Шестерёнки

Записи обрывались. Дневник не был исписан полностью. После записи об изгнании шли белые, помятые страницы, красноречивые в своём молчании. Книжицу надо было вернуть — Эрик вовсе не желал хранить у себя под боком чужие страдания. Тем более, он не мог бросить нераспутанным этот клубок. Стервятник, странная дама, белобрысый герой смущающих снов грозились довести Эрика до сумасшествия, если он немедленно со всем не разберётся. Так что следующим утром Циммерман попрощался с отцом и решительно выехал из Дома. Молясь, чтобы Стервятник был на этот раз на месте, Эрик постучал в дубовые двери. Его молитва была услышана: дверь открыл бывший вожак птиц, и Циммерман выдохнул, потому что встречаться со страшной родственницей Стервятника отнюдь не входило в его планы. — Знал, что ты придёшь. — прошелестел тихий голос. — Заезжай. Пока Эрик ехал к уже знакомой зеленолистой комнате, его ошарашила внезапная мысль: — А этот… Ну, блондин. Он случайно не тут? — колясочник сам не знал, какой ответ хочет услышать. Стервятник усмехнулся: — Нет его здесь. А что, понравился? Эрик покраснел. Давно уже понравился, если честно. — Стервятник, — тишину спящих растений прервал дрожащий от волнения голос Циммермана, как только они вошли в комнату. — Я тут в прошлый раз, когда приходил, случайно у тебя нашёл вот это. — Эрик быстро протянул птице дневник и отвернулся. — Я там, ну, понимаешь, случайно открыл… Честно, случайно, ну и прочитал… Немножко… Всё. Стервятник нахмурился, принимая книжицу и подцепляя обложку костлявыми пальцами. Вгляделся — по лицу пробежала тень узнавания. — Ты где вообще это взял? — произнёс он спокойно, но Эрику всё равно стало не по себе. — В коридоре под диваном валялся. — прошептал он, скукоживаясь под взглядом напротив. Стервятник кинул дневник на маленький столик, опустился в оплетённое зеленью кресло, и между тонкими пальцами поселилась сигара: — Хорошо, я всё равно собирался рассказать. Так даже лучше — часть сведений ты уже получил без моего вмешательства, — Эрик снова покраснел. Стервятник вздохнул. Видно было, что ему нелегко даются откровения. Он по-птичьи резко повернул горбоносую голову и вспорхнул с кресла, чтобы вытянуть из-за кустов уже знакомую Эрику бутылочку янтарной жидкости. — Меня изгнали два года назад. — он жадно хлебнул из горлышка, лишившегося своей пробочной шапки. — С тех пор я гнию здесь, в этой дыре, которая называется моим домом лишь потому, что здесь обитает моя сумасшедшая бабка. Думаешь, мне нравится? — он со стуком подарил бутыль полу и агрессивно выпрямился в кресле. — Вовсе нет. Думаешь, я не мечтаю вернутся? Думаешь, я не скучаю по Максу каждый бессмысленный день? Я ведь могу попасть к нему только оттуда, из Дома. Когда меня изгнали, я, конечно, опешил, но только через некоторое время понял, что на самом деле они у меня отняли. Я скорблю не по стенам, не по птичкам, не по песням, нет. Они отняли у меня брата. Я даже не знаю, что с ним сейчас. На Изнанке время идёт по-другому. Возможно, Макс уже дряхлый, умудренный опытом старик, возможно, он уже даже и не помнит меня… Стервятник замолчал, и Эрик с изумлением заметил, как слеза оставляет длинный мокрый хвост на его лице. Однако горбоносый продолжил спустя минуту вязкого молчания: — Я был раздавлен. Всю свою жизнь я жил с ним. Хоть физически мы были разделены, душевно-то оставались неделимы — я не знаю более близкого родства; я засыпал с Максом, просыпался с ним; мы вместе ели, гуляли, даже до туалета ходили вместе — нас задирали, так что мы боялись ходить поодиночке. У нас были общие проблемы, общие знания, общее детство. Жизнь была общая. Если честно, когда ты все время живёшь с кем-то, начинаешь делить с ним абсолютно все. У него осталась