Ты не больной, случаем? — поинтересовался он и шлепнул потную ладошку на мой лоб. — Мне нужно перо! — выпалил я. Табаки остолбенел. — Я знаю, знаю, что это ты. Не притворяйся. — заговорил я уже увереннее, не знаю, почему, но мне показалось, что он не сможет отказать. Не сумеет. — Мне нужно вернуть Макса. Здорового Макса, понимаешь? Только так я могу привести его обратно. Я… Мою вдохновенную тираду прервало тихое «нет». — Почему? — в голове моей взорвалось что-то очень яркое, и затопило все внезапной злостью. — Почему ты не хочешь этого сделать? Ты же можешь! Ты просто не хочешь! Жизнь Макса не должна зависеть от чьего-то желания, это неправильно, это нечестно! — Кажется, я кричал, но мне все равно чудилось, что он не слышит меня, он удаляется от меня, я говорю недостаточно громко. — Вот видишь — ты сам это сказал. — спокойной ответил Табаки. — Жизнь человека не должна зависеть от чьего-то желания. Мы можем пытаться исправить или починить. Но переделать… — он по-старчески покачал головой, так, как не качает головой Шакал. Я не смирюсь. Я не сдамся. Если он не хочет отдавать чужую жизнь по-хорошему, я выкраду у него шанс для Макса. Курильщик ошарашенно перевернул изжеванную страницу. Следующая бросила в него единственное слово: и з г н а н