половинка моей души, а жизнь с половинчатой душою, наверное, хуже, чем без души совсем. Конечно же, я мечтал вернуться в Дом. Ты уже понял, ради чего. У меня уже не было цели что-то изменить, я мечтал только увидеть его, поговорить, а может и забрать кусок души, чтобы стать целым, нормальным, таким, как все. Я часто слонялся около Дома, но, конечно, безрезультатно. Я теперь был наружный, значит для них — никто. Пыль. Пустое место. И вот один раз, плетясь из прогулки по надеждам в ненавистное «домой», сюда, я и увидел тебя. Ты, быть может, не замечаешь, но Дом помечает своих. Он метит, даже если ты был там совсем недолгое время. От тебя так нестерпимо пахло Домом, что я не удержался. Прости, если напугал. После этого я ходил в тревожном волнении: конечно, не придёт, в Наружном мире так дела не делаются. Но ты всё же приехал, значит, в тебе больше Дома, чем на первый взгляд. Из твоего рассказа я узнал Чёрного. Это ничего мне не давало, но после беседы я вдвое воодушевлённей стал слонятся вокруг Дома. И спустя какую-то неделю Боги даровали мне чудо. Ну, не совсем чудо. — Стервятник усмехнулся потресканными губами. — Всего лишь Чёрного. Неизвестно, кто из нас больше удивился, но я не собирался упускать ни малейшего шанса — для начала я потащил его сюда, чтобы рассказать все в сосредоточенной обстановке. Пока мы шли, я успел только ввернуть в его ошалевшее лицо: «Я знаю кое-кого, кого ты мечтаешь увидеть». — Почему ты так решил? Ну, что он мечтает меня видеть? — Я наугад брякнул. Он же тебя видел когда-то. Я вообще с изгнания все делаю наугад. Похоже, Макс захапал ту половину моей души, что отвечала за логическое мышление. Эрик поразился. Стервятник никогда ещё при нем не шутил, и Циммерман сомневался, что тот вообще способен на это — уж слишком мрачный. Тем более, меньше получаса назад он всерьёз плакал. Стервятник поднял бровь: — А что, он правда мечтает? Эрик потупился. Он не знал даже настоящего имени этого Чёрного, откуда ему было знать, о чём тот мечтает?.. — Я думал попросить его провести меня в Дом за встречу с тобой, но он, кажется, не испытывает особой благодарности. — тихо закончил Стервятник и наклонил голову, теребя лист монстеры. Тишину откровения вдруг расколол телефонный звонок. Это было так неуместно в готической обстановке птичьего замка, что оба собеседника вздрогнули. Известие, полученное Эриком с другого конца телефонной связи, было так же несочетаемо с вежливым и приветливым женским голосом, которым оно было сообщено. Эрик скомканно простился с бывшим вожаком птиц и покинул его логово. *** От городской больницы веяло безнадёжностью. Пустые коридоры, упакованные в грязные жёлтые стены, напоминали декорации к фильмам ужасов. Откуда-то выползла седая старушка-дежурная, и, посмотрев на колясочного Эрика сверху вниз, проскрипела: — Приёмное отделение в другом корпусе. — Я не в приёмное, — сердито ответил Эрик. — Я к отцу. Его сегодня привезли на скорой. Старуха вздохнула, явно не желая выполнять свою работу, но все же бросила в Циммермана засаленным белым халатом и номером нужной палаты. Палата выглядела ненамного веселее, чем остальная часть больницы, но здесь хотя бы стены не утратили своей белизны. Отец лежал один. Эрик странной виновато-осуждающей смесью подъехал к кровати отца и уставился в неподвижную спину. Иные стены в Доме говорили меньше, чем этот красноречивый затылок. Дежурная старуха всё же прошаркала в палату и решила выполнить свои обязанности. А может, ей просто хотелось с кем-то поговорить: — Надрался, грусть-тоска одолела, вот и порезался. — Чувство такта у неё, судя по всему, было напрочь отбито. — Такой взрослый мужчина, и занимается непонятно чем! — кинула старуха в виноватую спину. Эрик подумал, что она уже, кажется, превысила свои полномочия, но дежурная останавливаться не собиралась: — Только двери закрыть забыл. Соседка зашла за сахаром — за что девочке такое! — старуха возвела глаза к потолку. — ох, ах, и вызвала скорую. А нам спасай! — Седовласая просверлила пристыженный затылок испепеляющим взглядом и хотела было снова завести свою шарманку, но Эрик набрался духу: — Спасибо, больше ничего не надо говорить. Мы тут наедине побудем. Дежурная обиделась на него взглядом исподлобья, но всё-таки удалилась восвояси. Эрик глубоко вздохнул. Что говорить? Как он должен себя чувствовать? Отец пытался покончить с собой — наверное, Эрик должен испытывать ужас или горе, но он лишь бился в непонимании. Непонимании себя. Отца. Их отношений. Он ведь совсем не знал этого человека, даром что жил с ним под одной крышей. Спустя время он выдавил: — Почему? Спина зашевелилась — лёд треснул. Отец повернул спитую голову: — Ты правда хочешь знать? Что за дурацкие вопросы? Разве то, что Эрик сейчас здесь — недостаточно красноречивый ответ? — Хочу. Отец вздохнул и повернулся. Эрик ужаснулся мешкам под глазами, но ещё больше — самим глазам. Совершенно безжизненным. В них пробежала искорка мысли: — Не знаю, с чего начать. Слишком долго придётся рассказывать. Забытая невидимая сила заставила Эрика поощрительно кивнуть. Выкладывай всё, отец. — Ты не знаешь, но я давно думал об этом. Я даже хотел повеситься. Эрик вздрогнул. Коридор. Висельник. Пустота. Его кошмары были недалеки от правды? Снова: — Но почему? — Причин много. Но основная — вина затопила меня. Знаешь, сын, я не такой уж и безгрешный человек. Возможно, ты догадываешься — мать ушла от нас не просто так. Я вижу, и ты меня не переубедишь, — в этом виноват лишь я, и никто другой. Я был неудобен, зол, эгоистичен, — был недостоин её. Но это ещё не конец. Ведь у меня оставался ты. Я мог исправиться ради тебя. Мог воспитать тебя хорошим человеком, но я лишь отнял у тебя детство — оно прошло в серых четырёх стенах лишь из-за того, что ты был калекой, не так ли? Прости меня. Я осточертел сам себе. Неудачи окружали меня: когда я приходил домой, я видел не счастливую семью, а пустоту и маленького мальчика, который не был здоровым. В этом я тоже чувствовал свою вину. Ты был живым укором мне, и я сделал то, чего никогда себе не прощу — отдал тебя. Предал тебя. Наперекор надежде, с твоим отсутствием желанное облегчение никак не приходило. Я мучался с каждым днем всё больше — меня съели вина и отвращение к себе. Я думаю, вино специально назвали так — оно создано для того, чтобы топить в нём вину. Ничего не выходило. И я решил: или заслужу твоё прощение, или повешусь. Моё счастье, что у тебя за рёбрами не камень — ты согласился вернутся домой. Я думал, все изменится, но я не знал, с чего начать. Я вдруг увидел, что ты взрослый. Вдруг время пронеслось у меня перед глазами и выбило почву из-под ног. Я старик. Я тебе не нужен — ты самодостаточный человек, выросший вдали от отца, который был рядом. У меня нет больше ничего, кроме вины и чувства собственного ничтожества. Мне незачем больше жить — меня поглотила серость. Прости меня за всё. Дай мне умереть. В глазах стояли слёзы. Эрик посмотрел на отца. Тот размывался. Стирался, уходил, впитывался в атмосферу. — Нет! — неожиданно даже для самого себя закричал он. — Это нечестно! Ты всегда уходил, когда был мне нужен: работа, прогулка, сон… — не уходи хотя бы сейчас. — крик перешел в молящий шёпот. — Ты ошибаешься, когда думаешь, что не нужен. Никогда не поздно. Никогда не поздно… — Эрик почувствовал, что захлебывается в слезах, и обнял отца, стараясь схватить и удержать, зарытся в одеяло, укрывавшее грудь, и дальше, через рёбра, прямо в сердце, которое оглушительно билось.